Голдрип. Земля всегда забирает свое

Сначала шли цифры: даты, примерные веса, имена, доли.

Потом записи стали страннее.

«гул ночью»

«насос заглох сам»

«Митяй говорит, дед приходил»

«золото тёплое»

Последняя запись была сделана крупнее и неровнее:

«НЕ КОПАТЬ НИЖЕ ЧЕРНОЙ ГЛИНЫ»

Илья долго смотрел на эту фразу.

Она будто была не записана, а предупреждала прямо со страницы.

— Виктор Сергеевич, — позвал он.

Лаптев вошёл в палатку, прочитал, и его лицо стало тяжёлым.

— «Дед приходил», — сказал Илья. — Белый Орёл?

— Кто ж ещё.

— Он был здесь?

— Или они вспомнили его после того, как испугались.

— Надо с ним говорить.

— Поговорим.

— И с Митяем.

— Если врач разрешит.

Снаружи Панкратов снова позвал:

— Сюда!

Они вышли.

У берега Холодной валялись шланги, ведро, мокрый брезент и пустой мешочек, вывернутый наизнанку. Река текла подо льдом, открываясь чёрными пятнами, над которыми поднимался пар.

Илья посветил на снег.

Следы вели к воде и обратно, но дальше не уходили. Противоположный берег был нетронут. Лёд у края не проломан.

Если люди бежали, то не сюда.

Если их увели, то не отсюда.

Чернов осторожно поднял мешочек.

— Пустой.

— Был с золотом? — спросил Лаптев.

— Скорее всего.

Панкратов указал фонарём на снег.

— Вот ещё.

В нескольких метрах от снегохода тянулась странная полоса.

Широкая, почти метр. Не след лапы, не волочение тела, не колея. Снег здесь был не примят сверху, а будто расплавлен и снова замёрз. По краям лежал тонкий тёмный налёт.

Илья присел.

В тёмной пыли мелькнула жёлтая крупинка.

Он хотел взять её, но вспомнил самородок на площади.

— Чернов.

Эксперт подошёл, достал пинцет.

— Что там?

— Похоже на золото.

Чернов осторожно поднял крупинку.

На свету она тускло блеснула.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом крупинка начала темнеть.

Сначала по краю, затем вся. Жёлтый цвет ушёл, поверхность стала серой, потом чёрной. Чернов застыл, не выпуская пинцет.

— Видите? — тихо спросил Илья.

Никто не ответил.

Крупинка рассыпалась.

Мелкая пыль осыпалась с пинцета и исчезла в снегу.

Панкратов первым нарушил тишину:

— Ну вот. Теперь и у нас фокусы.

Лаптев посмотрел на Илью.

— В протоколе как напишешь?

Илья молчал.

В протоколе не было слов для золота, которое растворилось в пинцете.

** *

Осмотр продолжался почти два часа.

Чем дольше они работали, тем хуже становилась любая обычная версия.

Если напали конкуренты — где следы?

Если зверь — где кровь?

Если они сбежали — почему оставили документы, еду, одежду, сапоги, технику и чай?

Золото исчезло из всех тайников.

Они нашли пластиковый контейнер под корягой — пустой. Металлическую банку у дерева — пустую, крышка выгнута изнутри. Пакет в снегу под палаткой — пустой, с чёрной глиной внутри.

Лаптев всё больше хмурился.

— Ничего не понимаю, — сказал Чернов, закрывая чемоданчик.

Панкратов посмотрел на него.

— Это ещё хорошо.

— Что хорошего?

— Когда начинаешь понимать, становится хуже.

В этот момент со стороны реки донёсся звук.

Тук.

Короткий. Глухой. Будто подо льдом кто-то ударил камнем по пустой бочке.

Все повернулись.

Холодная текла как прежде. Чёрная вода шевелилась между льдом и камнями.

Тук.

Теперь звук пришёл не от реки.

Он был под поляной.

Илья почувствовал его подошвами.

Лаптев поднял руку.

— Всем назад к тропе. Спокойно.

Чернов побледнел.

— Это что?

— Мерзлота, — сказал Панкратов.

— Под нами?

— А ты хочешь другой ответ?

Тук.

На этот раз звук был тише, но ближе.

Илья посмотрел на костёр, засыпанный чёрной глиной. От неё всё ещё шёл пар. Ему показалось, что поверхность глины чуть дрогнула.

— Крылов! — резко позвал Лаптев.

Илья заставил себя отступить.

Они уходили с поляны медленно, не поворачиваясь спиной сразу. Лес вокруг молчал. Ни птиц, ни ветра, ни треска веток.

Только где-то внизу ещё раз глухо прозвучало:

Тук.

Обратно до машины дошли быстрее.

Панкратов первым закурил, хотя руки у него дрожали.

