Меняя реальность

Артём Синицын

Меняя реальность

Глава 1 - Шестой

При срыве реальности ремни

пристёгивать бесполезно.

Автор - автор

Прогуливаясь между двумя точками – густо населённой вьюнами клумбой и дорожным знаком «стоп», Синица размышлял о том как ему следует поступить – встретить гостя вежливо, чтобы направить события по добродушному сценарию, либо же не церемониться и просто молча вдарить от всей души прямо во вражескую физиономию. Второй путь самый простой, но к доверию не склоняет, а Синице нужно было непосредственно доверие оппонента. Минус загнанной псами лисы на охоте в том, что ластиться она не станет, как ни старайся. Синица был загонщиком номер Шесть, и расположить к себе беглеца априори не мог. Какой дурак будучи в бегах внезапно проникается к своим врагам и слезливо изливает душу? Если хорошенько порыться в памяти – ни одного не найдёшь. По крайней мере познаний у Артёма Синицына на этом поприще не было. Но надежду терять – это не в его стиле. Надежду теряют только глупенькие слабаки, а он умный, да ещё и сильный в некотором смысле.

Вообще Артём проснулся недавно. Да и что вообще можно обозвать таким словом, если не банальное пробуждение ото сна со звоном будильника? На ум ничего более не придёт, а Артём вот взял и проснулся дважды подряд. Сначала, когда стрелки на часах к семи подползли и немелодичный зов потребовал восстать из сна, а затем и после, глядя на себя в грязненькое зеркало собственной ванной. Просто «проснулся». И никак иначе этот феномен не назвать. Внезапно Артёму вдруг стало понятно всё предельно и также предельно пофиг. И на работу идти – пофиг, и не идти тоже – пофиг. Пофиг всё вообще.

Нормальные люди зовут это «депрессией», но у Артёма её не было. Он как бы взглянул на весь мир и на себя в частности со стороны и увидел шкурным зрением, третьим глазом, если изволите, вообще всё. Крошечные игры людей в важных персонажей с красивыми званиями вроде «директор», «главный», «лучший» или ещё страшнее «кредит», «коммуналка», «ипотека». Всё это потускнело и выстроилось перед глазами в детскую песочницу, только масштабами побольше, и все эти важные люди вдруг обрели лопатки, ведёрки и начали с серьёзными лицами строить куличики, считать, оценивать рентабельность. Артём и себя увидел, стоящим босыми ногами в песке с красивым голубым совочком и красным ведёрком и отчётливо услышал как вместо привычных слов про дедлайны начальник требовал строить самые ровные и красивые куличики. Вот тебе игра, Артём Валерьевич, иди лепи куличики, чего стоишь.

Это точно не депрессия. И даже не кризис среднего возраста – красного кабриолета и орды любовниц не хотелось. Артём, как и каждый уважающий себя человек, прекрасно мог налегке выдать тысячу и одно «не хочу» и «не нравится», но вдруг осознал, что заменить эти слова нечем. Ни одного «хочу» за долгие годы труда в компании и проживания на отдельной собственной жилплощади, не накопилось. Даже душераздирающий роман с роскошной женщиной не хотелось. Со скромной и любящей тоже не хотелось. Потому что странно это – лепить куличики со сложными лицами, а потом идти из офиса в другую песочницу под названием «дом» и лепить куличики ещё и там.

Для Артёма всё было кончено именно в эту минуту. И оплакивала его душу только слезливая капелька запотевшего зеркала.

Артём капельку вытер. Ныть ему тоже не хотелось. Категорически.

«А чего тебе надобно, старче?» - Голос золотой рыбки зазвенел в ушах, словно кто-то включил мультфильм и тут же потух.

Ну, Артём и задумался. Хорошо так задумался, на долгие месяцы, не делая никаких резких движений и не предпринимая патологически неверных решений. Просто решил плыть по течению, пока голова активно работает, выискивая из миллиона «хочу» те звенящие и особенные, от которых душа поёт. Душу он не слышал. Точнее не знал как она вообще поёт и что это выражение значит. Всё что у Артёма пело – это желудок перед обедом, но вряд ли его можно считать душой.

Но вот нашлось, накатило тихонечко рекламным плакатом метр на два на остановке, а внутри вдруг сжалось всё и больно кольнуло куда-то от ребра под глотку. И тут же стихло. Нет, это не инсульт.

