Последняя смена

Максим закрыл книжку. На полке возле окна стояла фотография двух братьев у озера. Младший, Игорь, смеялся; Максим на снимке смотрел в сторону, словно уже тогда не хотел участвовать в чужой затее.

— Он в последний разговор спросил, помню ли я, где работал наш отец, — сказал Максим. — Отец слесарил в депо. Игорь интересовался, не знаю ли я старого мастера по фамилии Пахомов. Я сказал, что не знаю. Он рассердился. А потом попросил не приезжать.

— Вы об этом следователю говорили?

— Сказал, что мы поссорились. Про мастера забыл.

Вера не попросила его восстановить разговор дословно. Память после утраты становится опасно послушной: хочется заменить обрывки тем, что теперь кажется важным. Она предложила Максиму написать от руки то, в чём он уверен, и отдельно отметить детали, которые всплыли позже.

По дороге в редакцию Вера позвонила Ковалёву.

— У брата погибшего есть запись с номером прибора. Передавать вам скан?

— Лучше пусть официально приобщат к материалам. Мне скажите только, с кем согласовать передачу.

— Вы правда думаете, что они примут?

— Принять — не значит признать доказанным. Но если бумага останется только у журналистки, потом неизбежно начнут спорить, откуда она взялась.

Вера убрала телефон. Она впервые за день подумала не о заголовке. Ей предстояло сделать скучную работу: описать происхождение каждой бумаги, поговорить с людьми, которые могут не захотеть разговаривать, и выдержать разницу между подозрением и обвинением.

Ещё при одной встрече Вера попросила Максима показать не только записи Игоря, но и конверт, в котором тот прислал документы. Конверт лежал под книгами на подоконнике. Почтовый штемпель был размыт дождём, зато в углу сохранился номер отделения.

— Он прислал это за неделю до смерти, — сказал Максим. — Позвонил и велел не открывать. Сказал: если спросит — отдать обратно, если не спросит — забыть.

— А теперь вы открыли.

— Теперь он уже не спросит.

Максим осторожно вынул из конверта не флешку и не разоблачительную записку, а копию обычного акта: четыре строчки оборудования, дата, печать. На полях карандашом было написано: «проверить фактическое наличие». Вера почувствовала разочарование и сразу устыдилась его.

— Игорь всегда так делал? — спросила она.

— Что именно?

— Не утверждал, пока не проверил.

Максим помолчал.

— В школе он однажды увидел, как учительница обвинила мальчишку в краже. Все подтвердили, потому что мальчишка был задирой. А Игорь сказал, что видел его в другом месте. Учительница выгнала их обоих из класса. Потом кошелёк нашли в шкафу. Он до вечера ходил довольный, а ночью плакал, потому что боялся, что отцу сообщат.

Вера невольно улыбнулась.

— Вы поэтому храните его бумаги?

— Я храню, потому что больше почти ничего не осталось. — Максим осторожно убрал акт обратно. — И ещё потому, что боюсь однажды сказать про него что-нибудь удобное, чего он не делал.

Вера попросила разрешения передать сведения следствию через адвоката и записала точное происхождение документа. У выхода Максим окликнул её:

— Вы ведь не напишете, что он заранее знал, кто убийца?

— Не напишу. У меня нет таких сведений.

— Спасибо.

На лестнице Вера остановилась возле окна. На улице грузили в фургон хлебные лотки, водитель кричал кому-то, чтобы придержали дверь. У города было своё утро, не связанное ни с чьим расследованием. Она открыла блокнот и рядом с фамилией Мельникова записала не улику, а слово «осторожность». Ей хотелось, чтобы хотя бы в её материале это качество не исчезло вместе с человеком.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КРАЙНИЙ

Глава 7. Утро города

К утру снег стал серым. На остановке возле школы кто-то написал на стекле маркером: «Убийца — семнадцатый». Марина прошла мимо, не поднимая глаз, но Ксюша остановилась.

