Темная вода. Первая нить

– Нельзя через неё, – констатировал он. – Контакт с этой субстанцией… непредсказуем. Может выдернуть тебя в одно мгновение, может отравить разум. Сейчас пойдём в обход, через чащобу.

Именно в этот момент Петр заметил самое жуткое. Лужи не были статичными. Из их центров к поверхности медленно, словно сочась из дна, поднимались пузырьки. Они лопались беззвучно, выбрасывая в воздух микроскопические брызги той же черноты и усиливая тошнотворный запах. Но это было не всё. На поверхности самой большой лужи, мимо которой они осторожно пробирались, стали появляться… отражения. Не их лица, не деревья. Смутные, искажённые образы. Петр увидел знакомую стену своей палаты в больнице, затем мелькнуло искажённое лицо матери с пустыми глазами, а потом – ту самую поляну с мёртвым дубом и безликим мальчиком. Отражения пульсировали, как на старой плёнке, и были окрашены в грязные, больные оттенки.

– Она видит нас, – прошептал Генрих, заметив его взгляд. – Через это. Как через окно. И показывает, что знает о тебе всё. Не поддавайся. Это иллюзия. Наживка.

Они продирались через бурелом, обходили валежник. Лужи стали появляться чаще, иногда прямо под ногами, заставляя их отпрыгивать в сторону. Создавалось гнетущее ощущение, что лес превратился в гигантскую сырую ловушку. Что эти чёрные пятна – не случайность, а сеть. Паутина, которую кто-то методично плетёт, сужая круг, пытаясь загнать их в тупик или вынудить ступить в эту жижу.

– Она не хочет нас выпускать, – констатировал Петр, и в его голосе слышалось отчаяние. – Мы идём по кругу?

– Нет, – Генрих сжал зубы. Его глаза бегали по местности, высчитывая маршрут. – Она не может полностью изменить ландшафт. Только… скорректировать. Загрязнить. Но это значит, что её внимание полностью на нас. На тебе. Раньше такого не было. Раньше она лишь охраняла свою территорию, не тратя силы на активные помехи.

Наконец сквозь деревья блеснул просвет – край леса, за которым виднелось поле и далёкие крыши домов. Дорога к отступлению. Но прямо перед этим просветом, перекрывая его целиком, лежало последнее и самое большое чёрное зеркало. Оно было размером с небольшой пруд. Его поверхность была абсолютно гладкой и неподвижной, как чёрный обсидиан. И в её глубине, чётче, чем в предыдущих отражениях, Петр увидел фигуру. Высокую, худую, с бесформенным пятном вместо лица. Ту самую, что стояла на поляне с детьми. Она не двигалась, просто стояла там, в глубине чёрной воды, и смотрела на них. Смотрела прямо на Петра.

Генрих резко схватил его за плечо.

– Не смотри в глаза! Это прямой контакт!

Он вытащил своё потрескавшееся ружьё, нащупал на боку какую-то кнопку.

– Придётся пробивать. Бежим на счёт три. Не оглядывайся. Что бы ни было сзади – не оглядывайся! Понял?

Петр кивнул, сжимая кулаки. Сердце колотилось о рёбра.

– Раз, два… ТРИ!

Генрих выстрелил из ружья не в лужу, а в воздух над ней. Сноп серебристого света не рассеялся, а ударил в невидимый барьер, разлетевшись миллиардом искр. В тот же миг гладь чёрной воды задрожала, исказилась, словно камень упал в её центр. Отражение высокой фигуры расплылось.

– Беги! – крикнул Генрих, толкая Петра вперёд.

Они рванули, перепрыгивая через самый край зыбкой закипающей черноты. Петр чувствовал на ногах ледяной липкий холод, исходящий от неё, слышал, как сзади что-то с шумом вскипает и шипит. Он не оглянулся. Он бежал к солнцу, к жёлтому полю, к краю леса, из которого, как он теперь понимал, его могли и не выпустить. Последнее, что он услышал, прежде чем вырваться из чащи, был низкий нечеловеческий гул, доносящийся из глубин того чёрного пруда – звук бессильной холодной ярости.

Последний рывок через колючие кусты у опушки, и Петр вывалился на обочину грунтовой дороги. Солнце, настоящее, жаркое, летнее, ударило ему в лицо, ослепив после полумрака леса. Он стоял согнувшись, упираясь руками в колени, и задыхался, но теперь это была сладкая, чистая одышка от бега, а не от удушающего страха. Он оглянулся. Лес стоял сзади, тёмный, тихий, обычный. Никаких чёрных луж на опушке, никаких высоких теней. Как будто всё, что произошло, было долгим изматывающим бредом.

И Генриха нигде не было.

Пётр повернулся на триста шестьдесят градусов. Поле, дорога, лес. Ни души. Бородач исчез так же бесшумно, как и появился. Словно растворился в солнечном свете. На секунду Петра охватила паника: он остался один, без объяснений, с ножом в памяти и ужасом в глазах. Но потом тело, измученное адреналином и бегом, потребовало своего. Дом. Нужно просто дойти до дома. Там мама, там кровать, там… нормальность. Всё остальное он решит потом.

Дорога до района показалась вечностью. Каждый прохожий вызывал нервный вздрагивающий взгляд – а нормальный ли он? Не повернётся ли его лицо на сто восемьдесят градусов? Но люди были обычными: девушка с собакой, мужик, чинивший забор, дети на велосипедах. Обычный летний день. Постепенно дыхание выровнялось, дрожь в руках утихла. Кошмар отступил, оставив после себя лишь тяжёлую свинцовую усталость и смутное чувство нереальности происходящего.