Душа пела об отпуске. Вынуждала подслеповатый взгляд полусонного человека скользить по изображению океана, шелестела на уши ветром, подобно бегущей от волны гальке, копилась солью на подсохших губах. Душа скромно мурлыкала об океане и возможности наблюдать за затухающим солнцем. Просто хотя бы разок оказаться в глади воды, пока волна услужливо ластится к ногам. Доля секунды, а потом убегает. И гадаешь каждый раз вернётся ли к тебе или просто подразнит вдалеке, выманит подойти поближе и игриво окатит с ног до головы холодными пенными барашками.

Артём подумал что этого он и хочет – поиграть с волной в догонялки и испытать на себе все мирские ощущения: как мокрая рубашка к телу липнет, как песок забивается между пальцев, а потом оказывается везде – в носках, в кедах, даже в белье. Как туда попал – угадай.

Скромное крошечное желание длиной в пол минуты, но зато его, священное и непоколебимое Артёмовское желание.

Так и начал собирать образы, с интересом рассматривать мир вокруг – от чего ещё больно кольнёт в грудине или заноет под ребром. Природа отвечала мгновенно, иногда какими-то странными путями: то обрывками чужих фраз, врезающимися в уши, то постоянно повторяющимися цифрами на часах, то внезапными исполнениями сиюминутных желаний. До странного дошло – клубники захочешь, так девочки из соседнего отдела непременно угостят. Даже в октябре.

Артём стал наблюдать за миром активнее, начал выстраивать теории, даже завёл себе тетрадь где скрупулёзно записывал что из задуманного сбылось само собой, а что вот хочется, но ни в какую. Связи не увидел, расстроился, но записывать продолжил.

Стало интересно каково это – заигрывать с людьми. Что если дойти до неслыханного и начать говорить о своих потребностях вслух. И, о чудо, окружающие словно ждали этого, постепенно превращаясь в волшебных фей и джинов.

- Чего изволите, Артём Валерьевич?

Дошло до смешного и практически невероятного – скажет приятелю про какое-нибудь мероприятие, куда хочет попасть, как на тебе – и билеты и место ночлега, и всё что хочешь.

Артём начал побаиваться. Сомневаться в реальности происходящего, но душа-то пела уже во всю. Душу он уже слышал так отчётливо, что не сразу сообразил что это она. Просто знал, что внутри всё уже не болит, а словно поёт и ластится тёплой шерсткой о рёбра и лучится во всю какой-то непоколебимой вселенской любовью. И ведь хрен её заткнёшь.

А вокруг всё такое смешное, красочное и какое-то совсем нереальное. Вроде и лица у людей серьёзные и куличики все лепят также сосредоточенно, да и сам он процессу отдаётся с фантазией, с интересом, но как будто в затяжном нескончаемом сне.

И как проснуться не знает. И спит ли на самом деле – тоже.

И уже практически не разделяет где сны, а где пресловутая банальная реальность.

И к доктору бы сходить стоило, просветить череп навылет и узнать что за гадость вызывает в нём такой яростный приступ счастья?

Уголки губ сами вверх тянутся, выстраиваются в ироничную улыбку. Стоит глаза потереть, сфокусироваться на моменте и вроде как не спишь, вроде как адекватный. Тёма даже позлился на коллегу из вежливости, обсудил какой он гад целых три раза, но на четвертый интерес к сплетням потерял, как и к остальным «важным взрослым вещам». Не хотелось ему чтобы то мягкое и тёплое в грудине вдруг снова начало яростно скрести когтями о позвоночник и с оскалом на прохожих кидаться.

Впервые у Артёма наступил в жизни полный дзен и уверенное стопроцентное счастье.

И всё это в одном моменте.

Сколько времен с тех пор прошло – неизвестно. Впрочем, это и не важно. Само время словно остановилось, а вселенная расширилась настолько, что Тёма вдруг удивился её невероятной безмерности и проникся ощущением бесконечности от макушки до пят. Она безгранична. Вперёд и назад. И даже вправо и влево – безгранична.

Тёма ещё кое-что заметил, что не вписывалось в нормы реальности никаким образом. В частности слова, настроения и даже лица окружающих людей.