— Это про папу?

— Я не знаю.

— Значит, про него.

Дома Марина обнаружила одиннадцать непрочитанных сообщений. Сестра спрашивала, правда ли Андрей стрелял в человека; соседка предлагала помощь с продуктами таким голосом, будто семья уже осуждена. Директор депо сказал, что Андрей хороший работник, но предприятие «дистанцируется от любых противоправных действий». Писали про него те, кто ещё вчера просил подменить смену или одолжить пятьсот рублей.

Вера Соколова приехала без оператора. Невысокая женщина в непромокаемой куртке представилась и сразу сказала:

— Я не буду снимать ребёнка. Мне нужно понять, что происходит. И вы можете отказать.

Марина отказалась. Потом спросила, почему в интернете уже всё решили, если следствие только началось.

— Потому что готовую версию легче публиковать, — сказала Вера. — А проверка требует времени.

Она оставила карточку с номером.

В коридоре школы Ксюшу остановил одноклассник, которому прежде она нравилась. Он спросил, сколько людей её отец убил. Девочка ударила его рюкзаком по лицу и вышла из здания через запасной вход. Марине позвонили через десять минут.

Впервые за годы совместной жизни она не хотела, чтобы Андрей объяснял происходящее. Она хотела, чтобы он один раз сказал правду целиком. Даже если после этого останется нечего спасать.

Утром город узнал об убийстве раньше, чем проснулся. В водительской комнате при автопарке новость шла по маленькому телевизору, где ведущая зачитывала официальный текст на фоне серой фотографии.

— Опять нашего гоняют, — сказал водитель третьего маршрута.

Никто не спросил, кого именно он имеет в виду. На экране показывали ЛиАЗ у обочины, мигающий патрульный автомобиль и лицо Андрея с удостоверения. Снимок был старый, семилетней давности: волосы ещё гуще, взгляд прямее.

Диспетчер Володя уменьшил звук. Ему нужно было выдавать путевые листы, но люди не расходились. Кто-то сказал, что Лавров хороший мужик. Другой вспомнил, как Андрей прошлой зимой сорвался на пассажирку с коляской. Один механик молча налил себе чаю и ушёл в цех.

— Я с ним вчера разговаривал, — сообщил молодой водитель. — Он будто не свой был.

— Ты со всеми вчера разговаривал, — ответил Володя. — Давай работай.

Геннадий стоял в дверях и слушал. В сводке говорили, что в автобусе нашли предметы, связанные с преступлением. Он мысленно перебирал устройство старой машины: где можно что-то спрятать, какие люки открываются без инструмента, кто дежурил у ворот после полуночи. За годы работы он узнал неприятную вещь: любую неисправность можно объяснить, если её ещё не успели записать в акт. С человеческой бедой было наоборот — как только её записывали официально, разговоры переставали что-либо значить.

Володя протянул ему журнал ремонта.

— Распишись по семнадцатому. Там вчера была заявка на камеру.

Геннадий посмотрел на лист. Заявка стояла задним числом. Почерк напоминал кладовщицу, но дата была написана другой ручкой.

— Я это не делал, — сказал он.

— Ты не делал, а кто сделает? Начальник велел закрыть недоделки.

— Не буду подписывать.

Диспетчер отвёл глаза.

— Гена, не устраивай. Там же мелочь.

Геннадий перевернул страницу, нашёл запись, которую действительно делал месяц назад, и поставил рядом заметку: «Повторное диагностирование не проводилось». Подписался сегодняшней датой.

— Вот так передай начальнику.

Когда он вышел, Володя долго смотрел на журнал. Потом осторожно закрыл его, словно бумага могла порезать руки. На улице над городом тянулся дым от котельной. Автобусы один за другим выезжали на линию, и каждый выглядел точно так же, как вчера. Это было самое странное: для одного человека ночь перечеркнула всё, а расписание никто не отменял.

