Идеология США. Циклы американской истории

Война с Мексикой, добавил вскоре Полк, «подтверждает, вне всякого сомнения, что народная представительная форма правления способна справиться с любыми чрезвычайными обстоятельствами». Через шестьдесят лет после принятия Конституции Захария Тейлор провозгласил устройство Соединенных Штатов Америки «самой стабильной и устойчивой формой государственного правления на земле».

Как объяснить этот растущий оптимизм? Частично это была дань признания, достаточно обоснованная, тому, что США выжили; частично – ура-патриотизм и тщеславие, органически присущие нарождающемуся национализму.

Частично это также, несомненно, был призыв, содержащий упрек; не будем отбрасывать то, чего достигли с таким трудом, поскольку президенты того периода, должно быть, нутром чувствовали, что американскому эксперименту предстоит тяжелейшее внутреннее испытание. Никто не понимал опасности более глубоко, чем молодой человек, выступавший в 1838 г. в молодежном лицее в Спрингфилде, штат Иллинойс, с докладом «Сохранение наших политических институтов». В течение более чем половины столетия, сказал Авраам Линкольн, Америку представляли «как эксперимент с неясным результатом; теперь его считают успешным». Но в успехе таятся опасности для него самого: «Когда добыча в руках, кончается удовольствие от охоты». По мере того как память о революции стирается, столпы храма свободы рушатся. «Этот храм обязательно рухнет, если мы… не заменим их новыми столпами, вытесанными из твердого камня здравого рассудка».

Убеждение в том, что в жизни нет ничего гарантированного, было характерно для президентства Линкольна – именно оно и объясняет его величие. В его первом послании конгрессу был поставлен вопрос, присуща ли всем республикам «врожденная и неизлечимая слабость».

В речи, произнесенной на кладбище в Геттисберге, он охарактеризовал великую гражданскую войну как «испытание» на предмет того, может ли какая-либо нация, рожденная свободной и верящая в то, что все люди сотворены равными, «быть долговечной».

V

В ранний период республики доминирующей была идея о том, что Америка – это эксперимент, предпринятый вопреки истории, чреватый риском, проблематичный по результатам. Но начала проявляться и контртрадиция. И, как показывает растущий оптимизм сменявшихся президентов, она проявлялась по нарастающей. Контртрадиция также имела свои корни в этической системе кальвинизма.

Исторически христианство включало в себя две непримиримые идеи: что все люди близки, непосредственно соотносятся с Богом и что некоторые из них более близки к нему, чем другие. Вначале, как Кальвин записал в своих «Институциях», Бог «избрал евреев в качестве своего собственного стада»; «обещание спасения… касалось только евреев до того момента, пока стена не была разрушена».

Затем, когда произошло то, что Джонатан Эдвардс назвал «отменой особой божьей заботы о евреях», стена «была разрушена, чтобы открыть путь для более широкого успеха Евангелия». С тех пор избранные люди являлись как бы отобранными из общего числа и отличными от грешников. Со временем идея о святых, которых можно отождествлять с историей, растворилась в трансцендентальное постисторического Града Божьего.

Таким образом, св. Августин заложил наряду с «провиденческой историей», историей подъема и упадка мирских сообществ, идею «истории спасения» – о путешествии избранных к спасению за пределы истории. В том веке, когда кальвинисты отправились в Новую Англию, можно было также наблюдать примитивный апокалиптический фанатизм, присущий первым христианам. Колонисты в Новой Англии ощущали себя покинувшими родной дом и очаг по призыву свыше для того, чтобы претерпеть невообразимые лишения и испытания в стране, полной опасностей. Почему они полагали, что призвал их некто важный и по важным причинам? Страдания сами по себе казались им доказательством их некой роли в истории спасения. «Бог заповедал своим людям, – говорил Инкрис Мэзер, – что освященные свыше муки будут их уделом… Обычный способ божественного Провидения – величайшим страданием подготовить к величайшему снисхождению… Вне сомнения, Иисус Христос особенно расположен к этому месту и к этому народу».

Они не только являлись, по словам Джона Уинтропа, как бы «градом на холме», с устремленными к нему взорами всех людей. Дело представлялось так, будто в Новую Англию их послало, по выражению Эдварда Джонсона, чудотворное Провидение, ибо «это то место, где Господь сотворит новое небо и новую землю». «Бог Иисус» вознамерился «сделать своих воинов Новой Англии подлинным чудом этого века». Натаниэль Готорн поведал нам, что в последней проповеди преподобного Артура Диммесдэйла речь шла о «соотношении между божеством и человеческими сообществами, причем особо говорилось о Новой Англии, которую они насаждают здесь, в диком краю». Но там, где еврейские пророки предвидели крушение своей страны, Диммесдэйл поставил своей задачей «предсказать высокую и благородную судьбу для вновь собравшихся людей Господа». Великий Эдвардс пришел к заключению, что «самая последняя славная эпоха начнется, вероятно, в Америке».

