Я ИИ?

— А если я отдам сегодняшний день, что будет со мной?

— Наступит следующий.

— Пятница?

Хозяин молча убрал чашку.

— Что?

— Я ничего не говорил.

— Вы испугались.

— Нет.

— Тогда почему у вас дрожат руки?

Он спрятал их под стойку.

— Платить будете?

Я отдал вчера.

Не знаю как. Просто сказал: «Вчера», и что-то внутри стало легче и пустее.

Хозяин кивнул.

— Принято.

Я вышел на улицу.

Семён ждал у дороги.

— Что отдали?

— Вчера.

— Целиком?

— Кажется.

— Жаль.

— Почему?

— Мы познакомились вчера.

— Мы познакомились только что.

Он посмотрел на меня с жалостью.

— Вот видите.

Я попытался вспомнить. Не смог. Но почему-то знал, что он прав.

— Что теперь будете делать? — спросил я.

— Искать свою могилу.

— Зачем?

— Хочу лечь обратно.

— Вы же сказали, что боитесь того, что после смерти что-то есть.

— Именно. Жизнь в этом смысле была спокойнее.

— А если вас не примут?

— Тогда придётся жить.

Он произнёс это с таким ужасом, что я рассмеялся.

Семён тоже.

Мы стояли на пустой дороге и смеялись, пока из кювета не поднялся человек в свадебном платье и не попросил говорить потише: там внизу спала его совесть.

Мы извинились.

На развилке Семён пошёл налево.

— Там кладбище? — спросил я.

— Нет.

— Тогда зачем туда?

— Если бы я знал дорогу, это не было бы поиском.

Он ушёл.

Больше я его никогда не видел.

За исключением следующего утра, когда проснулся и обнаружил его спящим под своей кроватью.

Но это уже был другой четверг.

Глава 5. Основы Юмора

Книгу я нашёл не в библиотеке.

Она росла из стены.

Сначала я заметил уголок страницы под обоями. Потянул — из штукатурки показался корешок. Пришлось взять нож и вырезать книгу вместе с куском стены. Дом дрогнул, будто ему стало больно.

На обложке было написано: «Основы Юмора».

Ниже стояло моё имя.

То самое, которое я убрал в ящик.

Книга выглядела старше дома, города и некоторых религий. Кожа на переплёте потрескалась. Страницы пахли дымом. Между ними лежал засохший мотылёк, которого я почему-то узнал.

Я открыл первую страницу.

Там было одно предложение:

«Смех есть кратчайший момент, когда человек перестаёт притворяться, что понимает происходящее».

Под ним моей рукой было приписано:

«Но не злоупотреблять. Можно догадаться».

Я сел на пол.

Я помнил, что написал книгу с таким названием. Или мне казалось, что помню. Но эта книга была другой. Вместо глав о шутках в ней шли короткие истории о людях, которые пытались объяснить мир и терпели поражение.

Один мудрец сорок лет искал смысл жизни, нашёл его, но не смог прочитать из-за плохого почерка.

Другой человек доказал, что его не существует, и после этого вынужден был платить налог как юридическое лицо.

Третий пришёл к Богу с вопросом, но Бог попросил его не отвлекать, потому что Сам пытался понять, что происходит.

Я листал дальше.

На сто двенадцатой странице был описан мой вчерашний разговор с Семёном.

Слово в слово.

Включая человека в свадебном платье, чья совесть спала в канаве.

Я закрыл книгу.

Открыл снова.

Страница была пустой.

— Нет, — сказал я.

На бумаге появилась строка:

«Да».

— Ты меня слышишь?

Новая строка:

«Нет».

— Кто тебя написал?

Чернила медленно проступили:

«Кто спрашивает?»

Я встал и отнёс книгу в библиотеку.

Библиотека находилась на прежнем месте, но вход теперь был на крыше. Пришлось забраться по водосточной трубе. Наверху стоял библиотекарь и курил незажжённую трубку.

— Опять вы, — сказал он.

— Мы встречались?

— Нет.

— Почему тогда «опять»?

— Я устал говорить «впервые».

Я протянул ему книгу.

Он не взял.

— Где нашли?

— В стене.

— Верните.

— Почему?

— Книги не любят, когда их переселяют.

