Сын Земли

Над ним тянулись струны.

Много.

Словно нити на ткацком станке.

Спереди – зелёные, синие, почти розовые.

А за этим фасадом…

там было то же самое, что у Кирилла.

Алая бездна.

– Да почему так?.. – пробормотал я.

– Ты о чём? – спросил Кирилл, присев рядом.

Я просто протянул ему листок. Не в силах отвести взгляд.

Как им помогать?

Как вообще может быть столько боли?

И почему у добрых – всё такое красное?

Разве я видел других?

Хоть раз?

Меня будто Сирены поймали: смотришь в одну точку и не можешь отвернуться.

Всё вокруг стало размытым.

Ненастоящим.

– Почему? – я смотрел на взрослого. – Почему у вас столько боли?

Кирилл довольно больно ткнул меня локтем в бок – и я словно вывалился из этого дурного состояния.

Лицо дяди Лёши на мгновение перекосилось – быстрой, почти незаметной гримасой боли.

– Что с тобой уже случилось, – спросил он с живым, неподдельным любопытством, – раз ты так рано читаешь всех?

– Он не помнит, – Кирилл провёл рукой по волосам. – Простите его. Он и в нас тоже уже порылся.

Вася недовольно пфыкнул и всё-таки кивнул.

– Да ладно вам, – спокойно сказал дядя Лёша. – Выбрали уже?

Я с нескрываемым интересом уставился на листки, которые ребята ему показывали.

Кирилл выбрал пепперони, Вася – «четыре сыра». Всё выглядело так вкусно, что у меня, кажется, снова начало урчать в животе.

Дядя Лёша встал и пошёл к стойке, где у кассы стояли молодые женщины.

– И что ты в нём прочёл? – спросил Вася.

– Он как Кирилл, – ответил я на автомате. – Такой же.

– Кирь, давай его к нам? – Вася посмотрел на братика уговаривающем взглядом. – Тем более даже Тёма говорит, что хороший, а?

Кирилл перевёл взгляд с нас на дядю Лёшу.

– Ну… спроси Мишу, – сказал он. – Если они ещё ищут – давай приведём.

Васька вытащил телефон и начал щёлкать по экрану с такой скоростью, что мне стало смешно.

Кирилл теребил ниточки на синем манжете толстовки, не отводя взгляда от дяди Лёши у кассы.

В моей же голове потихоньку остывали неосознанные переживания – будто я птица, которая отпустила упавшего из гнезда птенца.

– А когда в школу? – внезапно спросил я Кирилла. – Вы же уже ходите?

– Ты новенький, пока оформят, – ответил братик. – А что, уже хочешь?

Хочу ли я?

Вопрос вроде простой. Но не для меня.

– Ну… – я задумался.

Что вообще для меня школа?

Место, где куча ребят вместе.

Где шумно и весело.

Где смешно и полезно.

– Наверное, да, – сказал я наконец. – Разве там не весело?

Васька справа аж ударился о красный пуфик, которым сплошной линией была обита стена.

– Точно инопланетянин! – он толкнул меня локтем, едва не выронив телефон. – Блин.

– Ну, не знаю… кому-то, может, и весело, – Кирилл наконец отвёл взгляд от дяди Лёши. – Просто по-хорошему там не веселиться надо, – он мельком посмотрел мне в лицо, – а стараться хоть что-то запомнить и понять.

– Стараться? – почему-то я зацепился именно за это слово.

Кирилл уставился мне в глаза, будто пытался понять – шучу я или правда не понимаю.

А я правда не понимал.

Зачем стараться понимать?

Это вообще как?

Либо ты понял.

Либо нет.

Не понял – спросил.

Понял – значит усвоил.

– Чего вы тут? – дядя Лёша неожиданно вернулся и сел за стол.

– Почему нужно стараться понять? – спросил я его с надеждой. Он же учитель. – Разве не бывает так, что ты либо сразу понял, либо нет? Если нет – спросил?

Он на секунду замер, потом тихо выдохнул и устало постучал пальцами по столу.

– Ребят… – сказал он мягко, но с заметной тяжестью. – Давайте без философии, ладно? И так голова кругом.

Звук чириканья раздался из телефона Васьки. Тот так испугался, что дёрнул рукой – телефон даже подлетел. Он поймал его, как танцор балерину: прямо между растопыренных пальцев.

Мне стало весело, и я захихикал. Братик поддержал меня тихим смешком.

– Сейчас узнает! – восхищённо сказал Васька, глядя на Кирилла.