Геннадий увидел в путевом листе исправление когда после утренней сводки начал сверять документы. В графе «выезд с конечной» поверх прежнего времени стояли новые цифры; чернила были другой синевы. Так иногда исправляли ошибки диспетчера, и обычно никто не поднимал шума. Но рядом стояла подпись, которую механик прежде не встречал. Не корявая роспись Андрея, не округлая подпись сменного начальника — три коротких штриха и точка.

— Кто вчера за семнадцатым закреплён был? — спросил он у диспетчерши.

— Лавров. Ты что, журнал не видел?

— Видел. Только тут накалякано.

Диспетчерша вытерла руки о фартук. Она всегда приносила пирожки для ночной смены и, если что, могла заступиться за водителя перед директором. Сейчас она смотрела на лист, как на чужую вещь.

— Мне позвонили из управления, — сказала она. — Спросили, будет ли Лавров на конечной в одиннадцать сорок. Я ответила, что будет. А что?

— Кто звонил?

— Представился помощником начальника транспортного отдела. Сказал, проверяют вечерние рейсы.

— Номер остался?

— На городском. Там определителя нет.

Геннадий ощутил неприятную тяжесть под рёбрами. Человеку, который никогда не видел расписания, достаточно было узнать время стоянки. В прошлом месяце семнадцатый задерживался на сорок минут, потому что отказали тормоза. Вчера же он вышел почти минута в минуту.

Он попросил журнал технического обслуживания. Между строками обнаружилась новая запись: «Видеорегистратор отключён в связи с неисправностью питания». Ни номера заявки, ни подписи мастера. Геннадий сам менял предохранитель на этой машине за два дня до смены. Питание тогда было исправно.

— Кто в журнал полез? — спросил он.

— Да откуда я знаю, Гена. Ты ещё скажи, что я ночью в гараж лазила.

Он сфотографировал страницу, потом одёрнул себя: снимок ничего не объяснял, пока нельзя установить, когда появилась надпись. Геннадий нашёл предыдущие листы и увидел, что чернила на них выцвели, а подозрительная строка блестела свежо. Он сфотографировал и переплёт, и номера соседних страниц.

В депо пожилой механик Геннадий Михайлович вытащил из мусорного контейнера копию вчерашней путёвки Лаврова. Начальник смены велел выбросить документы: автобус забрали «на проверку». Механик разгладил лист на колене. В графе «возврат в парк» уже стояло время 00:09. Подпись водителя была поддельной.

Он спрятал бумагу под куртку: её ещё предстояло показать Ковалёву.

В раздевалке было пусто. Из открытой форточки тянуло слякотью. Геннадий достал телефон и набрал Андрея, но услышал автоматический ответ. Тогда записал ему сообщение: «Если выйдешь на связь, скажи, почему у тебя в путёвке другое время. И кто лазил в журнал». Отправил и сразу пожалел о резкости: человеку сейчас могло быть не до путёвок.

В диспетчерской пахло горячим пластиком и дешёвым кофе. Геннадий разложил путевые листы на подоконнике — свободных столов не было. За его спиной диспетчер Нина Павловна обедала прямо над журналом выпуска. Когда механик спросил, кто менял время отправления семнадцатого, она перестала жевать.

— Ты мне чего вменяешь? — спросила она.

— Ничего. Я спрашиваю, кто распечатал новый лист.

Нина Павловна достала из-под папки старую копию. На ней у Лаврова значилась другая конечная: последний круг он должен был закончить возле завода, а не на пустыре у старой базы. Печатный штамп совпадал по дате; не совпадало время. Разница была всего девятнадцать минут.

— Мне вечером позвонили, — сказала диспетчер. — Сказали, дорогу у завода перекрыли, пусть идёт по запасной схеме.

— Кто позвонил?

— Представился дорожной службой. Я диспетчер, Гена, не следователь. Нам вечно звонят: то трубу прорвало, то авария.