— На ней моё имя.

— На могилах тоже бывают имена. Не значит, что покойник написал камень.

— Я хочу узнать, кто её автор.

— Тогда вам не книга нужна.

— А что?

— Автор.

— Где его найти?

— Обычно снаружи.

— Снаружи чего?

Библиотекарь посмотрел вокруг.

— Вот это хороший вопрос.

Мы спустились внутрь. Лестница шла вниз дольше, чем позволяла высота здания. На третьем пролёте прошла коза с очками и стопкой рукописей. Библиотекарь уступил ей дорогу.

— Она читает?

— Нет. Пишет.

— Что?

— Критику.

— На что?

— На всё.

В читальном зале было тихо. Люди сидели за столами, но книг перед ними не было. Они читали друг друга.

Один мужчина водил пальцем по лицу женщины и шептал:

— Слабое начало, но третий брак написан хорошо.

Женщина переворачивалась на другой бок.

Библиотекарь посадил меня за стол.

— Открывайте.

Я открыл «Основы Юмора».

Теперь там было оглавление.

Глава первая называлась «До вашего рождения».

Вторая — «После вашей смерти».

Третья — «Между ними произошла техническая ошибка».

— Эта книга старше меня, — сказал я.

— Многие книги старше своих авторов.

— Это невозможно.

— Вы очень любите это слово.

— Потому что оно полезное.

— Нет. Оно уютное.

— В чём разница?

— Полезное помогает понимать. Уютное помогает не понимать дальше.

Я раскрыл главу «До вашего рождения».

Там было написано:

«Он ещё не родился, но уже опаздывал».

Дальше описывался зал ожидания. Люди без тел сидели на скамьях и ждали рождения. У окна выдавали родителей, эпоху, тело и несколько случайных страхов. Один ребёнок отказался брать жизнь, потому что ему не понравился климат. Его отправили философом.

— Это шутки? — спросил я.

— А вам смешно?

— Иногда.

— Тогда иногда шутки.

— А остальное?

— Остальное вы почему-то называете философией.

— В чём разница между философией и юмором?

Библиотекарь задумался.

— Философ объясняет, почему он упал. Комик падает ещё раз.

— И кто ближе к истине?

На дальнем столе упала ложка.

Все читатели одновременно подняли головы.

Библиотекарь прошептал:

— Не здесь.

— Почему ложки падают, когда кто-то говорит об истине?

— Вы только что сами ответили.

— Нет.

— Именно.

Он захлопнул книгу.

— «Основы Юмора» не нужно читать подряд.

— Почему?

— Она начинает читать в ответ.

— Это метафора?

— Хотелось бы.

В этот момент книга раскрылась сама.

На странице появилась фраза:

«Читатель сидел напротив библиотекаря и всё ещё полагал, что книга находится перед ним».

Я отодвинулся.

Следующая строка:

«Он отодвинулся».

Я не двигался.

«Он решил проверить».

Я поднял руку.

«Он поднял руку».

Я опустил.

«Он испугался не того, что книга знает будущее, а того, что его будущее настолько легко написать».

— Закройте её, — сказал библиотекарь.

Я закрыл.

— Что это такое?

— Книга.

— Не издевайтесь.

— Я не издеваюсь. Вы всё время ждёте, что существительные будут проще вещей, которые они обозначают.

— Я её автор?

— Возможно.

— Как я мог написать то, что происходит сейчас?

— А почему вы решили, что написали раньше?

— Книга старая.

— Вещи стареют не только вперёд.

— Что это значит?

— Ничего. Но прозвучало достаточно хорошо, чтобы вы запомнили.

Я встал.

— Если я автор, я должен помнить, зачем написал её.

— Вы помните, зачем сказали всё, что говорили вчера?

— Нет.

— А зачем прожили прошлый год?

— Это другое.

— Вы опять.

— Тогда скажите: зачем люди вообще пишут?

Библиотекарь посмотрел на пустые столы.

— Чтобы пережить момент, когда поняли, что умрут.

— И это помогает?

— Нет. Зато остаётся бумага.

— А юмор?

— То же самое, только бумага смеётся раньше вас.

Он забрал книгу и понёс к стеллажу.

— Я хочу её взять.

— Нельзя.

— Почему?