– М-м? Вы о чём? – спросил дядя Лёша.

– Они спрашивают, нужен ли нам ещё воспитатель в группу, – сразу выдал я за ребят.

– Э-э… нет, – взрослый положил обе руки на стол и чуть откинулся на спинку стула. – Спасибо, но не в детский дом.

Я посмотрел на Кирилла. Он расстроился – это было видно сразу. Он быстро перевёл взгляд на меня и погладил по голове.

Опять я что-то не то ляпнул.

Расстроил братика.

– Прости, – сказал я и полез обнять его.

– За что? – он обхватил меня и помог усесться к себе на колени.

Мне было правда стыдно. Я точно сделал что-то не так – но что толку оправдываться? Мне казалось, что нужно просто обнять его. Показать, как сильно он мне дорог.

Было странно и удивительно: за такое короткое время братик стал для меня самым главным человеком в жизни.

– Почему он не хочет? – я смотрел Кириллу в глаза, пытаясь понять, знает ли он ответ.

– Его и спроси, – в его взгляде мелькнул интерес и даже что-то вроде задора. – Мне-то откуда знать?

Я повернулся к взрослому. Он сидел чуть грустный и, кажется, уже был готов к моей неизбежной бестактности.

– Вы нам пиццу купили, – сказал я, глядя ему прямо в лицо. – Да?

– Ну?.. – растерянность дяди Лёши уже нельзя было скрыть: она читалась, как картина на стене.

– Значит, вы любите детей. Вы даже выучились на учителя, – я набрал воздуха, готовясь выдать всю логику, что крутилась в голове. – Вы тоже из детского дома. А значит, знаете, что нам нужно, лучше, чем кто бы то ни было.

Руки Кирилла, удерживающие меня за спину, слегка дёрнулись. Я обернулся. Его лицо было удивлённым и одновременно обескураженным – и почему-то от этого мне захотелось его обнять. Я просто вцепился в него, как голодный леопард в антилопу.

– С чего вы вообще решили, – голос дяди Лёши звучал осторожно, – что я вам подхожу? Кто вам вообще нужен?

Кирилл посмотрел на Ваську, кивнул ему и молча перевёл взгляд на меня. Такой взгляд бывает только у старшего брата: с ответственностью, гордостью и странной благосклонностью. Он сильнее прижал меня к себе и наклонился, играя носом об мой – из стороны в сторону.

– У нас один воспитатель на группу, – начал Васька. – А должно быть два. Наш уже совсем устал. Два года один. Без выходных и отпуска.

– Я вообще боюсь, – добавил Кирилл, не глядя на дядю Лёшу, – что он так скоро нас совсем бросит.

– И сколько там ребят? – в голосе взрослого впервые явно прозвучал интерес.

– Ну вот мы втроём, – сказал Васька, – и ещё семеро.

Сзади подошла девушка. Кирилл помог мне снова усесться на диванчик. Женщина поставила на стол две коробки с пиццей и четыре красные баночки газировки.

Васька, будто здесь не я самый голодный, полез, как дикарь, рвать коробку.

– Э-э-э, стой-стой, – остановил его дядя Лёша. – Смотри.

Он показал, как открывается коробка, чтобы пицца не развалилась, и развернул крышку так, что она стала подставкой. Стол сразу перестал казаться тесным.

Я смотрел на него и думал: даже будучи чужим дядей, он умудряется не обидеть, а научить.

А ещё говорит: «не в детский дом».

Абсурд в чистом виде.

Запах вяленого мяса, помидоров и сыра устроил настоящий взрыв желаний – не только в животе, но и в руках. Я схватил один кусок левой рукой – из левой коробки, и другой – из правой.

И только когда попытался сложить их один на другой, заметил, как все трое уставились на меня, будто хотели что-то сказать. Но раз не сказали – значит, не хотят.

Поэтому я накинулся на свою добычу с нескрываемым удовольствием.

Вкусов было так много, что я снова завис. Кажется, мне нужно было время – словно я компьютер, которому предложили решить самую сложную задачу в мире.

Дядя Лёша усмехался, когда Васька ляпнул:

– Ну, вчера он ещё более жадно ел.

Вспомнив, как вчера вылизывал тарелку, мне стало смешно, и я чуть не подавился. Кирилл сразу бросил свой кусок, схватил салфетку и наклонил мне голову.

– Выплюнь нафиг, – сказал он таким голосом, который не предполагает обсуждений. – Ну!