Случилось это так. Стоял себе, тупил в телефон у кофемашины в гордом одиночестве, ругался с козлом на том конце интернета, и вдруг внезапно для себя вместо обидного оскорбления проникся к засранцу и яростно написал «у нас здесь явно недопонимание, ты же на самом деле классный чел и для срача у нас повода нет». Пальцы сами по клавиатуре смартфона бегали, словно за Артёма кто-то другой это всё писал. А потом

Ощущение было, словно неведомая сила схватила его за всё тело разом и потащила со сверхсветовой скоростью куда-то в сторону, да так быстро, что даже вдохнуть невмоготу. Обычно так задыхаются когда с высоты падают, но Артём стоял строго вертикально у кофемашины и никакой галактики не пересекал явно. Тащило его столь быстро, что антураж офиса замелькал смазанными пикселями, растёкся чернильными завитками в воде и ослепил белым шумом взгляд. Тёма даже пошатнулся, схватился за стол рефлекторно, чтобы уже тащить перестало, с трудом пересиливая грандиозный порыв ветра, но обнаружил что этот жест, требующий титанических усилий, предпринять запредельно легко. И не стоило так лупить о столешницу. Никуда он не летит, ничего не происходит.

Мурашки пробежались по спине, высыпались по плечам и макушке, съежились и разгладились. Тёму бросило в жар, ошпарило кипятком чужого инопланетного воздуха в какой-то иной параллельной вселенной, с бежевыми оттенками всё того же до боли знакомого интерьера офисной трапезной, но какой-то иной?

Всё здесь иное.

Но ничего и не изменилось.

Только козёл на том конце интернета внезапно ответил очень вежливо и сдержано. И даже хорошего дня пожелал, между прочим. Тёма выключил смартфон, спрятал его в задний карман джинс и уперся обеими руками в столешницу.

Температура воздуха здесь выше градусов на пять точно, воздух как будто бы гуще от этой жары, но между тем и лёгкий невесомый. Иной какой-то, непривычный и вдыхается с какими-то сливочными нотками на языке. Тёма подумал что его знобит, но ощущение инородного климата не покидало. Точно также с севера прилетаешь на юг, берёшь свою ручную кладь и делаешь шаг из самолёта. Тут же власть салонного кондиционера прекращается и душный южный воздух обнимает тебя до капелек пота между лопаток и не покидает до самого отлёта на дождливую северную родину. Тёма ощущал воздух именно так и воспоминание о секундном путешествии через всю галактику ерошило ему загривок потусторонними ощущениями здорового ужаса.

Артём был на волоске от желания ворваться в кабинет и сообщить всем коллегам что его похоже клинануло какой-то нездоровой бациллой и срочно нужно проверить психическое здоровье и вестибулярный аппарат.

Кофе он взял, потому что пришел за ним и пока сознание металось от истерики к спокойствию, логично выполнил традиционный офисный ритуал и пошел к своему рабочему месту. Открыл дверь в кабинет и замер.

На него смотрели всё те же коллеги, абсолютно те же самые, что и были до гипер прыжка через галактику, но другие. Вся это их чуждость блистала на него светлыми добрыми взглядами, полными священной наивности и доброты, сияла мягкими искренними улыбками и чистыми открытыми жестами. Он узнавал коллег, но готов был поклясться что видел каждого из них впервые.

Теперь волосок истерики натянулся сильнее, а вместе с ним и дурацкая улыбка проявилась на лице абсолютно синхронная с окружающими.

Тёма чувствовал себя пришельцем и очень боялся что местные всё поймут и накинутся на него, раздирая на части несчастного путешественника в чужие миры.

Вторая половина дня прошла напряженно и долго.

Чужая планета, а Тёма считал её именно такой, была намного ярче его родной. Краски здесь словно сочились из каждого предмета, а взгляд фокусировался легко и непринужденно. Беглый мучающий диалог в голове обрывался по желанию и не нужно было с ним бороться. Люди вокруг смотрели с теплотой и помогали во всём, даже если не просишь. Кто-то подманивал под козырёк рядом встать потому что дождь пошел, кто-то последнюю булочку уступал, кто-то прощал безбилетный проезд, кто-то просто делился приятными рассуждениями о розовой клумбе и желал всего самого хорошего. Просто так. Без причины. Тёма тоже клумбой любовался и гадал откуда здесь розы, ведь раньше был голый зелёный газон с залысинами. Постепенно воспоминания и о газоне стиралось. Из памяти и даже из тетрадок. Только с бумаги с запозданием. Тёма листал свой импровизированный дневничок и удивлялся – как он мог смотреть на некоторые вещи, но не видеть их в упор. Даже целый парк с заботливо высаженными сакурами и ровно остриженным газоном пропустил. А ведь он у дома

Тёма качался на стуле, смотрел в потолок и откровенно наслаждался этой новой доброй вселенной с её улыбающимися людьми, которые изо всех сил стремятся быть добрыми и помогать друг другу во всём. И как такое раньше не замечал? И с родителями зачем-то ссорился Странный какой-то этот Артём из прошлого. Совсем не похож

Тёма резко выпрямился.

