Соль и кровь. Книга 3. Жемчужный налог

Арсения Костромская

Соль и кровь. Книга 3. Жемчужный налог

Глава первая

Указ

Сезон Штормов в тот год начался не с дождя, а с бумаги.

Дождь, конечно, тоже пришёл — на следующий день, как всегда, серой стеной с юго-запада, и после этого уже не прекращался. Но первой пришла бумага. Её привёз коронный куттер — маленький, быстрый, под белым флагом на грот-мачте, — который встал на якорь за внешним кольцом рифов, у северных ворот, и простоял там полдня, не приближаясь. Лоцманы смотрели на него с берега и плевали в воду. Потом от куттера отвалила шлюпка. В ней сидели двое гребцов и офицер в синем плаще. Офицер держал на коленях кожаный футляр — длинный, как для подзорной трубы.

Шлюпка дошла до первой гряды и остановилась. Без лоцмана дальше было нельзя. Офицер встал, поднял футляр над головой и крикнул что-то, чего с берега не было слышно.

Онно поплыл к нему сам. Взял футляр. Ни слова не сказал. Развернул лодку и погрёб обратно.

Офицер в синем постоял ещё немного в шлюпке, глядя ему вслед. Потом сел. Шлюпка вернулась к куттеру, куттер поднял паруса и ушёл на север. Через час его не было видно.

Футляр Онно принёс к якорю.

* * *

Исса узнала обо всём от Пипа. Пип прибежал на «Вдовью Долю» мокрый — от брызг, не от дождя, дождь начнётся только завтра, — запыхавшийся, с глазами в пол-лица.

— Капитан! У якоря! Бумага от Короны! Все туда идут! Пятёрка — все! Красная Марта сказала, чтобы вы тоже!

— Красная Марта сказала?

Пип кивнул так, что брызги полетели с волос.

— Прямо мне. Схватила за ухо и сказала: «Беги к Корвен, скажи — пусть тащит свою задницу к якорю». Вот так и сказала. Я дословно.

Исса посмотрела на Гардта. Гардт, конопативший у фальшборта шов, медленно выпрямился, отложил конопатку и вытер руки о штаны.

— Марта, — сказал он. С паузой. — Марта тебя раньше не звала.

— Не звала.

— Плохо, — сказал Гардт.

* * *

У якоря стояла вся Гавань.

Исса никогда не видела столько народу в одном месте. Капитаны — все сорок, или почти все. Боцманы, штурманы, коки. Матросы — сотни. Лоцманы. Ханнек со своими корабельщиками. Девки с Кривого причала. Старики из «Пустого Якоря», которые не выходили на воздух. Бурый Олаф без бочки. Мальчишки на крышах складов. Все стояли тесно, плечом к плечу, на мокрой гальке, на причалах, на палубах ближайших кораблей, и все молчали. Даже чайки над лагуной, кажется, кричали тише.

У самого якоря, у веретена, на котором были выбиты двенадцать статей, стояла Пятёрка.

Старый Гроан — посередине. Он был такой старый, что Исса не могла представить его молодым. Маленький, сгорбленный, высохший, как вяленая рыба, с белыми бровями, свисающими на глаза, — глаза за этими бровями почти ничего не видели. Он опирался на трость, вырезанную из китового ребра, и стоял неподвижно, как ещё одна статья, выбитая на железе. Говорили, что он ходил под парусом семьдесят лет. Говорили, что он был в Братстве, когда Братства ещё не было.

Справа от него — Вейрон. Высокий, в чёрном, с косицами бороды, перехваченными серебром. Мёртвая жемчужина на цепочке, в распахнутом вороте. Он увидел Иссу в толпе — сразу, через головы, — и улыбнулся ей. Широко. Весело. Исса не ответила.