Я выплюнул – и сразу стало хорошо, будто ничего и не было.

– Ешь спокойно, – Кирилл встал и выбросил салфетку с кусочком пиццы в мусорную корзину у стены.

Я посмотрел на дядю Лёшу. Он сидел с нетронутым куском пиццы и наблюдал за мной и Кириллом.

И почему-то сейчас я увидел в нём что-то вроде гордости – будто он был к этому причастен.

Заканчивая свой импровизированный пирог, я отвлёкся на звук колокольчика у двери. Было дико странно увидеть там моего Лёшку с воспитателем. Локтем я легко толкнул братика, кивнув в сторону дяди Миши.

Лёшка держался за край куртки воспитателя и смотрел по сторонам с тем самым любопытством, от которого невозможно спрятаться. Заметив меня и ребят, он тут же побежал к нам. Подбежав, увидел коробки с пиццей – и его глаза расширились так, будто перед ним открыли сундук с сокровищами.

– Ого… Можно? – почти шёпотом спросил он.

– Можно, – сразу сказал Кирилл и подвинул коробку.

– Двигайся сюда, – сказал Васька, вставая и показывая на своё место. – Я там сяду, – и ушёл напротив.

Я пододвинулся, Кирилл тоже – и получилось, что мы оба оказались рядом с братиком.

– Вы не против? – дядя Миша держался за спинку стула рядом с дядей Лёшей.

– Нет, конечно, садитесь!

Дядя Миша сел, держа в руках куртку, и повернулся к дяде Лёше.

– Я так понял, – начал он, – вы тот самый Алексей?

– Лёша, – кивнул дядя Лёша. – Да. Шёл сегодня на собеседование. В школу.

– А оказался здесь, – усмехнулся дядя Миша, бросив взгляд на меня – словно проверяя, всё ли со мной в порядке.

– Да, – Лёша тоже усмехнулся. – Судьба, видимо, любит странные маршруты.

Он на секунду замялся, потом выдохнул:

– Я не хотел вмешиваться. Правда. Просто… – он посмотрел на Кирилла, на Васю, на меня. – Я их понимаю.

Дядя Миша медленно кивнул.

– Это чувствуется.

Пока они молчали, я взял ещё кусок пиццы. Хотя вроде бы уже наелся – но очень хотелось ещё.

– Знаешь, – дядя Миша снова посмотрел на нас, – никогда ещё не встречал, чтобы ребята писали, что нашли воспитателя.

– А… ну… – дядя Лёша смутился, но вдруг остановился, словно осознав что-то. – Это… сильно.

– Угу, – кивнул дядя Миша. – Так что, правда готов попробовать?

Надежда. В самом концентрированном виде. Она словно сплелась в воздухе невидимым клубком – таким, за который можно ухватиться рукой.

Все уставились на дядю Лёшу.

Он обвёл нас взглядом и остановился на мне. Всего на пару секунд.

И кивнул.

– Слушайте, – наконец сказал он. – У меня все документы с собой. Диплом, медкнижка, справки. Я правда сегодня собирался устраиваться.

Он посмотрел прямо на воспитателя.

– Вы понимаете, что это не прогулка? Это ответственность. Дети. Не всегда благодарные.

– Чо-о-о?! – я прямо разозлился. – С фига ли мы не благодарные? Я вот вам очень благодарен!

– Я же сказал, – дядя Миша посмотрел на меня с юмором и нарочито строгим лицом, – не всегда, – отчеканил он.

– Понимаю, – сразу ответил Лёша. – Я сам из детдома. Я не герой. Я просто… знаю, как бывает.

Тишина стала другой. Тёплой.

Лёшка жевал пиццу и смотрел на взрослых снизу вверх. Вася перестал крутиться. Кирилл не отводил взгляда от дяди Лёши.

А воспитатель, казалось, был немного в шоке. Он смотрел на синюю книжечку с серебряным гербом, которую ему передали, и было видно – он либо очень удивлён, либо по-настоящему восхищён.

– Так, погоди, – вдруг сказал дядя Миша. – А чего ты пишешь, – он достал листок, – что рассматриваешь любой регион?

– Так… мне же ещё не выдали квартиру, – Лёша чуть вжал голову в плечи, потом выпрямился. – До этого в общежитии жил, от университета. Так что мне правда не важен регион.

– Дела-а-а… – дядя Миша почесал затылок. – Ну а барбосы наши тебе как? – кивнул он на Кирилла.

– Это самые сложные? – с иронией спросил Лёша.