Сознание потянулось к неприятному воспоминанию о прошлом и почему-то ничего не нашло. Все кадры словно выбелились и частично заполнились новыми. Только будто бы недосмотренные сны – обрываются, путаются, лопаются мыльными пузырями, стоит приблизиться.

Хоть убей, а ни одни диалог из прошлого до конца вспомнить не может. Любой день затянут кромешным туманом и облаками, и образы настолько размытые, словно кто-то закинул акварельки его жизни в воду и хорошенько потряс. Бумага впитала в себя всё, спутала и вылилась в космическую бесконечную пустоту с вкраплением мгновений-звёзд. Таких далёких, что ни одно не разобрать.

Артём нахмурился, потёр переносицу, но воспоминания так и не выстроились в ровный рядок.

Артёмова прошлого не существовало.

Априори.

Потому что Артёма в этой вселенной раньше и не было.

День сменялся другим, третьим, четвёртым, воспоминания деформировались. Тёма решил узнать что у других людей. Помнят всё. Даже с охотой пускаются в долгие рассказы с деталями и сочными красками. Только стоит их поймать на вранье о прошлых словах, как тушуются и говорят что этого не было и это он сейчас врёт.

Но Артём не врал. Он вообще никогда не врал и всегда говорил прямо и открыто, чем вызывал не такую уж и трепетную любовь к своей персоне. Только иначе он не умел, и не хотел утруждаться необходимостью запоминать каждую сказанную ложь или внешние очертания образа, что скорчишь однажды для коллег и прилежно выдерживаешь всю оставшуюся жизнь. У Синицы было одно лицо для всех, с легкой флегматической усталостью, но справедливое, честное и искреннее. И ведь другие тоже искренними добрыми глазами на него таращились и удивлялись тоже искренне. Откуда, дескать, ты такое вообще придумал. А «такое» было скрупулёзно записано в тетради, отмечено синими буквами чернил на полях истории и совершенно определённо «было».

Тёма верил в людей и не думал что такой мелкой ложью станет заниматься абсолютно каждый, поэтому винить окружающих в гнильце не спешил, да и не хотел видеть в людях только ужасное. «Это какой-то эгоцентричный прикол», - рассуждал он в своей голове, - «ибо я в точности убеждён что каждый хочет быть хорошим. Просто каждый. И у каждого мотивы кристально чисты. Нет необходимости во вранье. Просто нет». И в сознании вдруг выстроились все персонажи его мира в один ряд и каждый с тёплой улыбкой кивнул «да, мы хотим быть хорошими, правильно вы рассуждаете, Артём Валерьевич». Даже у злодеев мотивы чистые и светлые. Ошибка только в одном – заставлять окружающих думать, что твоё благо какое-то «всеобщее». Тотальная ошибка новичка, который решил изменить мир к лучшему. Тёма знал, что у каждого «лучшее» совершенно своё и особенное, такое что как ни старайся, не воссоздашь. И счастье у всех тоже разное. И только дураки думают что их счастье – это априори правильно. Потому что если счастьем Артёма Валерьевича Синицына накрыть мир, то как минимум каждый второй взвоет, а каждый третий сообщит что такой благой мир – абсолютнейший ад. До этой мысли легко догадаться, достаточно взять чужую жизнь, абсолютно любого человека, и хотя бы один единственный день прожить именно так как живёт он. С точностью до мельчайших событий сконцентрировать всё своё внимание на чужих ценностях, чужом «хочу» и чужом «важно» и тут же взвоешь. Да и пяти минут хватит. Кто же выдержит осознание того, что его любимые ценности превращаются в неважный мусор? Кто осмелится сказать что его любимый человек, прекраснейший из прекрасных, оказался занудным уродцем в чужих глазах. А какой виртуоз выдержит насильного запрета пиликать на любимейшей скрипке? А ведь это важно было для него, а не для того, другого, в чьей шкуре теперь фокус внимания должен сместиться на садоводство, например. Насилие чистой воды. Уничтожать свою личность и жить по приказу и требованиям других – вот он ад. А потому злодеи и герои с их идеальной картиной мира должны взяться за ручки и дружно ускакать в сторону заката, пока не скроются за горизонтом, и творить свои великие дела во благо всего человечества где-нибудь далеко-далеко, где никому не помешают.