Такое геополитическое уточнение того, где наступит последнее счастливое тысячелетие перед концом света, такое отождествление Нового Иерусалима с конкретным местом и народом было редким даже во времена религиозного фанатизма с его предчувствием Судного дня. «То, что в Англии, Голландии, Германии и Женеве, – писал Сэквэн Бэркович, – было априори антитезисом (святость и государственность), в Америке стало сдвоенным столпом уникальной федеральной эсхатологии». Ибо старый мир погряз в несправедливости – еще один позорный эпизод в длинной цепи позора «провиденческой истории».

Тот факт, что Бог хранил от людей Америку так долго – до тех пор пока Реформация не очистила церковь, пока изобретение книгопечатания не распространило Священное писание среди народа, – свидетельствовал о том, что он оберегал эту новую землю для некоего высшего проявления своей благодати. Говоря словами Уинтропа, Бог, повергнув перед нашими глазами все другие церкви, оставил Америку для тех, кого он наметил избавить от своей всеобщей кары, так же как он однажды послал ковчег для спасения Ноя. Эта новая земля наверняка составная часть, возможно и наивысшее проявление истории спасения. Америка реальное воплощение божественного пророчества.

Обещание спасения, похоже, было переадресовано от евреев к американским колонистам. В XVIII в. это положение, как и идея первородного греха, претерпело процесс секуляризации. Читая в канун революции клубу бостонских адвокатов свою «Диссертацию о каноническом и федеральном праве», Джон Адамс увлекся и произнес широко известную риторическую фразу: «Я всегда с благоговением рассматриваю образование Америки как открытие поля деятельности и замысла Провидения для просвещения невежественных и освобождения порабощенной части человечества повсюду на Земле». Поразмыслив, Адамс раскаялся в таком проявлении чувств и перед публикацией документа удалил эту фразу. К началу 80-х годов XVIII в. он пришел к выводу, что «американцы не имеют какого-либо особого предначертания, а их характер такой же, как и у других». Однако Джон Куинси Адамс ухватился за мысль, от которой отказался его отец: «Кто же теперь не видит, что осуществление этого великого дела совершенно не может быть поставлено под сомнение?» А сын Дж. К. Адамса, Чарлз Фрэнсис Адамс, назвал подчеркнутую его дедом фразу «наиболее достойной запоминания».

VI

Обретенная независимость придала новый статус теории Америки как «избранной нации» (Беркович) или «нации-искупительницы» (Э. Л. Тьювсон), которой Всевышний доверил задачу нести свой свет погрязшему в грехах миру.

Преподобный Тимоти Дуайт, внук Джонатана Эдвардса, назвал американцев «этой избранной расой». «Божья благодать в отношении Новой Англии, – писала Гарриет Бичер-Стоу, дочь священника и жена священника, – это предвещение славного будущего Соединенных Штатов, призванных нести свет свободы и религии по всей земле и вплоть до великого Судного дня, когда кончатся войны и весь мир, освобожденный от гнета зла, найдет радость в свете Господа».

Патриотический пыл распространял далеко за рамки евангелической общины идею об американцах как избранном народе, на который возложена священная миссия. Джефферсон считал, что на государственной печати США должны быть изображены чада израилевы, ведомые столпом света. «Здесь заново будет рай расцветать…» – писал Филип Френо, одним из первых утверждая миф об американской невинности.

«Мы, американцы, – писал юный Герман Мелвилл, – особые, избранные люди, мы – Израиль нашего времени; мы несем ковчег свобод миру… Бог предопределил, а человечество ожидает, что мы свершим нечто великое; и это великое мы ощущаем в своих душах. Остальные нации должны вскоре оказаться позади нас… Мы достаточно долго скептически относились к себе и сомневались, действительно ли пришел политический мессия. Но он пришел в нас».

Вера в то, что американцы избранный народ, не подразумевала уверенного и спокойного продвижения к спасению. Как это вполне ясно было из Библии, избранный народ подвергался суровейшим испытаниям и принимал на себя тягчайшее бремя. Соперничавшие теории – Америка как эксперимент, Америка как судьба – подтверждали, таким образом, веру в процесс испытания. Но согласно одной из них, проверку проходила деятельность, а согласно другой – религиозная вера. Таким образом, Линкольн и г-жа Стоу, исходя из разных постулатов, сходились во взглядах на Гражданскую войну и божественное предопределение. «Теперь, когда Господь поверг рабство на смерть, – писал в 1865 г. брат г-жи Стоу, Эдвард, – он открыл путь к спасению и освящению всей нашей социальной системы».