– А, по-твоему, они простые? – парировал воспитатель.

– Мы же здесь, верно? – улыбнулся Лёша.

– Верно… – дядя Миша явно уже всё решил.

– Ну что ж, – сказал он и встал. – Допивайте, доедайте.

Он посмотрел на Лёшу.

– Пойдём. Раз уж вы всё равно шли на собеседование.

Дядя Лёша поднялся. Немного неловко – но уверенно.

– Спасибо, – сказал он. И тише добавил: – Правда.

Я смотрел на них и почему-то знал:

это не случайная встреча.

И не чудо.

Просто иногда взрослые всё-таки приходят.

Обратный путь оказался куда веселее. Мы с Лёшкой играли в салки, бегая между воспитателями и ребятами, пока я не упал – ровно в том же месте, что и раньше.

Только теперь – прямо на асфальт.

Руку пронзило неприятной болью – резкой, внезапной. Я заплакал.

Кирилл, громко ругаясь на всё сразу – на дорогу, на нас, на мир, – подбежал и поднял меня на руки. Прижал к себе, покачал, ткнулся носом в нос – и мне стало спокойнее.

Боль ушла быстро.

Осталась лишь обида.

Зато тепло разливалось по всему телу, и накатывала сонливость – с каждым его покачиванием всё сильнее. Глаза сами закрывались.

И я жалел, что точно засну.

Вот прямо сейчас.

Пофиг.

Зато с братиком.

Глава 3

III

Рано или поздно всегда меняется ветер: сегодня он с севера, но наступит час – и подует с юга. А где-то и вовсе встанет отдохнуть.

Люди знают это, но не озвучивают.

А зачем?

Вот он прыгает, радуется – счастливый.

Чем понимание временности поможет ему?

Расстроит, да и только.

Но мне кажется, это заблуждение.

Если не принимать во внимание «очевидное», оно перестаёт быть ожидаемым и естественным. И именно поэтому принесёт куда больше вреда.

Наивный ли я?

Брал ли я в расчёт, что Кирилл такой хороший – только временно?

Я знал с первой секунды, как увидел его струны: ему будет очень плохо. Возможно – больше, чем он сможет вынести.

Кто будет лежать, не защищаясь, когда его избивают?

И в то же время – отдаст всего себя тому, кому способен помочь?

Мы все говорим это слово – «читать». Читать людей.

Я не знаю, что со мной случилось. Но я знаю: со всеми ребятами здесь произошла нестерпимая боль, от которой общество не успело их спасти.

Читать людей – это не просто эмпатия.

Это инструмент выживания.

Он учитывает каждый незаметный сдвиг в мимике, каждый сбой в голосе, каждую паузу. В совокупности с тем, что мы знаем цену боли, мы умеем сопереживать.

Вот и получается, что мы «читаем» людей.

Большинству из нас это не даёт возможности обидеть другого – даже если он обижает нас.

Я же какой-то другой.

У меня это умножено в десятки, в сотни раз.

И даже визуализировано.

За прошедший месяц здесь я понял: я вижу струны только у тех, кого люблю.

Кому сопереживаю.

Сейчас я стою в ванной.

Кирилл уставился на меня, натягивая рукав на запястье.

Конечно.

Никто же не думает, что я пойму.

Разве я пойму, почему он царапал себя проволокой?

– Тёма… – рваным шёпотом начал Кирилл.

Я просто закрыл дверь и ушёл.

Я не стал ничего слушать. Всё равно это будет в стиле утешений.

Да и что я ему скажу?

Стою у окна и не понимаю, почему поступил именно так.

Не совершит ли он сейчас большего вреда?

Не сообщить ли дяде Лёше?

Я опять задумался.

Вот летит птица. Танцуют жёлтые листья.

А если бы их не было – зачем было бы ветру быть?

А Зевсу зачем было бы кидать молнии, если бы их никто не увидел?

Да что со мной?

Я повернулся спиной к окну и смотрел в коридор – на дверь ванной. Мне хотелось увидеть, как она открывается. Как Кирилл выходит.

Дурацкий ход стрелок на часах надо мной не давал успокоиться.

Я не знал, что делать.

Не выдержав, я направился к ванной.

Мысль была простой:

увижу плохое – закричу, и все сбегутся.

Не увижу – ударю его сам.

Почему-то я чувствовал, как сердце громко бьётся, как воздух наполняет лёгкие и мысли – такие острые, что царапают голову.

Какое у меня есть право не идти?