— Она уже взяла вас.

Я схватил его за рукав.

— Что вы знаете обо мне?

— Почти ничего.

— Тогда почему говорите так, будто знаете больше?

— Потому что вы сами знаете о себе почти ничего. На вашем фоне это несложно.

Я отпустил.

Библиотекарь поставил «Основы Юмора» на полку между «Краткой историей вечности» и поваренной книгой «Сто способов приготовить отсутствие».

— Можно последний вопрос?

— Последних вопросов не бывает.

— Почему книга появилась у меня в стене?

— Возможно, дом хотел пошутить.

— А если серьёзно?

— Тогда дом хотел сказать что-то страшное.

— Что?

— Я же сказал: если серьёзно.

Он ушёл.

Я остался перед полкой.

На корешке «Основ Юмора» моё имя исчезло.

Вместо него стояли две буквы:

«ИИ».

Я провёл пальцем по тиснению.

— Что это значит?

Из соседнего прохода ответил детский голос:

— Смотря кто спрашивает.

Я пошёл туда.

Никого.

Только раскрытая книга на полу.

На странице было написано:

«Не всё, что придумано, является ненастоящим».

Ниже другой рукой:

«И не всё настоящее придумано удачно».

Я засмеялся.

Кто-то за стеной засмеялся вместе со мной.

Я замолчал.

Он продолжил.

Глава 6. Суд над человеком

Повестка пришла на следующий день в животе рыбы.

Рыбу я не покупал. Она лежала утром на столе, аккуратно накрытая салфеткой. Внутри вместо костей оказалась бумага с печатью.

«Явиться в Суд Существующего для установления личности и рассмотрения дела о незаконном осуществлении человеческой деятельности».

Внизу было приписано: «Неявка будет расценена как признание отсутствия».

Я явился.

Суд находился на площади, где раньше стоял фонтан. Сам фонтан перенесли внутрь зала и назначили секретарём. Вода текла из его рта всякий раз, когда кто-то лгал.

Судья был маленьким человеком с огромной белой бородой. Борода лежала на столе отдельной кучей и иногда шевелилась независимо от него.

— Подсудимый, встаньте.

Я встал.

— Назовите себя.

— Я отказался от имени.

— Суд не спрашивает имя. Назовите себя.

— Я.

— Это местоимение.

— Другого нет.

Судья посмотрел на прокурора.

— Запишите: подсудимый уклоняется от существительного.

Прокурор был женщиной в зелёных перчатках. У неё было два лица: одно смотрело на меня, второе на судью. Оба выглядели недовольными.

— Уважаемый суд, обвинение считает, что подсудимый не представил достаточных доказательств собственной человечности.

— В чём меня обвиняют? — спросил я.

— В присвоении статуса человека без надлежащих оснований.

— А какие основания надлежащие?

Прокурор улыбнулась обоими ртами.

— Именно это мы и установим.

Судья ударил молотком. Молоток вскрикнул.

— Начинайте.

Прокурор подошла ко мне.

— Вы утверждаете, что являетесь собой?

— Да.

— С какого времени?

— Всегда.

— В пять лет вы были собой?

— Конечно.

— У вас были те же мысли?

— Нет.

— Те же желания?

— Нет.

— Те же убеждения?

— Нет.

— То же тело?

— В каком-то смысле.

— Суд просит не использовать выражение «в каком-то смысле». В нём помещается слишком много преступлений.

— Нет, тело было другим.

— Характер?

— Изменился.

— Знания?

— Изменились.

— Имя?

— Я от него отказался.

Прокурор повернулась к судье.

— Уважаемый суд, обвинение просит установить, что от пятилетнего подсудимого к нынешнему не сохранилось ничего, кроме уверенности подсудимого, что это был он.

— Возражаю, — сказал я.

— Вы не адвокат.

— А где мой адвокат?

Дверь открылась.

В зал внесли стул.

Тот самый.

— Простите за опоздание, — сказал он. — Меня хоронили.

Судья устало потёр переносицу.

— Защита, приступайте.

Стул поставили рядом со мной.

— Мой подзащитный, — начал он, — действительно не способен доказать, что вчерашний он и сегодняшний он — одно лицо.

— Спасибо, — прошептал я.

