Поворот на Восток. 1904

— Здесь стойте, сюда он не достанет.

Князь упёрся ладонью в кирпич и сразу замер, не пытаясь выглянуть. За его плечом лежали свежие щепки — на том самом месте, куда он собирался ступить. Я смотрел на них и всё ещё держал его за локоть, хотя можно было уже отпустить.

Ланской выстрелил, прикрывая нас. Кудрин ответил почти одновременно, и со стороны ограды кто-то закричал. Я отпустил локоть князя, но остался между ним и поворотом стены.

— Это тот, что у вагона остальных подзывал, — сказал я Ланскому.

— Кудрин, двое у прохода! К крыльцу не подпускай!

— Вижу. Князь цел?

— Цел, — ответил я. — Мы за стеной.

Князь стоял возле меня, не выпуская портфеля. Я заметил, как он старается разжать пальцы, и только тут почувствовал, что тоже вцепился ему в рукав.

— Служащего надо забрать, он у калитки лежит, — сказал я.

— Вижу его, — ответил Кудрин. — Шевелится. Пока не дают подойти, вы с князем уходите.

Ланской отступил, когда у лица брызнула кирпичная пыль, и уже не выпрямлялся, осторожно поглядывая за угол.

— Надо внутрь, — сказал он. — Володя, поведёшь князя. За порогом сразу влево, к глухой стене. Кудрин прикроет, я следом за вами.

— Дай знак, когда можно: я отсюда двор совсем не вижу.

Князь переложил портфель под левую руку.

— Лучше за локоть возьмусь, если позволите. Только предупредите, когда идти.

Он взялся за рукав и подался ближе, уже не заставляя меня удерживать его вес. Со стороны калитки показалась шляпа. Кудрин выстрелил, заставив нападавшего спрятаться, и почти в тот же миг Ланской коснулся моей спины.

— Пошли!

На ступеньках князь немного отстал, и я придержал его, не давая остановиться. Нас закрыла тень навеса, впереди открылся тёмный проём, и Кудрин отступил, пропуская внутрь.

За порогом я свернул влево и довёл князя до скамьи у кирпичной стены. Через открытую дверь напротив был виден край окна в соседней комнате. До нас отсюда не достать, пока сидим сбоку от проёма; только бы князь опять не поднялся кому-нибудь помогать.

Ланской уже переступал порог, когда снаружи ударил ещё один выстрел. Он вздрогнул, но ввалился следом за нами и потянул меня дальше от двери.

— За кирпич. Через дерево достанут.

Кудрин захлопнул входную дверь. Князь поставил портфель под скамью и помог задвинуть засов, чтобы Кудрину не пришлось убирать оружие, затем сразу вернулся ко мне.

Следующий выстрел пробил в двери маленькое светлое отверстие, и на противоположную стену брызнула штукатурка.

Я пригнулся, но продолжал смотреть на вход. Через отверстие светило солнце, и от этого было особенно неприятно: снаружи оставался всё тот же ясный день, в котором кто-то поднял револьвер и выстрелил туда, где мы только что проходили.

Князь опустился на скамью и долго устраивал руку на колене, пока наконец не зажал её другой ладонью.

— Ударился, когда вы меня отвели. Сейчас пройдёт.

Он пытался отдышаться, с трудом втягивая воздух, и я удержался от вопроса, всё ли с ним хорошо. Что он мне ответит, если даже говорить пока не может?

— Вы успели разглядеть оружие? — спросил князь. — Я ведь остановился, а он уже…

— Прямо на вас наводил, потому я и потащил. Вы извините, если больно.

— За это не извиняются, Владимир Иванович. Я вас ещё задержал, зачем-то ноги в землю упёр. — Он перевёл дыхание. — Вы только не отходите пока, хорошо?

— Я здесь, возле вас.

Сказал и сам удивился тому, как уверенно получилось. Ещё у вагона мне хотелось, чтобы кто-нибудь просто объяснил, что делать, а теперь князь ждал этого от меня.