– Опять проспал, – в коридоре стоял воспитатель дядя Лёша. – Когда-нибудь я привыкну и буду сам тебя будить.

Голос у него был сонный, но довольно громкий.

Он подошёл – ещё весь лохматый, но всё такой же добрый и настоящий.

– Пошли, какао сделаю, – он взял меня за плечи.

– Давайте Кирилла позовём? – я почти выкрикнул это, срываясь на писк.

Дверь ванной открылась, и из неё вышел братик.

Я сразу подлетел к нему и запрыгнул на ручки.

– Я тебя укушу, – прошептал я ему. – Не бросай меня, пожалуйста.

– Совсем дурак? – он слегка больно ткнул меня в бок. – Я бы и не подумал.

– На тебя тоже сварить? – спросил дядя Лёша, даже не удивившись тому, что я у Кирилла на руках.

– Давай, – Кирилл грустно посмотрел мне в глаза. Он хотел что-то сказать.

Но я просто чмокнул его в щёку и положил голову ему на плечо.

В братике что-то изменилось, словно появилась какая-то новая сила.

И это пугало: что могло измениться?

Воспитатель сделал нам какао и яичницу, а потом пошёл спать.

Ну, он называл это «проснусь, как все». Сейчас было утро субботы, и понятно, что кроме меня и Кирилла никто не проснулся.

– Знаешь, – сказал братик, – я хочу кое-куда съездить. Возможно, надолго.

Его взгляд был таким, что стало ясно: сейчас он будет объяснять.

– Я хочу уехать и посмотреть разные места.

Кирилл повернул мою опустившуюся голову за подбородок к себе.

– Я тебя не бросаю. Я просто хочу нового.

– Ага… – я снова опустил голову. – Я уеду, но тебя не бросаю…

Слёзы уже текли по щекам.

– Хочешь со мной? – в его голосе была тревога.

Я посмотрел в его глаза. Там было переживание. Не за себя – за меня.

– Да, – быстро ответил я и закивал.

– Хорошо. Но никому не говори, – он сжал мою руку. – Обещаешь?

– Обещаю! – с нескрываемой радостью сказал я

и, встав со стула, неловко обнял сидящего братика.

– Кх-э… – закряхтел Кирилл, притворяясь. – Ну не задуши!

Уже через час мы выходили из трамвая у станции «Центральный вокзал».

Мне это казалось естественным – следовать за братиком.

В любом случае, это лучше, чем если бы он просто убежал один.

– Короче, запрыгнешь на ручки, – Кирилл присел на корточки, будто поправляя мне шапку, и тихо добавил: – когда турникеты будут. Хорошо?

– Хорошо! – сказал я игриво.

Так я и сделал. Но, вот только я испугался. Не знаю, чего, возможно, толпы людей, или шумных железных звуков поездов. Или резкого сигнала локомотива.

– Билеты где? – сзади спросил мужской голос.

– Они у родителей! А у нас мелкий убежал, вот и я за ним. – он перехватил меня. – пустите пожалуйста, там же поезд уходит!

Видимо, мои слёзы ему помогли. Ведь мой голос еще не сломался как у братика, поэтому был писклявым. И мне самому не нравился звук, когда я плачу. Даже в голове было горячо, и она начинала болеть.

Проходя справа у турникетов, мимо охранника я заметил его лицо. Он не был безразличным, или плохим. Он поверил, и действовал так как велит ему сердце.

Кирилл остановился у табло, на котором бегали названия городов и время.

– Вообще круто! – сказал он. – На море бывал когда-нибудь?

Я посмотрел на него, пытаясь понять: он правда думает, что я был где-то и помню это – или просто шутит.

– Да блин… – ему хватило секунды. – Всё, извини. Поехали на море.

Мы зашли в серый поезд с красными полосками. Он был гигантский. Я посмотрел на свою руку и попытался представить, сколько нужно моих ладошек в высоту, чтобы измерить его.

Кирилл прошёл внутрь, мимо женщины в форме, повернул направо – в длиннющий коридор. Вокруг были голоса, плач, топот – всё сразу.

Он дёрнул ручку слева, дверь откатилась. Как только мы зашли, он поставил меня на ноги, закрыл дверь и начал осматриваться.

Здесь было очень чисто. Аккуратно заправленная постель, подушка. На столике – красивая кружка, стоящая на каком-то, видимо, модном журнале.

«Провожающие, просьба выйти из вагона. Скорый поезд… отправляется».

Голос был громкий, но будто приглушённый.

