«Прометей»: Солнце в ладонях

Напротив, в идеально отутюженной форме тёмно-синего цвета сидел полковник Чэнь Лин. Его лицо было непроницаемой каменной плитой. Он не пил предложенный виски. Он не моргал, следя за голограммой, где спутниковые снимки показывали тепловую карту Новосибирска – ровное, аномально стабильное пятно тепла посреди сибирской зимы.

– Данные наших источников в Дубне и Протвино подтверждают, – сказал Чэнь, его английский был безупречен и холоден. – Это не термояд. Это что-то другое. Что-то, что нарушает наши модели. Они перешли Рубикон. Энергия теперь для них не ресурс, а данность. Как воздух. Как гравитация.

Хейл грубо отодвинул отчёты.

– Не надо мне лекций по физике, полковник. Мне нужны решения. Через год их «золотой рубль» станет единственной валютой, которая имеет смысл. Через два – их модель «Разумной Достаточности» будет заразительнее любой идеологии. Они построили чёртову утопию на наших костях! И знаете, что самое смешное? – Он горько усмехнулся. – Они даже не воюют. Они просто существуют. – Хейл выделил последнее своё слово. – И этого достаточно, чтобы наш мир рассыпался.

Чэнь медленно перевёл на него взгляд.

– Ваша паника непродуктивна, мистер Хейл. СССР – не утопия. Это высокофункциональный технократический организм. У любого организма есть слабые места. Иммунные реакции. Клетки-изгои.

– Вы предлагаете искать их диссидентов? – Хейл фыркнул. – Их КГБ десятилетиями давило любое инакомыслие. Там остались только сумасшедшие, да мечтатели.

– Именно, – в голосе Чэня впервые прозвучала тонкая, как лезвие бритвы, нотка. – Мечтатели. Но не те, что мечтают о свободе, а те, что мечтают о… красоте. О смысле. В обществе, которое победило нужду, главная болезнь – экзистенциальная. Нам нужен не политический диссидент. Нам нужен разочарованный бог.

Он коснулся интерфейса, и голограмма сменилась. Теперь это было досье. Фотография мужчины лет тридцати пяти с умными, уставшими глазами. «МИХАИЛ КРУГЛОВ. ГЛАВНЫЙ ТЕОРЕТИК ПРОЕКТА „СТАТОР“. ИЛВ 8.9.»

– Наш психолингвистический анализ его публичных выступлений, научных статей и даже записей в закрытых рабочих чатах показывают нарастающий диссонанс, – продолжал Чэнь. – Он использует всё больше эстетических, а не технических категорий. Воспринимает своё творение не как машину, а как «произведение». В системе, где всё измеряется эффективностью, это – серьёзный изъян.

Хейл прищурился, изучая досье. Его ум, отточенный на сделках по поглощению компаний, мгновенно перестроился.

– Хорошо. Цель есть. Какой инструмент?

Чэнь вызвал второе досье. Мужчина постарше Круглова, с небрежной щетиной на лице. «ВИКТОР ШУБИН. ТЕХНИК ИНСТИТУТА ЭНЕРГОПРОМ. ИЛВ 6.1»

– Внук «лишенца», раскулаченного сибирского крестьянина. Его отец с трудом пробился в техники, но всегда был на вторых ролях. Сам Виктор мечтал стать инженером, но его ИЛВ стабильно был не выше 6.2 –достаточно для хорошей жизни, но недостаточно для карьеры творца, он обслуживает гениев, которым сам мечтал быть, но никогда не станет. За это он презирает их. Кроме того, его жену, талантливого биолога, несколько лет назад принудительно перевели на работу в лабораторию Степногорска-25 для «важнейшего государственного проекта». Виктору же отказали в совместном переезде – его ИЛВ сочли недостаточным.

Роберт Хейл с интересом смотрел на фото Шубина, сначала на его лице появилась тень улыбки, но в конце доклада Роберт рассмеялся в голос. Его смех эхом разнёсся по этажам заброшенного склада.

– Вы серьёзно, генерал?

– Я серьёзен, – ответил Чэнь, не моргнув глазом. – Обида – это ржавчина. Она разъедает металл верности медленно, но неотвратимо. Шубин – не инструмент мечты, мистер Хейл, но инструмент мести. И он уже находится внутри «Энергопрома». Доступ у него минимальный, но достаточный, чтобы, скажем… вызвать локальный перегрев экспериментальной линии «Статор-7» и за пару дней отбросить график на квартал назад. Или обеспечить физический доступ в определённую лабораторию в нужное время. Ему нужно лишь знать что его действия нанесут удар по системе, которая его унизила.