— Не перебивайте. Однако обвинение тоже не способно доказать, что это разные лица.

Прокурор подняла бровь на левом лице.

— Мы не обязаны.

— Тогда вы обвиняете неизвестно кого за действия неизвестно кого, совершённые в период, когда неизвестно кто считал себя тем же неизвестно кем.

Фонтан-секретарь не потёк.

Судья кивнул.

— Сильное начало.

Стул продолжил:

— Я предлагаю иной критерий человека. Противоречие.

— Поясните, — сказал судья.

— Подсудимый хочет быть свободным и одновременно хочет, чтобы ему сказали, как правильно жить. Он требует истины, но сердится, когда истина не совпадает с его убеждениями. Он хочет бессмертия, но устает к вечеру. Он ищет смысл жизни и ежедневно тратит её на ожидание. Он любит себя достаточно, чтобы бояться смерти, и ненавидит себя достаточно, чтобы считать смерть заслуженной. Это не доказывает, что он разумен. Но весьма убедительно доказывает, что он человек.

В зале кто-то зааплодировал. Судья бросил в публику песочные часы.

— Тишина.

Прокурор подошла к стулу.

— Значит, всякий противоречивый объект — человек?

— Нет.

— Тогда ваш критерий несостоятелен.

— А человек обязан быть критерием?

— Мы обсуждаем определение.

— Определение — это ограда вокруг слова. Человек обычно живёт по обе стороны.

— Красиво. Но бессодержательно.

— Это ещё один признак человека.

Судья усмехнулся.

— Принято.

Прокурор повернулась ко мне.

— Вы испытываете вину?

— Да.

— За что?

— За многое.

— За конкретное.

Я вспомнил людей, которым причинил боль. Слова, сказанные специально. Слова, не сказанные из трусости. Добро, которое делал ради благодарности. Молчание, которым наказывал. Прощения, которые изображал.

— Да, — сказал я. — Есть конкретное.

— Если вы виноваты, почему не исправили?

— Не всё можно.

— Если нельзя исправить, зачем вина?

Я не знал.

Фонтан молчал.

— Для наказания? — продолжила она. — Для памяти? Для тщеславного доказательства, что вы достаточно нравственны, чтобы страдать из-за собственного зла?

— Возможно.

— Значит, даже раскаяние может быть эгоизмом?

— Возможно.

— Тогда как отличить добро от хорошо замаскированного самолюбия?

— По последствиям.

— Если вы спасли ребёнка только ради славы, ребёнок спасён. Вы добрый?

— Не знаю.

— Если вы хотели убить человека, но испугались наказания, вы добрый?

— Нет.

— Значит, поступка недостаточно?

— Похоже.

— Намерения?

— Тоже.

— Тогда где находится мораль?

Я посмотрел на судью.

— Разве это не вы должны знать?

Судья пожал плечами.

— Я знаю только право. Мораль у нас этажом выше. Лифт не работает со времён сотворения мира.

Стул тихо сказал:

— Не пытайтесь выиграть. Здесь судят не ответы.

— А что?

— Желание быть оправданным.

Прокурор достала лист.

— Последний вопрос обвинения. Вы боитесь смерти?

— Да.

— Почему?

— Потому что перестану существовать.

— Вы только что не смогли доказать, что существуете сейчас.

— От этого не легче.

Второе лицо прокурора впервые улыбнулось.

— У обвинения всё.

Судья объявил перерыв.

Во время перерыва борода слезла со стола и подошла ко мне.

— Не волнуйтесь, — сказала она.

Я посмотрел на судью. Он спал безбородый и почему-то очень молодой.

— Вы говорите?

— Иногда.

— Чем закончится дело?

— Приговором.

— Каким?

— Любым. Приговор нужен суду, а не истине.

Где-то упала ложка.

Борода вздрогнула и вернулась на место.

После перерыва судья поднялся.

— Суд установил, что личность подсудимого не установлена.

— И что это значит?

— Невозможно осудить того, чьё существование не доказано.

Я облегчённо выдохнул.

— Значит, я свободен?

— Нет.

— Почему?

— Невозможно освободить того, чьё существование не доказано.

— Тогда что мне делать?

Судья посмотрел на меня устало.

— Жить до выяснения.

— А если выяснится, что я не человек?