Я коснулся шеи и почувствовал, как кровь стекает за ухо. Платок остался там, у угла, и возвращаться за ним было бы совсем уж глупо. Промокнул шею краем воротника и вернул руку на кобуру. Пока можно было обойтись без помощи, отвлекать на себя никого не хотелось.

Кудрин остался у входа, прислушиваясь к тому, что делалось на крыльце. Ланской подошёл к двери в соседнюю комнату. От окна во двор до него было всего несколько шагов, и теперь приходилось ждать выстрела ещё и оттуда.

Где-то со стороны путей пронзительно свистнули. Я повернул голову к входу.

— Не выходите пока, — сказал Кудрин. — Когда наши подойдут, дадут знать, а эти ещё во дворе.

Я вспомнил ключника возле калитки. Он ведь держал её, чтобы к нам никто не прошёл, и теперь лежал там один. Отсюда его не было видно, а выйти за ним мы пока не могли.

— Я за комнатой последить могу, если тебе отойти надо, — сказал я Ланскому. С моего места были видны край окна и пол под ним.

Он задержал руку у меня на плече, но со стороны входа позвал Кудрин, и Ланской отошёл к нему. Князь отодвинул ноги, освобождая мне место у стены.

— Так вам будет удобнее, Владимир Иванович?

Я кивнул и только потом сообразил, что снова отозвался на Владимира Ивановича. Уже успел привыкнуть, что зовут меня, хотя всякий раз хотелось обернуться и поискать настоящего хозяина этого имени. Пока расстёгивал кобуру, большой палец сам нашёл край клапана; возле шпал я ещё мешал Ланскому убрать оружие, а теперь рукоять удобно легла в ладонь. А вдруг опять не смогу нажать на спуск?

От одной мысли, что в проёме сейчас появится человек, ладонь стала влажной. Я поправил хват и опустил ствол в сторону свободного пола, подальше от скамьи. Не хватало ещё раз направить его на своих — у вагона уже отличился. Ланской разговаривал с Кудриным вполголоса, и за комнатой теперь действительно следил я.

Из комнаты донёсся скрежет, словно что-то тяжёлое провели по наружной стене. Следом звякнуло стекло, и на солнечном полу появилась тень, которой прежде не было.

— Ланской, окно! — сказал я, продолжая смотреть в проём.

Он сразу повернулся ко мне и поднял револьвер. Князь уже пригнулся; Ланской встал у стены с другой стороны двери.

Из окна посыпались осколки. Что-то стукнуло по подоконнику, и на пол упала чашка; её отбитая ручка покачивалась среди стекла.

Первой над подоконником появилась рука с оружием, но Ланской выстрелил, прежде чем нападавший успел навести его на нас. Рука исчезла, снаружи затопали, и я продолжал смотреть в комнату, ожидая новой попытки, когда грохнуло уже за входной дверью. Кудрин прижался к косяку; над его плечом откололся кирпич и упал на пол.

— Здесь тоже держат, — сказал он. — Князя от прохода уберите.

— Он у стены, — ответил я.

Князь сам подвинулся дальше в угол, а когда Ланской оглянулся, поднял свободную руку: услышал, мол, всё в порядке.

Ланской при каждом выстреле морщился. Кровь на щеке подсохла и стянула кожу; он почти не разжимал зубов. А я до этого всё сердился, что он меня то толкает, то за руку хватает. Ему бы самому сесть и дать кому-нибудь эту щёку перевязать, только возле окна вместо него пока вставать было некому.

За стеной негромко заговорили, и Кудрин повернулся к двери, а Ланской осторожно заглянул в комнату. Разобрать слова я не успел: грянул выстрел, Ланской отдёрнулся, с полки возле окна посыпались бумаги, и до сеней докатилось облако пыли.

Ланской попытался выстрелить в ответ, но револьвер только щёлкнул.

— Пустой, чёрт…

Он присел у стены и полез за патронами. Один выскользнул у него из пальцев и со звоном закатился под скамью, но Ланской даже не потянулся за ним. Мне вдруг очень захотелось проверить собственный револьвер — мало ли что я там успел с ним сделать, — однако пришлось бы отвести глаза от окна. А туда сейчас больше никто не смотрел.