Хейл перестал смеяться. Он снова щёлкнул леденцом, оценивая. Его взгляд стал холодным и расчётливым, как у бухгалтера, подводящего баланс рисков.

– Ржавчина, говорите? Грубо. Предсказуемо. Ваш Шубин – таран. Он создаст шум, панику, отвлечёт их внутреннюю охрану. КГБ начнёт искать вредителя среди обиженных техников. Это… приемлемо. – Хейл откинулся на спинку стула. – Но чтобы вытащить из головы Круглова то, что нам нужно, нужен не таран, а ключ. Тонкий, идеально подогнанный, входящий в замок его души без скрипа.

Он потянулся к своему планшету, сделал несколько касаний, и рядом с портретом Шубина возникло третье изображение. Это была не официальная фотография, акадр наружного наблюдения: женщина выходила из здания Центрального Телевидения. Худощавая, в строгом пальто, с лицом, которое ничего не выражало и при этом выражало всё – вызов, боль, абсолютную концентрацию. «АННА НЕВИДИМОВА. ЖУРНАЛИСТ ЦТ, СПЕЦРЕПОРТЁР SRT. ИЛВ 7.1»

– А это, полковник, – голос Хейла приобрёл почти что отеческие, но оттого ещё более опасные нотки, – мой инструмент. Дочь репрессированного в 2021 году Алексея Невидимова.

Чэнь Лин впервые за весь разговор слегка наклонился вперёд, изучая изображение. Его аналитический ум уже работал, сопоставляя детали:

– Дочь репрессированного технократа-диссидента, – констатировал он. – Но что делает её ключом, а не просто ещё одним обиженным человеком?

– Вы всё ещё мыслите категориями обид, полковник. Это ограничивает, – Хейл качнул головой. – Её отец был не просто «репрессирован». Он был первым идеологом «Разумной Достаточности». Только его версия отличалась от той, что сейчас. Он говорил о «достаточности человеческого духа», а не о «достаточности ресурсов». Его убрали, когда машина СЦР и «Прометея» начала начинать обороты. Для Анны её отец – не жертва. Он – пророк, у которого украли истину. А что сделал Круглов? Он создал самого могущественного идола этой новой, извращённой религии – «Статор». Его творение – это антитеза её отцу. И она это понимает на клеточном уровне.

Хейл сделал паузу, давая словам проникнуть как можно глубже в разум Чэня.

– Она идеальна. Легальный частый выезд за кордон. Доступ к элитам. И… Она говорит на языке их интеллектуального андерграунда. Она может стать для Круглова проводником в мир, где его тоска обретёт имя. Более того, с ней мне довелось проработать уже несколько лет. Это мой надёжный тихий агент на территории технокомуняк.

В заброшенном зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением проектора. Чэнь Лин медленно кивнул, в его глазах мелькнуло редкое для него – уважение к чужой, безупречно выстроенной игре.

– Две операции. Разные цели, разный масштаб, – подытожил он. – «Молот» – для саботажа и создания хаоса. «Сова» – для тонкой работы с сознанием Круглова и добычи кода. Они не должны знать друг о друге.

– Абсолютно, – Хейл снова стал деловитым. – Ваш «Молот» бьёт по железу. Мой «ключ» поворачивает сознание. Вы получаете образцы, данные, чертежи для ваших лабораторий в Шеньчжэне. Мы же… мы получим саму душу технологии. Принцип. А потом решим, что с ней делать.

Он поднялся, поправил безупречный рукав пиджака.

– Договорились, полковник? Вы начинаете раскачивать лодку изнутри через Шубина. Я через Невидимову готовлю штурвал к повороту. Наш «Пакт» – это скальпель и кувалда в одних руках. Будем надеяться, – он усмехнулся, уже направляясь к выходу, – что мы не отрубим их сами себе.

Чэнь Лин остался сидеть в синеватом свете голограммы, на которой теперь висели три портрета: гений, обиженный и мстительница. Он не ответил на прощальную усмешку Хейла. Он просто смотрел на досье Шубина, мысленно достраивая цепочку: обида – доступ – диверсия – неразбериха. Чистая, ясная механика. А план Хейла с этой девушкой… в нём было слишком много переменных. Слишком много человеческого. Что ж. Пусть западники играют в свои тонкие игры с душами. У Китая всегда есть план Б. И он начинался с того, чтобы у «Молота» Виктора Шубина были на руках не только инструкции по саботажу, но и незаметный маячок, который приведёт прямо к нему, Чэнь Лину, если игра мистера Хейла пойдёт не по плану.