Рядом с Вейроном — двое других. Сайм Весло, высокий, жилистый, лысый, с лицом, похожим на топорище. И Ормод Бородач — грузный, медлительный, с бородой до пояса, заплетённой в одну толстую косу. Оба — с Вейроном. Всегда. Исса не помнила случая, чтобы на суде капитанов они голосовали иначе, чем Вейрон.

А слева от Гроана стояла Красная Марта.

Ей было за пятьдесят. Может, сильно за пятьдесят — никто не знал наверняка. Волосы у неё были ярко-рыжие, совсем, как огонь в жаровне, — крашеные хной, это знали все, потому что брови у неё были седые. Лицо — широкое, обветренное, в морщинах, с маленькими весёлыми злыми глазами. На каждом пальце — по кольцу. На некоторых — по два. В зубах — трубка, короткая, чёрная, которую она никогда не вынимала изо рта, даже когда говорила. Особенно когда говорила.

В руках у неё был развёрнутый лист. Длинный, с печатью внизу — тёмно-синей, с якорем в короне.

Она увидела Иссу. Кивнула. Не улыбнулась.

Потом подняла лист и начала читать.

* * *

Читала Марта громко, хрипло, на всю Гавань, не вынимая трубки изо рта, — так что слова выходили из неё вместе с дымом, и Иссе казалось, что указ Короны пахнет дешёвым табаком.

«Именем Её Величества Эльсы Третьей, Королевы Северного Венца, Владычицы Высокой Марки, Покровительницы Мореходов, — по решению Коронного Совета.

Всем портам, гаваням, стоянкам и поселениям на Южных Отмелях, не признающим власти Короны и укрывающим лиц, ведущих разбой на море.

Коронный Совет, желая положить конец разбою и восстановить порядок на воде, не прибегая к излишнему кровопролитию, объявляет следующее».

Марта остановилась. Выпустила дым. Посмотрела поверх листа на толпу.

— Это вступление, — сказала она. — Дальше будет весело. Слушайте.

«Первое. Отныне каждый порт, гавань или стоянка на Южных Отмелях обязаны в течение каждого сезона выплачивать Короне дань тихим жемчугом. Мера дани определяется числом кораблей, приписанных к порту. Для Гавани, именуемой Висельной, — тридцать фунтов тихого жемчуга за сезон».

По толпе прошёл звук. Не крик, не ропот — вздох. Сотни людей разом выдохнули сквозь зубы.

Тридцать фунтов. Исса посчитала — быстро, машинально, как считала всё. Тридцать фунтов тихого жемчуга — это… Она не знала, сколько это в зёрнах. Много. Очень много. Это не горсть, которую можно купить у Лиги или выменять у островитян. Это — сколько с одной охоты привозил «Гарпун», и то в хороший год. Это…

Это сердечные жемчужины. Не тихие — тихих столько нет. Сердечные. Вынутые. Остывшие.

Она посмотрела на Вейрона. Вейрон смотрел на Марту и не улыбался больше. Он слушал внимательно. Очень внимательно.

«Второе. Порты, внёсшие дань в срок, освобождаются от досмотра и блокады на текущий сезон. Порты, не внёсшие дань, — подлежат блокаде флотом Её Величества под командованием адмирала Веллара Крэйна, вплоть до полного прекращения судоходства».

— Блокада, — сказал кто-то в толпе. Громко. — Пусть попробует. Без лоцманов в рифы не войдёт. Велса помните?

Засмеялись. Немногие.

— Ему не надо в рифы, дурак, — сказала Марта, не отрывая глаз от листа. — Ему надо снаружи стоять. Мы-то через ворота ходим, не через рифы. Четверо ворот. Четыре фрегата у ворот — и сиди тут, жри свои сапоги. — Она пыхнула трубкой. — Дальше.

«Третье. Любому капитану, кто сам, своей волей, доставит в руки Инквизиции моря лиц, состоящих в розыске, — беглых ветроплётов, укрывателей, а равно лиц, обвиняемых в связях с морской нечистью, — Корона дарует полное прощение прежних вин, каперский патент и право на свободный заход в порты Северного Венца.