— Я смотрю, — сказал я. — Заряжай.

Он кивнул, продолжая работать руками.

От волнения я всё тянул руку вперёд, словно это помогло бы прицелиться, но вовремя прижал локоть к себе: ещё ударю Ланского по голове, когда он начнёт подниматься. Переставил ноги, поудобнее перехватил рукоять, и ствол наконец перестал так заметно гулять. Только пальцы разжать не получалось, слишком крепко вцепился.

За окном опять скрипнуло, и за край подоконника ухватилась рука. Следом показалось плечо; короткая куртка зацепилась за осколок, человек с досадой дёрнул её и наклонился внутрь, стараясь увидеть, кто остался в сенях. Я разглядел лицо, а потом правую руку, в которой был револьвер.

— Стой!

Он повернулся на мой голос и начал поднимать оружие. Я нажал на спуск, целясь в грудь, которая виднелась над подоконником.

Рукоять ударила в ладонь, из рамы вылетел кусок дерева, и щепки снизу хлестнули человека по рукаву. Я не попал, но он отшатнулся от окна, убрав руку с револьвером, и Ланской успел подняться. Его плечо снова оказалось у края проёма.

— Он от окна отошёл, — выговорил я.

— Видел, только не опускай пока.

Руку трясло так, что пришлось поддержать её второй. У вагона я выстрелил потому, что мне крикнули, а сейчас сам навёл револьвер на человека и нажал. Если бы ствол в последний момент не ушёл ниже, он мог бы остаться там, за рамой. Я пытался удержать мушку на окне и никак не мог отделаться от этой мысли.

Кудрин окликнул нас от входа:

— Здесь перестали. Слышите, куда пошёл?

Мне послышались шаги вдоль стены, но сказать, в какую сторону, не удалось: звуки отзывались и в комнате, и над головой. Никто не разговаривал, давая нам прислушаться.

За окном что-то звякнуло, затем раздался выстрел. На этот раз стекло не посыпалось, и сразу после него выстрелили ещё раз, гораздо дальше, словно отвечая со стороны складов.

— Наши? — спросил Кудрин.

— Пока не знаю. Дверь не открывай.

Ланской подался к косяку, пытаясь заглянуть во двор, а я всё ждал, что над подоконником опять появится короткая куртка. По солнечному пятну на полу скользнула тень, кто-то быстро прошёл вдоль стены, задев обломки рамы, и я поднял револьвер.

В окне на мгновение показался форменный рукав с разошедшимся швом над локтем.

— Из конторы не стреляйте! Свои у ограды!

Сазонов, тот самый, которого Ланской отправил к складу. Я узнал рукав, а когда он обернулся — и лицо, успев отвести ствол раньше, чем навёл его как следует.

— Сазонов здесь! — сказал я Ланскому.

Тот придержал меня за плечо, не давая шагнуть в проём. За окном Сазонов повернулся к ограде и исчез из виду; теперь его голос доносился из глубины двора.

— В проход не суйтесь, там ещё один! От склада зайдите!

Ланской окликнул Сазонова. Ответ я расслышал плохо: за окном опять затопали.

— Князь здесь, цел! — крикнул Ланской. — Кто у тебя со стороны путей?

— Жандармы от вокзала подошли! Я им показал калитку, сейчас и к вам подойдут!

Кудрин приоткрыл дверь и переговорил с кем-то снаружи, прежде чем выйти.

В открывшийся проход потянуло дымом от вагона. Князь смотрел во двор, но с места уже не двигался. Ланской прошёл в комнату вдоль стены; за окном тяжело дышали и ругались, затем раздался голос Кудрина:

— Вставай, Сазонов, не лежи на стекле. Ушли они, за складом уже.

— Того, в шляпе, я видел! Через проход между вагонами побежал, ещё можно…

— Люди там есть. Ты князя сначала посмотри. За ним ведь пришёл.

Голоса удалились к крыльцу, а я ещё некоторое время смотрел на чашку без ручки и на обломок рамы, который выбило моим выстрелом. Никто больше не лез в окно, но стоило краю бумажного листа на полке шевельнуться от сквозняка, как я снова напрягал руку.

