Мы вечность свою начинаем у края

А потом внутри стало горячо — так, будто кто-то разжёг свечу ту самую — неугасимую, вечную, тот огонь, что они пронесли через все жизни. Тепло потекло вниз по животу, в руки, в кончики пальцев. Она не могла дышать — и не хотела.

Когда они оторвались друг от друга, в глазах у обоих стояли слёзы.

— Ты чувствуешь? — спросил он шёпотом.

— Что?

— Мы дома.

Она кивнула.

— Да. Мы дома.

Вокруг плыл туман, текла Нева, спал город, который видел тысячи таких историй. Но эта была их. Только их.

Они разошлись под утро.

Договорились встретиться завтра. В той же кофейне, в шесть.

Лена шла домой и не чувствовала ног. Летела. Внутри всё пело.

— Господи, — шептала она. — Спасибо.

Она не знала, кому говорит. Просто спасибо.

Алексей шёл в другую сторону. Остановился на середине моста, посмотрел вслед.

— Нашёл, — сказал он вслух. — Нашёл.

И заплакал.

Впервые за много лет.

Глава 5

Мы помним все жизни, что прожиты вместе

Новелла «Три года в Египте»

Они сидели в мастерской. За окном смеркалось, фонари зажигались один за другим, и Неву подсвечивало снизу, будто в ней самой горел огонь.

Алексей отставил кружку с остывшим чаем. Закрыл глаза.

— Ты хочешь услышать всё? — спросил он.

— Всё, — ответила Лена. — Каждую минуту.

Он помолчал. А когда заговорил, голос его звучал иначе — глубже, древнее, будто сам воздух в мастерской сгустился.

И он начал рассказывать. О первой жизни, которую помнил.

Часть первая. Храм

Я пришёл в Фивы из Мемфиса.

Меня сослали. Слишком близко стоял к трону, слишком много знал, слишком смело смотрел на фараона. При дворе такие не нужны. В храме Хатхор — в самый раз. Здесь, говорили, богиня любит тишину и смирение. Здесь я научусь не поднимать глаз.

Я и не поднимал. Первые месяцы.

А потом я увидел тебя.

Ты танцевала в утреннем служении. Солнце только вставало, и первый луч упал на золото твоего систра, разлетелся искрами по залу. Ты стояла в центре, босая, в белом льне, и я вдруг забыл, как дышать.

Ты не видела меня. Ты танцевала для богини. Руки твои двигались плавно, как стебли папируса на ветру. Систр звенел — тихо, в ритм твоим шагам. Ты повернулась, и свет упал на твоё лицо.

Я понял: это та, которую я искал. Всегда.

После службы я спросил у старого жреца, как тебя зовут.

— Нефру, — ответил он. — Лучшая танцовщица храма. Дочь жрицы. Её посвятили богине ещё в детстве.

— Она выходит за храм?

— Она уже замужем за храмом. У неё нет другой жизни.

Я кивнул и ушёл в свою келью. Лёг на циновку, смотрел в потолок и думал: зачем богиня показала мне тебя, если ты не можешь быть со мной?

Часть вторая. Сад

Прошёл месяц. Я научился не смотреть на тебя в храме. Опускал глаза, когда ты танцевала, считал удары своего сердца, чтобы не сбиться с дыхания.

А по ночам не спал.

В храме был сад. Старый, запущенный, с сикоморами с оранжево-розовыми плодами, которые помнили ещё первых жрецов. Туда почти никто не ходил — слишком много змей, говорили. Слишком темно.

Я ходил каждую ночь.

Садился под самым большим деревом, смотрел на луну и представлял, что ты рядом. Глупо. По-мальчишески. Но я ничего не мог с собой сделать.

В ту ночь луна была полной. Я сидел под сикомором и вдруг услышал шаги.

Ты вышла из темноты.

Босиком, в простом тёмном платье, с распущенными волосами. Ты посмотрела на меня — и не удивилась.

— Я знала, что ты здесь, — сказала ты тихо. — Каждую ночь знала.

Я встал. Подойти не решился.

— Нефру...

— Ты смотришь на меня в храме, — перебила ты. — Думаешь, я не чувствую? Я всё чувствую. С первого дня.

— Я не хотел...

— Хотел. И я хотела.

Ты сделала шаг ко мне. Потом ещё один. Твои глаза в лунном свете казались чёрными, бесконечными, как ночное небо над пустыней.

— Как тебя зовут? — спросила ты.

— Сенмут.

— Сенмут, — повторила ты. — Я буду приходить сюда. Каждую ночь, когда смогу. Только никому не говори.

— Если узнают?

— Я знаю. Если узнают — нас убьют.

Ты сказала это так спокойно, что у меня сердце остановилось.

— И ты всё равно готова приходить?

Ты посмотрела на меня долгим взглядом.

— Я не знаю, кто ты, — сказала ты. — Но мне кажется, я ждала тебя всю жизнь. Ещё до того, как родилась. Это глупо?