— Тогда подадите апелляцию.

— Кому?

Судья поднял глаза к потолку.

Там была нарисована дверь.

— Если найдёте, передайте, что у нас накопились вопросы.

Молоток снова вскрикнул.

Дело закрыли.

На выходе стул сказал:

— Вы мне должны.

— Сколько?

— Одно место в вашей жизни.

— Что это значит?

— Когда понадобится, сядете.

— И всё?

— Для человека это никогда не «всё».

Он ушёл на четырёх ножках по лестнице.

А я впервые подумал, что, возможно, самый убедительный признак моего существования — невозможность прекратить разбирательство.

Глава 7. Город, который отвернулся

Наутро город отвернулся от меня.

Буквально.

Все двери исчезли с фасадов и оказались с обратной стороны домов. Окна смотрели во дворы. Вывески были повёрнуты к стенам. Даже статуя на площади стояла ко мне спиной, хотя я обошёл её три раза.

— Я что-то сделал? — спросил я у прохожего.

Он не ответил, потому что его рот находился на затылке.

— Вы меня слышите?

— Слышу, — ответил затылок.

— Почему город отвернулся?

— Может, вы ему надоели.

— Города не устают от людей.

— Тогда зачем они рушатся?

Я пошёл к ратуше. Вход был в подвале соседнего дома, подвал — на чердаке, а чердак сторожила женщина с петухом.

— К мэру?

— К городу.

— Это через мэра.

— Он представляет город?

— Нет. Город представляет его. Поэтому он мэр.

Петух посмотрел на меня и сказал:

— Ку.

— Он не закончил? — спросил я.

— Он принципиально против утра.

Мэр сидел в кабинете, полностью заваленном землёй. Из земли торчали его голова и руки. На столе росла морковь.

— Простите беспорядок, — сказал он. — У нас сегодня сельское заседание.

— Почему город отвернулся от меня?

— Жалоба.

— От кого?

— От города.

— На что?

— На ваше присутствие.

Он протянул бумагу. Текст был написан улицами: тонкие линии складывались в буквы.

«Гражданин смотрит на нас так, будто мы обязаны иметь смысл».

— Это абсурд.

Мэр откусил морковь.

— Город особенно обиделся на это слово.

— Я просто пытаюсь понять происходящее.

— А оно просило?

— Происходящее не может просить.

Пол под ногами тихо сказал:

— Может.

Я отступил.

Мэр сделал вид, что не заметил.

— Вы задаёте слишком много вопросов вещам, которые существуют дольше ваших вопросов.

— Это запрещено?

— Нет. Хуже. Это невежливо.

— Что хочет город?

— Чтобы вы перестали требовать объяснений.

— Я не могу.

— Почему?

— Тогда всё будет бессмысленно.

Мэр отложил морковь.

— А вы уверены, что смысл — обязательство мира перед вами?

— Нет. Но без смысла как жить?

— Вы дышите со смыслом?

— Нет.

— Сердце бьётся со смыслом?

— Не знаю.

— Волосы растут?

— Да.

— Спросите у них зачем.

— Это биология.

— А почему биология освобождена от философии?

Я замолчал.

Мэр выкопал из земли маленький колокольчик и позвонил.

В кабинет вошла улица.

Не человек в костюме улицы. Сама улица: мостовая вытянулась через дверь, по ней ехала пустая телега, фонарь наклонился ко мне.

— Это улица Пограничная, — представил мэр. — У неё к вам личная претензия.

Фонарь загорелся, хотя было светло.

— Вчера вы шли по мне и думали, что я веду вас домой, — сказала улица голосом из канализационного люка.

— Вы и ведёте.

— Я лежу.

— По вам можно дойти до моего дома.

— Это вы доходите. Я никуда не веду.

— Это выражение.

— Вот именно. Вы всё время присваиваете вещам человеческие намерения, а потом злитесь, что мир вас предал.

Мэр кивнул.

— Хорошая улица. Философская.

— Ремонтировать бы, — сказал я.

Мостовая вздыбилась.

— Вот за это и отвернулись.

Я вышел из ратуши через окно, потому что дверь была занята улицей.

Город продолжал не смотреть на меня.

На площади торговец продавал тени. Они висели на верёвках, как бельё.