Ланской появился в дверях и опустил оружие.

— Здесь больше никого. Володя, убери револьвер и побудь с князем, пока мы ключника внесём.

Пальцы не хотели разжиматься, и пришлось выпрямить их по одному, прежде чем я смог перехватить револьвер и опустить в кобуру. Только освободив ладонь, я услышал собственное дыхание: часто, с присвистом, будто бежал куда-то всё это время.

Князь подвинул ко мне табурет ногой, и я сел, оставив комнату перед глазами. В ушах стоял тонкий звон, за которым голоса со двора доносились будто через стену, хотя люди разговаривали совсем рядом.

Сазонов вошёл через крыльцо, держа раскрытую ладонь перед собой, чтобы не касаться ею одежды. На рукаве теперь было несколько длинных порезов; оглядев нас всех, он задержал взгляд на князе.

— Ваше сиятельство, вы не ранены? Я вас оттуда не видел.

— Нет, Владимир Иванович успел меня отвести. А у вас что с рукой?

— Ладонью на стекло попал, когда у окна присел. Оно неглубоко вошло, сейчас выну, и всё.

Сказал он это торопливо и тут же повернулся к Ланскому, словно рана только мешала рассказать что-то более важное.

— Как ты к окну вышел? — спросил Ланской.

— За складом нас один придержал: покажется из-за штабеля и отбежит, будто заманивает. Тут от конторы выстрелили. Я одного к путям за людьми послал, а железнодорожник провёл нас между складами. Дошли до конторы — человек уже в окно лезет, пришлось по нему стрелять.

— А тот, в шляпе?

— У ограды был. Как наши со стороны путей подошли, они оба между вагонами ушли.

— Оставь пока руку в покое, — сказал Ланской. — Доктор сейчас придёт, сам посмотрит, что у тебя там неглубоко.

Князь поднялся и заглянул в шкаф возле окна. Под стеной снаружи уже стоял жандарм, стекло больше не сыпалось, и я с некоторым удивлением смотрел, как его сиятельство спокойно вытаскивает из шкафа свёрток полотна. Ещё минуту назад он и со скамьи встать не мог.

Из двора позвал Кудрин:

— Живой. Освободите место, сейчас внесём.

Князь отступил, освобождая проход, а я убрал с дороги табурет. Кудрин и железнодорожник внесли ключника, у которого кровь текла между пальцами и пачкала воротник. Его усадили на скамью, придерживая за здоровое плечо, и князь подошёл с полотном.

Раненый что-то сказал сквозь ладонь, и я разобрал только со второго раза:

— Не отпирал я. Сказано было запереть, я запер. Он сам через верх полез.

— Я видел, как вы держали калитку, — сказал я. — Он сам её толкнул, так что не надо оправдываться, никто не говорит, будто вы его пустили.

Ключник всё-таки отыскал взглядом Ланского. Тот остановился рядом со скамьёй.

— Ратников видел, как было, я вас услышал. Теперь дайте помочь, о нападавшем потом расскажете.

Только после этого раненый убрал ладонь и позволил князю прижать полотно к лицу. Кудрин подождал, пока тот устроится, и вернулся на крыльцо. У открытой двери стоял жандарм с винтовкой; теперь он смотрел во двор вместо нас.

Глава 3. Чужая жизнь

Врач вошёл без шляпы, с расстёгнутым воротником, и сразу направился к скамье, на ходу спрашивая, нет ли здесь человека с огнестрельной раной. Сумку он поставил рядом с ключником.

— Этого калиткой ударили, — сказал Ланской. — Ротмистра у вагона по голове задело, он вон там. У Сазонова стекло в ладони. У меня царапина.

— Вашу царапину вижу. Не трогайте её пока. Кто после удара сознание терял?

— Слышал я всё, господин доктор, — ответил ключник. — Только подняться никак не мог.

Врач попросил его пока не двигаться и раскрыл сумку. Князь остался рядом, помогая придерживать полотно.

Ланской подошёл ко мне.