Я не ответил. Я просто взял твою руку.

Ты не отдёрнула.

Мы стояли под сикомором, держась за руки, и луна плыла над нами, и где-то в темноте плескалась вода в священном озере.

Часть третья. Ночь

Мы встречались в саду каждый раз, когда получалось.

Не каждую ночь — слишком опасно. Иногда раз в неделю, иногда раз в месяц на полную луну. Ты приходила, я ждал. Мы сидели под сикомором, говорили шёпотом, боясь, что нас услышат даже деревья.

Ты рассказывала о детстве в храме. О матери, которая умерла, когда тебе было десять. О богине, которую ты научилась любить так, как другие любят мужей и детей.

Я рассказывал о Мемфисе. О дворе. О фараоне, который боится даже собственной тени. О том, как я мечтал уйти — и ушёл ценой ссылки.

— Ты жалеешь? — спросила ты однажды.

— О чём?

— Что тебя сослали сюда.

Я посмотрел на тебя. Ты сидела рядом, подобрав ноги, и лунный свет серебрил твои волосы.

— Если бы меня не сослали, я бы не встретил тебя, — ответил я. — Значит, богиня знала, что делала.

Ты улыбнулась. Первый раз я видел, как ты улыбаешься.

— Ты странный, — сказала ты. — Жрецы так не говорят.

— А я не жрец, — ответил я. — Я просто человек, который искал тебя.

Ты замолчала. А потом спросила:

— Ты веришь, что души живут больше одной жизни?

— Верю.

— Почему?

— Потому что я помню. Не словами, не картинками. Но когда я смотрю на тебя, я помню твои руки. Помню, как ты жила и умирала. Не здесь — там.

— Где?

— Не знаю. Там, где было холодно. И там, где горел огонь.

Ты долго молчала. А потом прижалась ко мне, спрятала лицо у меня на плече.

— Я тоже помню, — прошептала ты. — Когда ты впервые посмотрел на меня в храме, я чуть не упала. Потому что твои глаза... я их уже видела. Во сне.

Я обнял тебя. Мы сидели под сикомором, и я думал: если завтра нас убьют — это стоит того. Ради этой ночи.

Часть четвёртая. Три года

Три года тайных встреч под луной. Три года записок, которые мы передавали через служку, подкупив его медом и лепёшками. Три года взглядов в храме — коротких, опасных, от которых у обоих останавливалось сердце.

Мы ни разу не коснулись друг друга при свете.

Только в саду. Только ночью. Только под сикомором.

Ты научила меня слушать тишину. Я научил тебя не бояться смерти.

— Ты думаешь о ней? — спросила ты однажды.

— О смерти? Часто.

— И что ты думаешь?

— Что, если нас убьют вместе — это не страшно. Страшно, если убьют поодиночке.

Ты провела рукой по моей щеке.

— Мы умрём вместе, — сказала ты. — Я обещаю.

Я закрыл глаза. Твои пальцы пахли ладаном и чем-то ещё — тёплым, живым, твоим.

— Ты пахнешь домом, — сказал я.

— Домом?

— Местом, где я хочу быть всегда. С тобой.

Ты поцеловала меня в первый раз той ночью.

Я помню этот поцелуй до сих пор. Через все жизни помню.

Часть пятая. Конец

Нас выдали.

Служка, которому мы платили, оказался слишком жадным. Он хотел больше — или просто испугался. Не знаю. Знаю только, что однажды ночью, когда я ждал тебя под сикомором, вместо тебя пришли стражники.

Меня взяли сразу. Не дали даже закричать.

Ты была в своей келье. Ты ничего не знала.

Утром меня привели к верховному жрецу. Он смотрел на меня с брезгливостью, как на червяка.

— Ты осквернил храм, — сказал он. — Ты прикасался к той, что принадлежит богине.

— Она никому не принадлежит, — ответил я.

— Ты умрёшь на огне. А её утопят в священном озере. Богиня смоет ваш грех водой.

Я молчал. Внутри всё горело, но не от страха — от ярости.

— Можно последнюю просьбу? — спросил я.

— Какую?

— Увидеть её. Один раз.

Жрец усмехнулся.

— Увидишь. На казни.

Нас казнили на рассвете.

Меня привязали к столбу на площади. Вокруг сложили хворост, пропитанный маслом. Ты стояла у озера — в белом, с верёвкой на шее, с камнем у ног.

Я смотрел на тебя. Ты смотрела на меня.

Мы не плакали. Не кричали. Мы просто смотрели друг на друга.

Жрец поднял руку. Факелы вспыхнули.

И в тот момент, когда огонь коснулся моих ног, а стражники толкнули тебя в воду, я услышал твой голос.

Не крик. Шёпот.

— Я найду тебя.

Я рванулся. Верёвки впились в руки, но я не чувствовал боли.

— Я тоже! — закричал я. — Я найду тебя снова!

Вода сомкнулась над тобой.

Огонь взметнулся до неба.

