Наследство плоти

Я побежал. В спину мне летели его последние слова, уже

наложенные на звук тяжёлых, ритмичных шагов из

темноты противоположного туннеля:

—Ищи знак ангела со спиралью! И помни — самый

опасный Минотавр не в лабиринте! Тот, что снаружи…

он считает себя Богом!

Я нырнул в узкую щель, содрав кожу на плечах, и

погрузился в абсолютную, благословенную темноту. В

моих ушах звучало эхо его голосов — его, Алисы, Севы, надзирателя-психиатра. Хор.

Я не был одинок. И это было в тысячу раз страшнее.

ГЛАВА 7: СДЕЛКА С ДЕДАЛОМ

Темнота катакомб стала моей второй кожей. Я бежал, не

разбирая пути, пока в ушах не перестало отдаваться эхо

шагов погони и голос Гроссмана не смешался с гулом

крови. «Ищи знак ангела со спиралью». Я не искал. Я был

трусом. Я хотел только одного: чтобы всё прекратилось.

Чтобы снова стать целым, единым, неразделённым. Даже

если целым трупом.

Убежищем стал отсек древней ливнёвки — круглая

камера с ржавой решёткой под потолком, через которую

сочился тусклый, больной свет уличных фонарей. Я

сидел, обхватив колени, и трясся. Не от холода. От

осознания. Проект «Химера». Оружие. Армия. Ренвик, считающая себя Богом.

Внутри была тишина. Не мирная. Напряжённая, как

струна перед разрывом. Все мои «соседи» притихли, будто прислушиваясь к моей панике, оценивая нового

хозяина положения. И я почувствовал его. Дедала. Он не

был тихим. Он был... ожидающим.

— Ну что? — прошептал я в сырой, пахнущий ржавчиной

воздух. — Доволен? Твой «лабиринт» оказался

конвейером. А я — эталонной деталью. Ты это знал. Вёл

протоколы. Для кого? Для неё?

Ответ пришёл не словами. Перед глазами всплыл образ —

не воспоминание, а схема. Чистая, элегантная

архитектурная модель. Мой собственный мозг, изображённый как многоуровневая структура. Одни зоны

светились стабильным синим — «Я». Другие

пульсировали тревожным жёлтым — «Доноры». А в

самой глубине, в гипоталамусе, горела маленькая, зелёная, стабильная точка. Возле неё была метка:

«Интерфейс Д. Контрольный узел. Доступ: условно

открыт».

Это была карта. И предложение.

«Дедал» показывал мне точку входа. Место, где его

сознание — или его инструменты — соприкасались с

моим. Где можно было не просто слышать эхо, а

говорить.

— Чего ты хочешь? — спросил я, уже не вслух, а

направляя мысль в ту зелёную точку. — Ты помогаешь

мне выжить, чтобы Ренвик получила свой «идеальный

инструмент» обратно? Ты её агент?

Новая волна. На этот раз — эмоция. Не слова. Глубокое, бездонное отвращение, смешанное с ледяной яростью.

Отвращение не ко мне. К ней. К «Вита Новe». И следом

— чувство, которое я не ожидал: стыд. Стыд создателя за

своё творение, вышедшее из-под контроля и извращённое

заказчиком.

Потом пришли первые слова. Медленные, тягучие, как

будто их приходилось вытаскивать из-под толщи лет и

искусственных барьеров.

«Я… не… агент. Я… пленник. Как и ты. Мой протокол…

был криком. Попыткой… сохранить данные. Пока… они

не стёрли всё».

— Стерли? Что они могут стереть?

«Память. Личность. Оставить… только функции. Как у…

Гаммы. Его „надзиратель“ — не личность. Это…

программа. Скрипт на основе… моих ранних работ.

Ренвик… усовершенствовала. Выжгла психиатрическими

шаблонами… живую основу».

Я понял. У Гроссмана внутри был не человек, а

зомбированная копия Дедала, превращённая в инструмент

пытки. А мой… мой был оригиналом. Ещё живым. И всё

ещё сопротивляющимся.

— Почему ты в меня? Зачем она поместила тебя, архитектора, в конечный продукт?

Пауза. Потом хлынул поток, уже более связный, будто

пробка была выдернута.

«Ошибка… Нет. Страховка. Она боялась… что я

уничтожу чертежи. Решила… сохранить оригинал в

безопасном месте. Внутри… самого совершенного

сосуда. Где я буду… под наблюдением. И где мои

знания… будут работать на систему… автоматически. Я

должен был стать… фоновым процессом.

Бессознательным… гением. Но я… сопротивлялся. Вёл

протокол. Искал… контакт».