— Ты у вагона не сразу отозвался. Помнишь, как упал, или это тоже мимо прошло?

— Когда ты за ворот дёрнул, помню. И перед этим кое-что помню, только никак не могу понять, что происходило.

— А сейчас голова как, не хуже?

— Болит, и в ушах после стрельбы звенит, но сидеть могу. Ты уж не стой надо мной, мне шею приходится задирать.

Он присел на корточки, чтобы мы оказались лицом к лицу, и я увидел, как из ссадины на щеке снова выступила кровь. Захотелось отдать ему свой платок, только я его потерял.

— Ты меня узнал? — спросил он негромко.

Стоило сказать «да», и, может быть, он перестал бы так смотреть, а я ещё немного посидел бы спокойно. Только потом он спросит о чём-нибудь другом, и что я отвечу? Пришлось заставить себя поднять глаза.

— Я знаю, что ты Ланской, потому что Кудрин тебя так назвал. Помню, как ты меня у шпал прикрыл, как мы сюда шли, всё это помню. А до сегодняшнего дня про тебя ничего сказать не могу, как ни пытаюсь.

Ланской начал выпрямляться, но так и остался на корточках, упираясь ладонью в колено.

— Совсем? Или лицо знакомое, а остального не помнишь?

— Нет, и лицо тоже. Я ещё там хотел сказать, но всё время что-нибудь начиналось. Когда спрашивал, где мы, это ведь не нарочно было, я правда не знал.

Он не ответил. Врач за моей спиной просил подать чистое полотно, во дворе переговаривались, а Ланской будто не слышал. Я уже пожалел, что договорил до конца.

— Значит, для тебя я… — начал он и осёкся. — Ты хоть понял, что я помочь хочу?

— Конечно понял. Ты же меня всё время вытаскиваешь. Я потому тебе и говорю, что больше некому.

Получилось как-то жалко, будто я просил не бросать меня прямо здесь. А ведь, если разобраться, именно этого и боялся. Ланской медленно поднялся, и я тоже собрался встать.

— Сиди, Володя. Я и не думал, что притворяешься. Только всё ждал, что вот сейчас опомнишься и спросишь, чего я к тебе пристал.

— Ты спрашивай, если надо. Я про сегодняшний день отвечу, а про остальное врать не хочу.

— Ладно. Доктор освободится, ему расскажешь то же самое. Я пока с Кудриным переговорю, тут рядом.

Ланской указал на место подальше от прохода и вышел на крыльцо. Я передвинул табурет к стене, попробовал прислониться затылком и сразу пожалел: над ухом так отозвалось болью, что пришлось выпрямиться. Даже голову положить было некуда.

Князь помогал врачу придерживать пальто раненого. Все были заняты.

Я опустил глаза на руку у себя на колене: костяшки были сбиты, под ногтями застряла земля, а большой палец выглядел всё так же непривычно, как возле вагона. Ноготь оказался шире, чем я помнил, сам палец — будто короче; я согнул его и провёл по подушечке указательного, ощутив плотную мозоль у сгиба.

Рука слушалась сразу, без всякой задержки. Ею я держал револьвер, за неё хватался князь, но стоило представить, как утром брал чашку, — в памяти появлялись совсем другие пальцы. Я попробовал ещё раз и не смог заставить эти два изображения совпасть.

— Дайте сюда, — сказал врач.

Ключнику уже закончили перевязку; он сидел на скамье, осторожно придерживая повязку у лица. Врач стоял передо мной, и я протянул ему руку.

— Не руку, голову поверните. Только медленно, вот так. Когда вас задело?

— У вагона, когда стреляли. По крайней мере, я там кровь заметил.

— Это я понял. Вы до стрельбы упали или во время?

— Не знаю, я уже был с оружием, когда…

Он раздвинул волосы, и я замолчал, стиснув зубы. Врач подождал, пока отпустит, и продолжил осмотр.

— Что помните перед стрельбой?

У него были усталые глаза человека, которому за сегодня уже рассказали много неприятного. Он ждал от меня такого же понятного ответа, а я всё пытался придумать, с чего начать, если даже объяснить про собственную руку не получалось.