Подписано Коронным Советом. От имени Совета — Веллар Крэйн, адмирал, первый лорд».

Марта опустила лист.

Над Гаванью было тихо. Только волны плескали о сваи и о гальку.

* * *

— Ну, — сказала Марта. — Вот так.

Она свернула лист в трубку. Сунула под мышку. Вынула трубку изо рта — впервые за всё время, — выбила её о железо якоря, о веретено, прямо о выбитые статьи, и снова набила табаком из кисета. Не спеша.

— Тридцать фунтов, — сказала она. — За сезон. Кто знает, где взять тридцать фунтов тихого жемчуга? Поднимите руки.

Никто не поднял.

— Вот и я не знаю, — сказала Марта. — А Вейрон знает. — Она повернула голову. — Правда, Вейрон?

Вейрон пожал плечами.

— Все знают, Марта.

— Все знают, — согласилась Марта. — Да. Все знают. Тихого жемчуга столько нет. Ни у нас, ни у Лиги на продажу. Значит, Корона просит не тихого. Корона просит то, из чего тихий делают. — Она чиркнула огнивом, раскурила трубку, пыхнула. — Корона просит, чтобы мы пошли на Отмели с сетями. Все. Не только Вейрон с Саймом. Все сорок кораблей. И привезли ей тридцать фунтов. А это, если считать по сердечным, — она прищурилась, считая, — это сорок, может, пятьдесят голов. За сезон.

Толпа молчала.

— И это ещё не всё, — сказала Марта. — Это первое. Есть третье. — Она хлопнула свёрнутым указом по ладони. — Третье — это прощение. Каперский патент. Свободный заход в порты Венца. — Она обвела толпу взглядом. — Сколько у нас тут таких, кто двадцать лет не был дома? Кто оставил на Венце мать? Жену? Дочь? Вот. Вот это — настоящее. Не первое. Третье.

— Кого сдавать-то? — крикнул кто-то. — У нас ветроплётов нету!

— Нету? — Марта посмотрела на кричавшего. — Нету, говоришь?

И, не поворачивая головы, — Исса увидела это, и у неё похолодело в животе, — Марта скосила глаза. На неё. На Иссу.

На одно мгновение.

Потом снова посмотрела на толпу.

— Совет капитанов, — сказала она. — Через три дня. В «Пустом Якоре». Все капитаны. Пятёрка — тоже. Будем решать. — Она сунула трубку обратно в зубы. — А до тех пор — думайте. Головой. Не яйцами. У кого они есть.

* * *

Толпа расходилась медленно. Люди не уходили — расползались, кучками, по трое, по пятеро, говорили вполголоса, оглядывались. Исса стояла у якоря и смотрела, как они уходят. Как Вейрон, Сайм и Ормод отходят вместе, к причалу «Гарпуна», и Вейрон что-то говорит, а те двое слушают. Как Старый Гроан стоит у веретена, всё так же неподвижно, опираясь на китовую трость, и смотрит невидящими глазами на лагуну. Как Ханнек со своими корабельщиками качает головой. Как кто-то в толпе — она не видела кто — смотрит на «Вдовью Долю» у третьего причала. Долго.

— Корвен.

Марта стояла рядом. Трубка в зубах. Указ под мышкой. Кольца на пальцах блестели в сером свете.

— Капитан Марта, — сказала Исса.

— Ты знаешь, почему я тебя позвала?

— Нет.

— Врёшь, — сказала Марта. — Знаешь. У тебя на шхуне девка с пепельными волосами. Тощая. Ей лет семнадцать. Которая, говорят, в Крошеве шторм повернула. — Она пыхнула трубкой. — Говорят, видно было за пять миль. Как маяк.

Исса молчала.

— Не отвечай, — сказала Марта. — Мне не надо. Мне — всё равно. — Она посмотрела на неё. Маленькие злые весёлые глаза. — А вот тем, у кого мать на Венце, — не всё равно. Ты понимаешь, о чём я?

— Понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь, — сказала Марта. Без злобы. — Ты понимаешь, что её могут сдать. Это ты понимаешь. А того, что её сдадут, ты не понимаешь. Потому что ты думаешь, что Кодекс — это железо. «Кто продал брата — тот не брат». — Она постучала мундштуком по веретену якоря. — Это железо, девочка. Железо ничего не может. Железо стоит. А люди ходят.

Она помолчала.

— Приходи ко мне завтра, — сказала она. — На «Лисицу». Вечером. Будем разговаривать.

— О чём?

— О том, как тебе пережить этот сезон, — сказала Марта. — Тебе и твоей пепельной. И твоему кораблю. — Она повернулась уходить. Остановилась. — И о том, как Гавани пережить этот сезон. Потому что, если Гавань проголосует за налог, — через год тут не будет ни одного корабля, который не охотится. И тогда, девочка, Вейрон станет Адмиралом. А Вейрон — Адмирал… — Она покачала головой. — Нет. Я старая. Я этого не хочу видеть.

Она ушла — тяжело, вперевалку, как ходят люди, которые всю жизнь провели на палубе. Рыжие волосы мелькнули в толпе — и пропали.

* * *

Вечером Исса сидела в каюте и смотрела на стену.

На стене висела отцовская сабля. Рядом — пустой крюк, где раньше висел фонарь, пока Пип его не разбил. Рядом — ничего. Доски.

Она думала о тридцати фунтах.

Она думала о том, как это будет. Сорок кораблей. Весной, когда кончится Сезон, — все сорок выйдут на Отмели с сетями. Пойдут в лагуны, где живут аларии. В Тихие Чаши. В места, где сетей быть не могло. И будут поднимать сети. И привозить в Гавань — не в корытах, нет, — привозить жемчужины. Вынутые. Остывшие. Тридцать фунтов.

Она думала о Ниме. О пепельных волосах, которые встают дыбом в шторм. «Видно за пять миль. Как маяк». О том, что в Гавани сорок капитанов и сотни матросов, и у каждого второго мать на Венце. Или жена. Или дочь.

Она думала о том, что Кодекс — железо. И что железо ничего не может.

Дверь скрипнула. Вошёл Гардт. Встал у порога. Как всегда.

— Капитан.

— Гардт.

— Марта, — сказал он. — Звала к себе?

— Звала.

— Пойдёшь?

— Пойду.

Гардт помолчал. Взялся за Кормчего на шее.

— Марта хитрая, — сказал он. — Марта на трёх стульях сидит. Всю жизнь.

— Знаю.

— Она тебя использует.

— Знаю, Гардт.

— И пойдёшь.

— Пойду.

Гардт посмотрел на неё долго. Потом сказал — медленно, с паузами, — то, чего Исса от него никак не ждала:

— Правильно.

Она подняла голову.

— Правильно, — повторил Гардт. — Тут без Марты не выплыть. Тут не море. Тут — суша. — Он помолчал. — Я в суше не понимаю. Ты тоже. А Марта — понимает.

Он повернулся к двери. На пороге остановился.

— Капитан, — сказал он, не оборачиваясь. — Тридцать фунтов. Это сколько голов?

— Марта сказала — сорок, пятьдесят.

Гардт постоял.

— Я на ферме считал, — сказал он. — Тогда. На Ржавой Косе. Для отчёта. Сколько с одной головы жемчуга. Сорок — это мало. Это если старые. Если молодые — сто.

И ушёл.

Исса сидела и смотрела на закрытую дверь.

За иллюминатором начинался дождь. Первый. Мелкий, серый, тихий. Сезон Штормов.

Глава вторая

Совет капитанов

Совет капитанов собирался в «Пустом Якоре» не потому, что так было положено, а потому, что больше было негде.