— Контакт с кем? Со мной?

«С… оператором. С тем, кто может… действовать. Я —

карта. Нить. Но у меня… нет рук. У тебя — есть. Я

хочу… не вернуться к ней. Я хочу… чтобы проект

„Химера“ не был реализован. Чтобы она не смогла…

создать армию. Ты — единственный, кто… стабилен. Кто

может… использовать мои знания… не сходя с ума.

Сделка… Тесей. Моя нить… за твои руки. Мои знания

архитектуры лабиринта… за твою волю разрушить его

центр».

Это была не просьба. Это был договор. Яркий, ясный и

чудовищный. Дедал предлагал стать моим личным

Мемфисом — проводником в мир, который он построил.

А взамен я должен был стать его мечом.

— А они? — мысленно спросил я, указывая на жёлтые, пульсирующие точки на карте. — Девочка? Солдат с

переломом? Что с ними?

«Они… побочный продукт. Эмоциональный шум… для

калибровки. Их можно… изолировать. Успокоить. Но

не… удалить. Не без… повреждения сосуда. Ты должен…

научиться ими управлять. Как дирижёр… с

неуравновешенным оркестром. Я научу».

Управлять. Не подавлять, не бояться, а управлять. Это

звучало как ересь. Как кощунство. Но и как единственный

возможный путь. Путь не назад, к иллюзии единого «Я», а

вперёд, к чему-то новому. К тому, чем, возможно, уже

стал Гроссман в своих лучшие моменты — капитаном

разбитого, но плывущего корабля.

— Что мне сделать? — спросил я. Первый практический

вопрос союзника, а не жертвы.

Карта в сознании сменилась. Теперь это была схема

канализационной сети. На ней горела удалённая точка —

предположительно, другой коллектор. Возле неё —

крошечное, стилизованное изображение ангела со

спиралью.

«Первая цель. Там… координаты следующего

„невозвращенца“. Сведения… о структуре „Вита Новы“.

Нам нужны… союзники. И информация. Чтобы

ударить… нужно знать, куда».

— А если это ловушка?

«Вероятность… 34%. Но альтернатива… блуждание в

темноте. Пока они… находят тебя. Решай. Оператор».

Он назвал меня оператором. Не субъектом. Не сосудом.

Оператором. Тот, кто действует.

Я поднялся. Колени дрожали, но спина была прямее. Я не

был больше просто беглецом. Я был стороной в сделке. У

меня появился союзник, чьи мотивы были пугающе ясны: месть создателя своему творению и его владельцу. И

план. Хрупкий, опасный, но план.

Я посмотрел на решётку, на грязный свет снаружи. Где-то

там была Ренвик, играющая в Бога и Ариадну

одновременно. Где-то — другие, как я, раздираемые

внутренними демонами. И здесь, в темноте, я — Тесей с

нитью в руках, которую дал мне сам архитектор

лабиринта.

Но в мифе Дедал дал нить Тесею не просто так. Он дал её, чтобы Минотавр был убит, а лабиринт обесценен.

Интересно, считает ли мой Дедал Минотавром Ренвик…

или же всё, что находится внутри лабиринта, включая

меня и других «осколков»?

Я сделал первый шаг по направлению к точке на карте.

—Ведёшь, — мысленно бросил ему.

И «нить» — уже не смутное ощущение, а чёткий, направляющий импульс — натянулась, указывая путь

вглубь туннеля.

ГЛАВА 8: ЗЕРКАЛО В ЛАБИРИНТЕ

Дорогу к «ангелу со спиралью» нельзя было назвать

путешествием. Это был тест на проникновение, который

Дедал проводил мне в реальном времени.

«Стой. Прислушайся. Шаг воды изменился. Впереди…

полость. Возможная засада».

«Здесь. Решётка слева. Ослаблена. Аварийный выход».

«Твоё дыхание… слишком громко. Они могли

установить… акустические датчики. Дыши… через раз».

Его голос в голове стал другим — не тягучим и

прерывистым, а точным, как инструкция к оружию. Он

работал. И я работал. Моё тело двигалось с непривычной, кошачьей грацией, которой не учили в спортзалах «Вита

Новы». Я не думал о каждом движении. Я просто знал

его, как знают родной язык. Это был синтез: его расчёт и

моя воля.

Мы пришли к цели на рассвете. Свет с поверхности едва

пробивался через трещины в своде, рисуя в пыльном

воздухе косые, мистические столпы. И на стене, в луже

этого призрачного света, был он — ангел. Тот же, что у

Гроссмана, но крупнее, тщательнее прорисованный.

Крылья, распростёртые в крике, нимб-спираль, и под ним