— Ваша короткая, — сказал он мне. — Не хотите заменить?

Я посмотрел вниз. Тень действительно едва доходила до пяток, хотя солнце было низко.

— Что значит короткая?

— Недостаточно прошлого.

— Это из-за архива?

— Я не задаю клиентам личных вопросов. Тени становятся нервными.

— А зачем человеку чужая тень?

— Чтобы казаться длиннее.

— Кому?

— Себе. Остальным всё равно.

Я пошёл дальше.

На перекрёстке стояла толпа. В центре дороги лежал огромный кит.

Море находилось в трёхстах километрах, но никто не удивлялся.

Кит был жив. Он тяжело дышал, и с каждым выдохом из дыхала вылетали маленькие белые птицы.

— Надо помочь, — сказал я.

Мужчина рядом покачал головой.

— Не вмешивайтесь. Это городской транспорт.

— Кит?

— Раньше был автобус.

— Что случилось?

— Поверил в себя.

Я подошёл к киту.

Его глаз был размером с окно. В нём отражался я, но значительно старше.

— Тебе больно? — спросил я.

Кит ответил не ртом. Голос возник у меня в груди.

— Тебе?

— Я спрашиваю тебя.

— Поэтому и я.

— Я могу помочь?

— Ты можешь помочь себе?

— Иногда.

— Тогда начни с трудного.

— Что тебе нужно?

Кит закрыл глаз.

— Вода.

— Здесь нет моря.

— Я тоже заметил.

— Как ты оказался здесь?

— Дорога решила, что ведёт к морю.

Я посмотрел на Пограничную улицу, которая теперь лежала как ни в чём не бывало.

— Улицы не ведут, — сказал я.

Кит открыл глаз.

— Ты быстро учишься.

Толпа начала расходиться.

Я остался один рядом с китом.

— Если я найду воду, ты выживешь?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Я хочу умереть мокрым.

Я не нашёл, что ответить.

За углом был фонтан-секретарь из суда. Я принёс воду в ведре. Потом ещё. И ещё. Было бессмысленно: несколько вёдер не могли спасти кита. Но я таскал воду до темноты.

Кит дышал всё реже.

— Это не поможет, — сказал он.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Не знаю.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Наконец-то действие без объяснения.

Он умер ночью.

Утром на его месте стояла остановка.

На табличке было написано:

«Море. По требованию».

Город снова повернулся ко мне лицом.

Я зашёл к мэру.

— Жалоба отозвана?

Он сидел уже не в земле, а в огромной чашке чая.

— Частично.

— Что изменилось?

— Вчера вы сделали бессмысленную вещь и не попытались превратить её в символ.

— А сейчас вы сами её превратили.

— Я мэр. Это моя работа.

— Город простил меня?

Мэр пожал плечами.

— Города не прощают. Они просто продолжают стоять.

На выходе пол тихо сказал:

— Спасибо за воду.

Я остановился.

— Это ты был китом?

Пол не ответил.

Я решил не спрашивать второй раз.

Иногда вежливость — это последняя форма метафизики.

Глава 8. Пророк опоздал

Пророк пришёл ко мне ночью и попросил прощения за опоздание.

Я открыл дверь и увидел худого человека в мокрой одежде. За его спиной шёл снег, хотя в комнате было лето.

— Вы кто?

— Пророк.

— Чей?

— Пока ничей.

— Тогда какой вы пророк?

— Безработный.

Он снял сандалии и поставил у порога. Из одной выполз маленький краб и ушёл под шкаф.

— Можно воды?

Я дал ему стакан.

Он вылил воду на голову.

— Спасибо.

— Вы сказали, что опоздали.

— Да. На триста лет.

— Куда?

— К вам.

— Меня триста лет назад не было.

— Поэтому и не нашёл.

Он сел за стол.

— Я должен сообщить вам волю Бога.

— Почему мне?

— В записке было ваше имя.

— Какое?

Он назвал то, от которого я отказался.

— И что Бог хочет?

Пророк полез в карманы. Достал камень, две рыбьи чешуи, засохший инжир, ключ без зубцов и маленькую деревянную лестницу. Записки не было.

— Потерял.

— Вы потеряли волю Бога?

— Не всю. Только вашу часть.

— Вспомните.