Других больших помещений в Гавани не было. Склады — тесные, сырые, забитые товаром. Церкви — ни одной: Кормчему здесь не молились, а Пряхе молились у воды. Дом Пятёрки — его не было: Пятёрка собиралась где придётся, обычно на палубе «Гроанова Сына», под тентом. А сорок капитанов на палубе одного корабля не поместятся. Поэтому — «Пустой Якорь».

В этот раз хозяин закрыл таверну для всех, кроме капитанов. Бурый Олаф стоял у двери со своей бочкой и не пускал никого — ни боцманов, ни штурманов, ни девок. Только капитанов. И, по старому обычаю, каждому капитану разрешалось взять с собой одного человека — «чтобы было кому донести, если зарежут».

Исса взяла Гардта.

Он прошёл мимо Олафа, положил в бочку тесак и абордажный топор, и Олаф кивнул ему — как старому знакомому, с уважением. После прошлой драки с людьми Лиги, полгода назад, Олаф кивал Гардту всегда.

Внутри было дымно, тесно и непривычно тихо. Столы сдвинули к стенам. Скамьи поставили рядами, как в коронной часовне. Впереди, у стойки, — длинный стол, и за ним Пятёрка. Гроан посередине. Марта слева. Вейрон справа. Сайм и Ормод — по краям.

Капитаны сидели на скамьях. Тридцать восемь человек — Исса пересчитала. Двое не пришли: один был болен, второй — на Отмелях, его застал Сезон. Тридцать восемь капитанов и тридцать восемь их людей за спинами. Семьдесят шесть человек. И Пятёрка.

Исса села на скамью в третьем ряду, с краю. Гардт встал за ней, у стены.

— Гардт.

Голос был хриплый, негромкий, откуда-то слева. Гардт обернулся. Исса тоже.

На соседней скамье, через проход, сидел человек. Немолодой — лет пятьдесят, ровесник Гардта. Худой, жилистый, сутулый, с длинным усталым лицом, с короткой седой щетиной. Одет просто, бедно — рубаха штопаная, сапоги старые. Руки — большие, в шрамах, со сбитыми костяшками. На левом предплечье, из-под закатанного рукава, синел вырезанный ножом коронный якорь. Такой же, как у Гардта. Старый, грубый, расползшийся.

Гардт смотрел на него. Долго. Потом медленно — Исса впервые видела у него такое лицо — медленно улыбнулся. Под седыми усами. Всей нижней половиной лица.

— Хуго, — сказал он.

— Живой, значит, — сказал человек.

— Живой. А ты?

— А я — вот. — Человек развёл руками. — Капитан. Не поверишь. Капитан Хуго Сеть. «Морской Ёж». Девятнадцать человек. Корыто, которое тонет каждый раз, как я на него смотрю. — Он усмехнулся. — Капитан.

— Давно в Гавани?

— Месяц. С Рыбьей Косы пришёл. Там прижали.

Гардт подошёл к нему. Протянул руку. Хуго встал — и они не пожали руки, а обнялись. Коротко, тяжело, по-мужски, хлопнув друг друга по спинам так, что звук был слышен на весь «Пустой Якорь». Несколько капитанов обернулись.

— Это кто? — спросила Исса тихо, когда Гардт вернулся к стене.

Гардт помолчал.

— Хуго, — сказал он. — Мы с ним вместе. На флоте. Абордажная команда. Восемь лет. Он мне однажды жизнь спас. На «Сером Буйволе». Я тонул. Он прыгнул.

— А потом?

— А потом он ушёл. Раньше меня. Дезертировал. Лет пятнадцать назад. — Гардт смотрел на Хуго, сидящего через проход. — Я думал, он помер.

Исса посмотрела на Хуго. Хуго сидел, глядя на стол Пятёрки, и лицо у него было усталое и ничего не выражающее. Только руки — большие, в шрамах — сжимались и разжимались на коленях.

* * *

Старый Гроан постучал тростью об пол.