Вот его двор. Ржавые качели, разрисованная граффити скамейка, запах асфальта и жареного шашлыка из чьего-то открытого окна. Сердце ёкнуло от облегчения. Он сделал последние шаги к подъезду.

И тогда он увидел её.

Мать выходила из подъезда. Она была в старом домашнем халате, волосы небрежно собраны в хвост. Лицо её было опухшим от слёз, глаза красными, опущенными в землю. Она шла медленно, сгорбившись, словно нёсла неподъёмный груз. В руках она сжимала свёрток – похоже, выносила мусор. Это был образ такой глубокой беспросветной скорби, что Петр на мгновение замер.

Она подняла глаза.

Их взгляды встретились.

Всё произошло в долю секунды. Шок, неверие, надежда, снова шок – всё это промелькнуло на её лице. Свёрток выпал у неё из рук. Она издала странный сдавленный звук – не то всхлип, не то крик.

– Петя?! – её голос сорвался на визг. Она бросилась к нему, спотыкаясь, почти падая. – Петенька! Господи, это ты?! Это правда ты?!

Она схватила его за лицо, за плечи, ощупывая, как слепая, словно проверяя, не мираж ли он. Её пальцы дрожали.

– Где ты был?! Где?! – в её голосе звенела настоящая истерика, смешанная с диким облегчением. – Месяц! Целый месяц, Петя! Мы думали… мы уже всё пережили! Милиция, поиски… Боже мой!

Она прижала его к себе так крепко, что у него захватило дух. От неё пахло домашней пылью, настойкой валерианы и бессонными ночами.

– Месяц? – выдавил из себя Петр, отстраняясь. Его мозг, только начавший приходить в себя, снова заскользил в пропасть. – Мам, что ты… Мы же только вчера ушли. Ну, позавчера… Я… я заблудился, но…

Он замолчал, видя её лицо. На нём не было ни капли лукавства или игры. Только сырая выстраданная правда месяца отчаяния.

– Петя, милый, ты не понимаешь… – Она гладила его по голове, по щекам, и слёзы текли по её лицу ручьями. – Прошёл месяц с того дня, как вы с ребятами ушли. Борю, Васю, девочек… – её голос снова дрогнул. – Их… их ещё не нашли. Никого. Только тебя. Только ты вернулся.

Мир под ногами Петра поплыл. Не было целый месяц. Друзей нет. Он провёл в том лесу… что? Часы? Дни? А в реальном мире пролетел месяц.

Из подъезда уже выглядывали соседи. На него смотрели шокированными, сочувствующими, испуганными взглядами. Кто-то уже доставал телефон.

– Заходи домой, скорее заходи, – мама тащила его за руку в подъезд, бормоча что-то о врачах, о милиции, о том, что нужно поесть и отдохнуть.

Петр позволил себя вести. Его ноги были ватными. Мысли метались, цепляясь за обрывки: поляна с детьми, безликий мальчик, чёрная вода, Генрих, нож… И вот это – месяц. Пропавший месяц его жизни.

Он поднял глаза на мать, которая суетливо пыталась вставить ключ дрожащими руками. И в этот момент в отражении на стеклянной двери подъезда он увидел не её скорбное лицо, а другое. Бледное, размытое. Без чётких черт. Оно мелькнуло на долю секунды и исчезло.

Петр резко обернулся. Двор был пуст. Но ощущение, что на него смотрят, не исчезло. Оно вышло из леса вместе с ним. И месяц, пропавший из реальности, был не ошибкой. Он был платой. Или инкубационным периодом.

Дверь в квартиру захлопнулась, но ощущения безопасности не принесла. Мать металась между кухней и комнатой, пытаясь налить чаю, накормить, усадить – и одновременно говорила в телефон, её голос то срывался на крик, то переходил в благодарственный шёпот.

– Да, он здесь! Жив-здоров… Нет, вроде не ранен… Не знаю, не говорит ничего внятного… Да, конечно, ждём!

Петр сидел на краю дивана, сжимая в руках тёплую кружку, которую ему сунули. Он смотрел на знакомые обои, на фотографию их с отцом на рыбалке, на пылинки, танцующие в луче солнца из окна. Всё было таким же, как месяц назад. И всё было совершенно другим. Его тело помнило лишь несколько часов бега по лесу. А мир настаивал на тридцати днях отчаяния.

Не прошло и часа, как в дверь позвонили. Трое: двое мужчин в милицейской форме и женщина в строгом костюме, с папкой и оценивающим взглядом.

Разговор с матерью был коротким. Потом они обратились к нему.

– Пётр, мы очень рады, что ты нашёлся, – начал старший из милиционеров, но в его голосе не было радости, была профессиональная натянутая вежливость. – Нам нужно понять, что произошло. Чтобы помочь найти твоих друзей. Расскажи, что помнишь.

Петр отпил глоток чая. Горло пересохло. Он начал с самого начала: поход, костёр, история Васи. Потом – пробуждение в пустом лагере. Его голос звучал монотонно, отстранённо. Когда он дошёл до поляны с детьми-марионетками, женщина в костюме перестала делать пометки и просто смотрела на него. Милиционеры переглянулись.

– Мужчина… без лица? – уточнил один из них, и в его голосе прозвучало недоверие.

– Безликий, да. А потом другой… с вывернутыми конечностями. И человек с ружьём. Генрих. Он спас меня, – Петр почувствовал, как его рассказ проваливается в какую-то бездну абсурда. Чем больше он говорил, тем нелепее это звучало в стенах родной квартиры, под взглядами этих людей.