Тёма улыбнулся.

А потом съежился на кровати, обнял подушку и уставился на открытку на стене. Перед взором предстала лазурная гладь воды, увенчанная мраморными гладкими стенами, окруженная на возвышенности сочными зелеными елками и соснами.

Пожалуй, такой рай некоторые тоже сочтут адом. А потому лучше мир не менять, оставить его таким какой есть – свободным, вольным, полным крошечных маленьких раев, совершенно не похожих друг на друга, от чего не менее красочных, чем зеленоватое мраморное озеро на открытке. И люди в этих маленьких чудесных мирах горят как крошечные звездочки на ночном небосклоне, сияют улыбками, зажигая в толпе новые звёзды-улыбки.

Пусть таких будет просто чуточку больше.

Это единственное, чего Тёме хотелось.

Больше ничего.

С этими мыслями Артём уснул и спал так сладко, как никогда в жизни. Снилась ему бирюзовая гладь воды, отражающая могучие громадные сосны, упирающиеся шпилями в тяжелый северный грозовой небосвод. Испещренная узорами мраморная гладь скал, сколотая рабочими столь искусно, что даже капля воды не может задержаться на поверхности и скатывается вниз. Пружинистое дуновение ветра под крыло, вздымающее крошечное тело вверх и такие же как он – чайки. И не было у него ничего, кроме мгновения и устойчивого порыва ветра под крыло. Только безграничная свобода и манящая даль неизведанного.

Будильник зазвенел ровно в семь, полностью разрушив романтические настроения грядущей ночи. Выдернул в реальность так стремительно, что раздразненное сладостным сном сознание ещё несколько минут сопротивлялось, стараясь сначала наощупь выключить будильник, а потом и вернуть насильно те самые ощущения, от которых мгновение назад жизнь казалась невероятно счастливой. Борьба была заведомо проиграна. Пришлось подняться в постели, потереть нежелающие видеть мир глаза и разлепить-таки веки. Давалось это Артёму с трудом, хоть и раздражения по поводу навязанного пробуждения не было. Просто хотелось ещё немного полетать – когда такая возможность подвернётся в следующий раз?

Глаза увидели одеяло и мгновенно ощущения сладостной теплоты пробрали до мурашек, и сделалось так отчаянно хорошо, что вставать расхотелось ещё сильнее. Теперь и чайки померкли в сравнении с теплотой уютного гнездышка перьевого одеяла и мягкой подушки, но вставать всё равно нужно было – об этом второй раз напомнил будильник.

Синица вытряхнул себя из постели, потянулся за штанами и завис на мгновение, соображая почему они лежат дальше и не там, где были оставлены. А может это он такой невнимательный стал и так затерялся в своих размышлениях, что и внимания не обратил куда бросил их. Надел, добрёл до ванной, чертыхнулся, снял и полез в душ. Так же сонно вытерся полотенцем, натянул всё те же штаны, нашарил в шкафу худи и протопал, покачиваясь, на кухню. Аромат кофе приятно щекотнул нос, раздразнил вкусовые рецепторы, а взгляд наконец-то соизволил сфокусироваться на белой ребристой чашке с лёгким дымком. Свежий. Горячий.

Тёма поспешил уместиться за стол, пододвинул к себе чашечку, облизнулся, но был обломан тяжелой рукой, опустившейся на запястье.

- Куда? Это я себе налил. – Мужской добродушный голос, разлился по комнате мягко, с бархатной теплотой, но такой уверенностью, что сопротивляться ему не хотелось. Глава семьи говорил, не иначе. – Вон на плите есть ещё, налей себе, если хочешь.

Над Артёмом нависал мужчина лет пятидесяти в голубой рубашке и тёмно-синем костюме. Улыбался он мягко, а в глазах таилось отеческое тепло. Вроде как и пожурил, но при этом сочился каким-то нежнейшим восторгом и радостью долгожданной встречи.