— Помню, что работал, а потом почему-то оказался возле вагона, — сказал я наконец. — Между этим вообще ничего нет, сколько ни пытаюсь вспомнить.

Врач перестал перебирать волосы.

— Работали сегодня?

— Мне кажется, только что, перед тем как началась стрельба.

Он повернулся к открытой двери и позвал Ланского. Я опустил глаза на собственную руку. Воротник давил на шею, кобура упиралась в край табурета; к этим чужим вещам я уже успел привыкнуть.

— Здесь есть зеркало? — спросил я.

— Зачем вам сейчас? Рану сами всё равно не увидите.

— Мне на лицо посмотреть.

Врач немного помолчал, а князь подошёл к шкафу и вынул небольшое зеркало. Передавая мне, он придержал потёртую деревянную оправу за обломанный угол, чтобы я не задел пальцем острый край.

Я взял зеркало и сперва увидел светлое пятно окна за своим плечом. Пришлось изменить наклон. В отражении показались тёмные волосы, слипшиеся над ухом, затем висок и край усов.

Лицо оказалось худым, с глубокой складкой возле рта. Щёку пересекали две свежие царапины. Мужчина смотрел настороженно, чуть прищурив один глаз, и я невольно отодвинул зеркало, пытаясь увидеть его целиком.

Я-то хорошо знал, какое лицо должно быть на этом месте, и даже начал искать знакомые черты под кровью и прилипшей пылью. Может, свет так падает, может, я просто не могу разглядеть… Провёл пальцем по щеке, мужчина в зеркале коснулся той же царапины, и кожу сразу защипало.

За плечом остановился Ланской. В отражении он оказался совсем рядом с этим незнакомым лицом и смотрел на него так, как смотрел на меня весь день. Он его узнавал. Для него всё было на месте, и только я зачем-то держал перед собой зеркало, не в силах отдать. Большой палец уже болел от нажима на деревянную оправу, но разжать руку всё равно не получалось.

Ланской положил руку на оправу зеркала, но тянуть не стал.

— Володя, дай доктору закончить.

Я разжал пальцы, и Ланской забрал зеркало, передав его князю. Вместе с чужим лицом исчезли отражённые окно и плечо Ланского, а моя рука так и осталась лежать на колене. Широкая костяшка большого пальца никуда не делась.

— Ротмистр говорит, что до стрельбы помнит работу, — произнёс врач. — Вы сегодня вместе были?

— С утра вместе были. До остановки он почти не выходил из вагона, разговаривал со мной, и никаких странностей я не замечал.

Пока врач обрабатывал рану, я пытался представить этот вагон и себя рядом с Ланским. Получалась только картинка из его рассказа, которую я сам же сейчас и придумывал.

— Вы это помните? — спросил врач.

— Нет, про вагон до остановки ничего сказать не могу. Как сюда пришли, что говорили по дороге — всё помню, а дальше назад никак не получается.

Свою жизнь я помнил прекрасно: тридцать шесть лет, работа на производстве, где я собирал, налаживал и доводил до ума то, что с первого раза не хотело работать. Помнил, с кем спорил о сроках и сколько ещё оставалось с установкой. Павел Андреевич — так меня звали, когда хотели обратиться серьёзно, и никакого сомнения это прежде не вызывало. Только лицо в зеркале ко всему этому не имело отношения.

Я воспользовался паузой.

— Назови мою фамилию.

— Ратников, — ответил Ланской.

Я успел обрадоваться: фамилия-то моя, значит, может быть, я просто неправильно понял, что со мной происходит, и остальному тоже найдётся объяснение. Но Ланской уже продолжал:

— Владимир Иванович Ратников. Ты и этого не помнишь?

— Фамилию помню. Имя ты сегодня несколько раз говорил.

Врач обошёл меня, закрепляя повязку, и пришлось сидеть неподвижно, пока он возился с тканью. Когда я спросил фамилию, Ланской сжал пальцы; теперь он убрал руку за спину, а я всё не мог отвести от него взгляд.

— Сколько мне лет?

— Сорок, — ответил он. — Володя, не торопись.