Звук был негромкий, сухой. Но тишина в «Пустом Якоре» стала полной.

— Совет капитанов, — сказал Гроан. Голос у него был, как у ржавого брашпиля: скрипучий, медленный, с остановками. — Указ все слышали. Марта читала. Повторять не буду. — Он помолчал. — Кто хочет говорить — говорите. Только по очереди. Кто перебьёт — выйдет. Это я сказал.

Он сел. Опустил подбородок на руки, сложенные на набалдашнике трости. Закрыл глаза. Казалось — уснул.

Первым встал Вейрон.

Конечно, Вейрон. Исса знала, что он встанет первым. Он встал медленно, со вкусом, оправил рубаху, тронул мёртвую жемчужину на цепочке. Вышел из-за стола и встал перед ним, лицом к капитанам. Высокий, красивый, уверенный.

— Братья, — сказал он.

Бархатный голос, с хрипотцой. Голос человека, который много говорил и знает, как надо.

— Братья. Я буду коротко. Я не мастер речей. — Он улыбнулся. Кто-то в зале хмыкнул. — Корона хочет тридцать фунтов. Хорошо. Давайте посчитаем. Сколько стоит блокада? Сколько стоит, если четыре фрегата встанут у четырёх ворот, и мы сезон, два, три будем сидеть тут и жрать свои сапоги, как Марта говорит? — Он обвёл зал взглядом. — Столько, что нас не будет. Через год. Гавани не будет. Мы разбредёмся. По Отмелям. По Кольцу. Кто к Лиге наймётся. Кто к Короне — за амнистию. Братства не будет.

Он помолчал.

— А теперь — сколько стоят тридцать фунтов? — Он пожал плечами. — Сезон охоты. Один. На сорок кораблей. Это по три четверти фунта на корабль. Это две-три головы с корабля. — Он улыбнулся. — Я за сезон беру двадцать. Один. «Гарпун» и «Сеть». Двадцать. Я один могу заплатить половину налога. Если вы мне не будете мешать.

В зале загудели.

— И ещё, — сказал Вейрон, поднимая руку. — Я скажу то, что все думают, но никто не говорит. Третья статья указа. Прощение. Каперский патент. Свободный заход на Венец. — Он помолчал. — Братья. Сколько из вас двадцать лет не видели матерей? Я не видел. Моя мать живёт в Ольхове, на Северном Венце. Ей восемьдесят лет. Я не видел её двадцать три года. — Голос у него стал тише. — Я бы хотел её увидеть. Перед тем как.

Тишина.

Исса смотрела на него и думала, что он врёт. Она не знала, врёт ли он про мать. Может, и нет. Но он врал — всем лицом, всем голосом, всей этой тихой печалью, — так же, как врал Оссель за своим столом с медными уголками. Красиво. Гладко. Как вода над Рифами Молчания.

А потом она посмотрела на Хуго через проход. И увидела, что у Хуго в глазах слёзы.

Она отвернулась.

— Я всё сказал, — сказал Вейрон. — Голосую — платить. Сайм и Ормод, я думаю, тоже.

Сайм и Ормод кивнули. Не вставая.

* * *

Вторым встал Рыжий Бенно с «Ласточки» — тот, что проиграл Иссе пятьдесят серебряных и до сих пор не отдал. Он говорил долго, путано, о том, что охотиться — оно, конечно, тоже работа, но страшно, потому что русалки топят, — у него в прошлом году на Отмелях утопили двоих. Его не дослушали. Гроан, не открывая глаз, постучал тростью, и Бенно сел.

Третьим встал Хромой Тейс. Четвёртым — Даннер с «Чайки». Пятым — кто-то ещё. Говорили одно и то же. Кто — что платить надо, что блокаду не переживём. Кто — что охотиться не умеют, сетей нет, людей мало. Кто — что Корона обманет, возьмёт налог и всё равно поставит блокаду. Никто не сказал главного.