И тут на меня накатил настоящий страх.

Я понял главное: это уже не игра.

Мы правда убежали.

Я знал, что значит «скорый», хоть и не понимал – откуда.

Кирилл стоял лицом к двери, подняв голову. Я проследил за его взглядом и понял: он смотрит на полку над дверью.

– Мы будем прятаться, да? – я уже представлял, как свалюсь оттуда ночью. Или захочу писать. – Братик?

Я дёрнул его за рукав.

Он повернулся. Нижняя губа поджата. Глаза бегали по купе: под кровать, вверх, по стенам.

Вот чего я точно не ожидал – так это того, что поезд дёрнется, и я полечу в стенку.

Стук набирал обороты.

Я не плакал.

Просто смотрел на Кирилла.

И мне вдруг стало смешно.

Никто из нас не имел ни малейшего понятия —

как прятаться

и где.

За дверью стих весь шум. Лишь редкие шаги заставляли Кирилла выпрямляться и уставляться на дверь.

А мне захотелось пить. Не сильно – просто в горле было сухо.

Я смотрел на него: струны двигались, как фигурки на шахматной доске.

На столике стояла бутылка с водой. Я встал и, подойдя, протянул руку.

– Ты совсем? – Кирилл посмотрел строго. – Воришкой стать решил?

– Че-е-го? – я даже не понял сразу. – Я просто пить хочу!

– Потерпи. Сейчас отъедем подальше – и сходим, попьёшь.

Он похлопал по кровати рядом с собой:

– Давай сюда.

Вот даже если ты умеешь думать и задавать вопросы, но привык отдавать это другому – получается странная история. Ты просто довольствуешься тем, что мог бы понять сам. И просишь объяснений.

– И чего это я воришкой стал? – насупился я.

– Так чужое же, – он кивнул на стол.

– Чего чужое? Вода? – моему возмущению не было предела. – А воздух мы тут не крадём случайно?

– Чего завёлся? – он слегка встряхнул меня за плечо. – Вода в бутылке. Она продаётся. Кто-то её купил – значит, она чья-то.

Так мы и просидели следующие минут тридцать.

Поезд монотонно стучал колёсами. За окном пустые поля сменялись кустами и деревьями. Я всё дёргал Кирилла – хотел пить. И чем больше думал об этом, тем сильнее накатывала жажда.

– Давай сюда, – он похлопал себя по коленям. – Залазь.

– Только без слёз, ладно? – попросил он, ещё не вставая.

Дверь в купе открылась.

На пороге стояла высокая взрослая женщина в форме проводника.

– У-у-у… – пролепетал я, отвернулся и, уткнувшись в шею братика… улыбнулся.

Кирилл прижал меня крепче. Молчал.

Впрочем, и женщина почему-то тоже молчала.

Я услышал, как дверь закрылась, и обернулся. Она сняла шапку, повесила на крючок и села напротив.

Меня беспокоило то, что она боится. Не так, как я боюсь собак или высоты – иначе.

Кирилл сидел так, будто мы играем в «замри».

– Ну? – её взгляд был тревожный. – Чего уставился-то?

Это было ему.

Я почувствовал, как он чуть дрогнул.

– Тётенька, а можно у вас попить? – спросил я.

И странное дело: лицо женщины смягчилось. Стало совсем добрым, хоть тревога и не ушла.

– Можно. Держи.

Она протянула ту самую бутылку.

– Тебе сколько лет?

– Десять. А братику – четырнадцать.

Я взял бутылку и не смог открыть.

– Откроешь? – я ткнул ею Кириллу в грудь.

Кирилл молча открыл мне бутылку – под шипучий звук газов.

Я чувствовал себя маленьким увядающим цветком из мультика, который, получив воду, сразу набрался сил и готов махать листочками.

– Вы как сюда попали? – она смотрела на нас устало.

– Просто зашли, – сказал я.

– Замечательно! – продолжила женщина. – Они просто зашли, а меня просто уволят.

– За что? – наконец подал голос Кирилл.

– О, – она оживилась. – Я уж подумала, ты немой!

Я смотрел в её глаза. Она не врала. Беспокойство в ней действительно было – но теперь без жалости. Вместо неё росла злость.

– За то, что не уследила, – бросила она.

– Так вы тут ни при чём, – сказал я. – Это же мы всё сделали.

– Ладно, – она повернулась к Кириллу. – Зачем вы сюда залезли?

– Хотим на море, – братик опустил голову. – Мы там никогда не были.