— Пять человек, — сказал он. — Просто исчезли.

Чернов сел в машину и долго не мог застегнуть ремень.

Лаптев связался с дежурным.

— Место осмотрено. Нужна группа на расширенный поиск. Собаки тоже. Да.

Он убрал рацию.

Илья стоял у машины и смотрел в сторону лагеря. За деревьями уже ничего не было видно, но он всё ещё видел синюю кружку с замёрзшим чаем.

— Что будем писать? — спросил он.

Лаптев устало посмотрел на него.

— Что обнаружена стоянка. Люди отсутствуют. Следы борьбы не выявлены. Имущество частично повреждено. Причины устанавливаются.

— А золото?

— Какое золото?

Илья понял.

Золота не было.

Была только пыль, которая исчезала в снегу.

** *

Митяя Кострова привезли в медпункт до приезда следственной группы.

Когда Илья и Лаптев вошли, в коридоре пахло лекарствами, мокрой одеждой и хлоркой. Марина Андреевна стояла у процедурной и разговаривала с медсестрой. Увидев Илью, она нахмурилась, но ничего не сказала.

Митяй лежал на узкой койке под одеялом.

Ему было двадцать два, но сейчас он казался более взрослым. Бледное лицо, разбитая губа, царапины на щеках, руки перебинтованы. Волосы слиплись от пота. У правого виска действительно белела короткая седая прядь.

Лаптев подошёл к койке.

— Митяй.

Парень не открыл глаз.

— Митяй, это Лаптев. Ты меня слышишь?

Губы Митяя дрогнули.

— Не копали…

Илья наклонился.

— Что?

— Мы не… не ниже… только смотрели…

Марина Андреевна сказала:

— Ему нужен покой.

— Один вопрос, — ответил Лаптев.

— Вы всегда так говорите.

— Марина Андреевна.

Она сжала губы, но отступила.

Илья спросил:

— Где остальные?

Митяй открыл глаза.

Зрачки были расширены. Он смотрел не на Илью, а сквозь него, будто видел за его спиной что-то огромное и тёмное.

— Ушли, — прошептал он.

— Куда?

Парень сглотнул.

— Вниз.

— Они упали?

Митяй замотал головой.

— Не упали. Их позвали.

Лаптев и Илья переглянулись.

— Кто позвал? — спросил Илья.

Митяй вцепился в край одеяла.

— Сначала под костром. Стук. Мы думали, вода. Потом глина пошла. Тёплая. Серёга сказал — копать надо. Там жила. Тёплая жила.

— Вы копали ниже чёрной глины?

— Нет… нет… — Митяй начал дрожать. — Мы только открыли. Чуть-чуть. Оно само дальше.

— Что само?

Он вдруг схватил Илью за рукав.

Пальцы были горячими.

— Не берите жёлтое, — прошептал он. — Оно не наше.

— Чьё?

Митяй начал плакать. Беззвучно, как человек, у которого не осталось сил даже на страх.

— Он был под костром, — сказал парень. — Мы грелись… а он слушал.

Марина Андреевна подошла ближе.

— Всё. Достаточно.

Лаптев поднял ладонь.

— Последний.

Илья спросил тихо:

— Кто он, Митяй?

Парень повернул голову к окну.

За стеклом серело утро. Над посёлком поднимался дым. Где-то далеко снова завыла собака.

Митяй закрыл глаза.

Его губы едва шевельнулись.

— Голдрип.

В комнате стало тихо.

Даже Марина Андреевна не сказала ничего.

Илья выпрямился.

Имя, произнесённое на площади старым безумцем, теперь прозвучало из уст человека, который видел, как исчезли пятеро.

И от этого стало реальнее.

Дверь процедурной вдруг открылась.

На пороге стоял Белый Орёл.

Без стука.

Без приглашения.

В своём длинном белом плаще, с седыми волосами, выбившимися из-под шапки.

Медсестра появилась за ним, возмущённая:

— Я сказала, нельзя!

Старик не смотрел на неё.

Он смотрел на Митяя.

Потом медленно перевёл взгляд на Илью.

— Нашли лагерь?

Илья молчал.

Белый Орёл кивнул, будто ответ и не требовался.

— Людей не нашли.

Лаптев шагнул к нему.

— Степан, выйдем.

— Поздно выходить, Виктор.

Старик подошёл к койке. Митяй открыл глаза и задрожал сильнее.

— Дед…

Белый Орёл наклонился к нему.

— Ты видел?

Парень зажмурился.

— Видел.

— Глаза?

Митяй застонал.

Марина Андреевна резко сказала:

— Степан Гаврилович!

Старик выпрямился.

— Значит, не просто взял. Уже смотрит.

— Хватит, — сказал Лаптев.

Белый Орёл повернулся к нему.