Тёма сразу понял – это его отец. Да только не его отец на самом деле. Этого мужчину он видел впервые в жизни. Противный холодок проскользнул по спине, рассыпался мурашками по лопаткам и вылился в нервную испарину. Кухня тоже была не его. Всё было не его. Уже лет десять как Артём Валерьевич проживает на скромной жилплощади в тридцать шесть квадратов с крошечной кухней, где едва умещается два человека, не то чтобы стол. А эта кухня просторная, в ней при желании можно балы устраивать – даже паркет имеется и красивая хрустальная люстра прямо по центру высокого потолка.

Это не его дом. Этого человека он не знает, но вместе с тем признаёт нутром как родного отца, которого к тому же ещё и любит. И чувства эти бурлят одновременно настолько неистово, что Тёма как сидел молча, так и продолжил сидеть, разве что чашку отпустил.

Страшнее всего было выдать себя. Облажаться в какой-то мелочи, спровоцировать или вызвать подозрения. Тёма пожелал слиться со стеною, провалиться под землю или резко сорваться с места и бежать, бежать, бежать, пока наконец-то не проснётся. Потому что это явно сон во сне. Просто очень уж реалистичный. Детализированный, без гипертрофированных странностей, которыми выдаёт себя с головой любая грёза, а такой вот реальный. Даже мурашки по коже весьма правдоподобно бегут и пятка очень натурально чешется.

Тёма молчал, вросший в стул, а мужчина тем временем залпом влил в себя кофе, глянул на часы и спешно пробормотал:

- Ладно-ладно, всё вечером. Я рад тебя видеть, безмерно, Владик, но папе пора. – Незнакомый дяденька поправил воротничок выглаженной рубашки, бросил чашку в раковину и быстренько удалился.

Ощущения были, словно именно эта спешка не позволила старику разглядеть в том, кого он счёл Владиком, постороннего. Возможно, чем-то похожие черты лица позволили Артёму притвориться другим человеком и остаться инкогнито до самого конца действа. Слишком короткая встреча в которой не понадобилось ничего говорить. Идеально для шпиона.

Говорят, если посмотреть во сне на свои руки, то можно будет им управлять. Синица посмотрел, внимательно изучил каждый палец, пробежался взглядом по торчащим косточкам и голубоватым переплетениям вен, едва просвечивающих сквозь кожу. Изучил, каждый изгиб, одновременно прислушиваясь к ощущениям естества. Естество молчало, успокоенное увиденным, а разум расхаживал по оглушающе пустой черепной коробке, сложив руки за спину и вариантов происходящего подкидывать не спешил. В его реальности всё было логично, но вместе с тем шло параллельно – одна жизнь и другая. И обе были зубодробительно настоящие.

Хороший сон. Качественный. Обманывает все рецепторы разом. Нужно будет его записать по утру.

Артём в своей адекватности никогда не сомневался, но в реальности в последнее время имел склонность искать некие несостыковки.

Он встал, выпрямился во весь рост и утонул в смятениях, как только попытался вернуться к привычному рутинному шаблону существования – пойти на работу в понедельник утром. Одна часть сознания подстегивала поторопиться, ибо каждая минута на счету, а другая говорила что это глупо – у него нет нужды появляться на рабочем месте так часто. Достаточно будет оговоренной в пятницу встречи. Какому из терзаний души отдаться, Тёма решительно не понимал.

Взгляд уже блуждал по голым ступням, одиноко ютящимся на паркете, а потом перешел изучать интерьер своей-не своей кухни. Просторное светлое помещение, словно выпиленное из огромного дуба целиком, с бесконечным количеством сучков-вензельков, завитушек, крошечных скульптур и вазочек, напоминало скорее захламленное беличье гнездо. Здоровенные вазы, укрытые здоровенными сборными букетами сушеных и искусственных цветов, выдавали возрастную женскую руку. В помещении властвовало барокко, ренессанс, прованс и модерн одновременно. Тёма не знал к какому виду классики отнести этот шедевр и начал фантазировать остальное убранство квартиры. Чужая память подсказывала что это ещё цветочки и дальше беличье гнездо превратится в сорочье. От тяжелой роскоши становилось неуютно. Помещение спасали только просторные окна, полные утреннего золотистого солнечного света.