А я думал только одно: мы встретимся. Обязательно встретимся. Не в этой жизни — в другой.

Тишина.

Лена сидела, не двигаясь. По щеке текла слеза, но она не замечала.

— Мы прыгнули вместе, — тихо сказал Алексей. — Ты — в озеро. Я — в огонь. Но мы ушли одновременно.

— Я помню, — прошептала Лена. — Я не знала, что помню, но... я всегда боялась воды. И огня. Всю жизнь боялась.

— Это память.

— А потом?

— Потом были другие жизни. Франция. Сталинград. И сейчас.

Лена взяла его руку, прижала к своей щеке.

— Три года, — сказала она. — У нас было три года в Египте.

— Да.

— А сейчас у нас будет больше.

— Больше, — ответил он. — Целая жизнь.

За окном смеркалось. Нева текла тяжело и спокойно.

А в мастерской пахло глиной и ладаном — или ей только казалось.

Глава 6

Любовь, что горит неугасимым огнём

Новелла «Трубадур и дама»

За окном моросил дождь — мелкий, ноябрьский, бесконечный.

Алексей рядом разминал глину.

— Расскажи про Францию, — попросила Лена.

Алексей долго молчал. А когда заговорил, голос его звучал иначе — с лёгкой хрипотцой, будто он только что спел несколько песен подряд.

— Это была другая жизнь, — начал он. — Совсем другая.

Часть первая. Замок

Я был трубадуром.

Звали меня Жан. У меня не было ничего: ни дома, ни земли, ни денег. Только старая лютня и голос, который, как говорили, мог разжалобить даже камень.

Я бродил по дорогам Франции. Ночевал в лесах, в хижинах пастухов, иногда — в замках, если хозяева соглашались слушать мои песни за ужин и крышу над головой.

В тот замок я пришёл на закате.

Он стоял на скале, серый, неприступный, с башнями, которые упирались в небо. Вокруг — ничего, только ветер и камни.

Я думал: здесь живут суровые люди. Им не до песен.

Но ночевать где-то надо.

Меня впустили. Провели в большой зал, где горел камин и пахло жареным мясом. За длинным столом сидел барон — грузный, с тяжёлым взглядом. Рядом с ним — его люди, такие же мрачные.

А в углу, у окна, стояла ты.

Я увидел тебя сразу. Хотя ты была в тени, хотя на тебе было тёмное платье, хотя ты не шевелилась — я увидел.

Ты смотрела в окно. На закат. На пустоту.

Барон перехватил мой взгляд.

— Моя жена, — сказал он коротко. — Не смотри на неё.

Я отвернулся. Но краем глаза всё равно видел: ты обернулась. Посмотрела на меня. Всего секунду.

Этой секунды хватило.

Часть вторая. Песня

Вечером меня попросили спеть.

Я взял лютню, провёл пальцами по струнам. Ты села не рядом с мужем, как положено, а чуть поодаль, ближе к окну. И снова смотрела в темноту.

Я запел.

Обычно я пел о подвигах, о рыцарях, о далёких краях. Но в тот вечер я пел о тебе.

О женщине, которая смотрит в окно. О глазах, которые видели больше, чем им положено. О руках, которые не знают ласки.

Я пел, не глядя на тебя. Боялся выдать себя.

Но в середине песни я поднял глаза.

Ты улыбнулась.

Чуть-чуть. Одними уголками губ. Так, что никто, кроме меня, не заметил.

Я чуть не сбился. Струны дрогнули под пальцами. Я заставил себя петь дальше, но внутри всё пело уже другое: ты улыбнулась мне.

Обычно трубадуры не задерживались дольше чем на ночь. Но барону понравились мои песни, и он разрешил остаться на несколько дней. Наверное, думал, что я развлекаю его людей.

Я пел каждый вечер, о разном. Но он не понимал, что каждый вечер мои песни я пел только для тебя.

Однажды, после ужина ко мне подошёл слуга.

— Госпожа велела передать, — шепнул он, — что завтра утром она будет в часовне. Одна.

Я кивнул. Спрятал улыбку.

Часть третья. Часовня

Часовня была маленькой, каменной, холодной. Пахло сыростью и старым ладаном.

Ты стояла на коленях перед распятием. Когда я вошёл, ты не обернулась.

— Ты пришёл, — сказала ты тихо.

— Ты позвала.

Ты встала. Повернулась ко мне. В полумраке часовни твоё лицо казалось бледным, как у статуи.

— Как тебя зовут? — спросила ты.

— Жан. А тебя?

— Алиенора.

Я повторил про себя: Алиенора. Красивое имя. Тяжёлое, как этот замок.

— Ты зачем позвала меня? — спросил я.

Ты помолчала. А потом сказала:

— Я слушала твои песни. И поняла: ты знаешь.

— Что знаю?

— Что я здесь умираю. Каждый день понемногу.

Я смотрел на тебя и видел: ты говоришь правду. Твои глаза были сухими, но в них стояла такая тоска, что у меня сердце сжалось.