— Хватит было тогда, когда первый ковш вошёл ниже глины. Когда первый мешок не вернули. Когда вы решили, что если нет тел, то нет и долга.

Илья шагнул ближе.

— Что Вы знаете о лагере?

— Я предупреждал.

— Вы были там?

— Был.

Лаптев напрягся.

— Когда?

— За день до того, как земля открылась.

— Почему не сообщил?

Белый Орёл посмотрел на него с усталостью.

— Я всю жизнь сообщаю. На площади. У моста. В глаза. Вы слышите только тогда, когда остаётся пустое место.

Илья спросил:

— Что значит «ниже чёрной глины»?

Старик повернулся к нему.

— Граница.

— Чего?

— Между тем, что можно взять, и тем, что возьмёт тебя.

— Кто дал им это место?

Белый Орёл молчал.

— Степан Гаврилович.

Он посмотрел на Илью пристально.

— Ищи Зуева.

— Артёма?

— Его отец знал, где земля ещё терпит, а где уже помнит.

— Почему Артём молчит?

— Потому что живые часто молчат громче мёртвых.

Лаптев устало выдохнул.

— Степан, хватит загадок.

— Это не загадки. Это всё, что осталось от правды, когда её двадцать лет не слушают.

Белый Орёл направился к двери.

У порога он остановился и обернулся.

— Крыловский.

Илья поднял глаза.

— В лагере была кружка?

Илья похолодел.

— Откуда Вы знаете?

— Всегда остаётся что-то простое. Кружка. Рукавица. Детская игрушка. Чтобы человек понял: беда пришла не в сказку. В жизнь.

Старик вышел.

Никто не пошёл за ним.

Митяй снова забормотал в бреду:

— Не копали… не ниже… он сам пришёл…

Илья подошёл к окну.

На улице светало. Кедровск просыпался, ещё не зная, что в верховьях Холодной пропал лагерь, что золото исчезло из тайников, что костёр был засыпан мокрой чёрной глиной, а на столе осталась кружка с замёрзшим чаем.

Илья смотрел на серые сопки за посёлком.

Там была Холодная.

Там был лагерь без людей.

И там, если верить Белому Орлу и Митяю, под землёй кто-то уже смотрит.

Глава 4

Зуев

Артёма Савельевича Зуева в Кедровске знали все.

Не потому, что он был самым богатым. Богатых здесь не любили: слишком хорошо помнили, из какой грязи обычно вырастали их дома, машины и высокие заборы.

Не потому, что был самым опасным. Опасные люди в районе долго не задерживались. Одних забирала полиция, других — тайга, третьих — собственная жадность.

Зуева уважали иначе.

Как уважают человека, который знает, где лёд ещё держит, а где уже поёт под ногой. Который может по цвету воды сказать, есть ли в русле тяжёлый песок. Который не кричит о находках, не хвастается самородками у магазина, не водит новичков к старым местам и не берёт лишних людей в тайгу.

Он был чернокопателем.

Но в Кедровске это слово не всегда звучало одинаково.

Для закона — преступник.

Для местных — старатель.

Для молодых — легенда.

Для стариков — сын Савелия Зуева.

А это значило больше, чем любая справка.

Илья узнал о Зуеве за одно утро больше, чем успел бы прочитать в десятке характеристик.

Водитель у магазина сказал:

— Зуев старой школы. Не из тех, кто землю ковшом рвёт. Он по воде ходит.

Продавщица Нина, выдавая хлеб и сигареты, добавила:

— Если кто знает, куда Митяй с ребятами полезли, так это Артём. Только он говорить не станет.

Панкратов буркнул:

— Ловили пару раз. Не взяли. Скользкий.

Лаптев сказал проще:

— Умный.

Они сидели в кабинете отдела. На столе перед ними лежали фотографии лагеря у Холодной: разорванные палатки, засыпанный глиной костёр, генератор, наполовину ушедший под землю, и синяя кружка с замёрзшим чаем.

Илья всё время возвращался к этой кружке.

Она стояла на снимке нелепо, почти мирно. И от этого была страшнее всего остального.

— Умный — не значит невиновный, — сказал Илья.

Лаптев посмотрел на него.

— Виновных здесь много. Умных меньше.

— Значит, надо начинать с умных.

— Не спорю.

— Где он сейчас?

— Если бы я точно знал, он был бы не Зуев.

— Дом есть?

— Есть. На окраине, за старой котельной. Только дома он бывает, когда хочет, чтобы его там нашли.

— Сегодня хочет?

Лаптев убрал фотографии в папку.

— После того, что случилось у Холодной, он сам понимает, что мы придём.

— И что, будет ждать с чаем?

— Возможно.

— Почему Вы так говорите?

— Потому что Артём редко делает лишние движения. Если решит говорить — будет готов. Если решит молчать — тоже.