Исса сидела и слушала. Злость поднималась. Медленно, тяжело. С каждым словом. С каждой «головой», с каждым «фунтом», с каждой «сетью».

Никто из них не видел клетку. Никто не видел корыто с морской водой, в котором лежит русал с коралловыми кольцами на запястьях и считает, сколько рыбьих костей сложить в ряд. Никто не видел, как Каэрон на косе Крааля три дня поёт, чтобы встать на ноги ради их бумажки. Никто не слышал, как он говорит про Тиалу из клана Белой Пены, которая смеялась громче всех при дворе. Которая висит у Вейрона на шее.

Головы. Фунты.

Она встала.

Не решила — встала. Ноги сами подняли её со скамьи.

— Корвен, — сказал Гроан, не открывая глаз. — Говори.

* * *

Исса стояла в третьем ряду. Все обернулись к ней. Семьдесят шесть человек. Пятёрка. Вейрон — с интересом, с улыбкой. Марта — с лицом, которое Исса не могла прочесть. Хуго — устало.

Она открыла рот.

И сказала то, что думала.

— Я не пойду на охоту, — сказала она. — Ни весной. Никогда. И «Вдовья Доля» не пойдёт. — Она помолчала. — Если Гавань проголосует платить — пусть платит. Без меня. Я не дам ни одной головы. Ни зерна.

В зале стало тихо. Потом кто-то хмыкнул.

— А блокада? — крикнул кто-то.

— Значит, будет блокада.

— И ты, значит, будешь в блокаде сидеть за наш счёт? А мы — головы ловить, чтобы тебя кормить?

— Я никого не прошу меня кормить.

— А кто тебя спрашивает? — Это Сайм Весло. Он сидел за столом Пятёрки и смотрел на неё, и лицо у него было как топорище — твёрдое и тупое. — Ты, Корвен, в Братстве. Братство решает. Ты подчиняешься. Не нравится — уходи. Куда хочешь. Хоть к рыбам.

Кто-то засмеялся. Громко. Вейрон — нет. Вейрон смотрел на неё. Улыбался. Исса видела, как он улыбается — краем губ, — и вдруг поняла, что он ждал. Именно этого. Чтобы она встала и сказала. При всех.

— Корвен у нас, — сказал Вейрон мягко, не вставая, — она особенная, братья. Она Короне не продаёт. Она нам об этом в прошлом году в «Якоре» рассказывала, многие помнят. Она — принципиальная. — Он помолчал. — Интересно только, откуда у неё такие принципы. Насчёт рыбы. Может, она с ними знакома?

Исса почувствовала, как кровь бросилась к лицу. К скулам. К шраму.

— Это ты к чему, Вейрон? — спросила она.

— Да ни к чему, — сказал Вейрон и развёл руками. — Так. Мысли вслух.

И тут под столом — Исса не видела, только почувствовала, — тяжёлый каблук наступил ей на ногу. Сильно. До боли.

Она посмотрела вниз. Нога была её. Каблук — Гардта. Он стоял у стены, у неё за спиной, и, видимо, шагнул вперёд и наступил. И теперь стоял, глядя в потолок, с каменным лицом.

Она посмотрела на Марту. Марта сидела за столом Пятёрки. Смотрела на неё. И очень медленно, едва заметно, качала головой. Туда-сюда. Один раз.

«Сядь», — говорило это движение.

Исса стояла. Злость стояла в ней — горячая, до самого горла. Ей хотелось сказать Вейрону всё. Про Крааль. Про остриё сабли у его горла. Про Тиалу у него на шее. При всех.

Она села.

* * *

Последним говорил Старый Гроан.

Он не встал. Он просто открыл глаза — мутные, белёсые, под свисающими бровями, — и поднял голову с рук. И заговорил. Ржавый брашпиль.

— Мне восемьдесят один год, — сказал он. — Я в Братстве — шестьдесят. Я помню, когда Гавани не было. Помню, как первые сваи забивали. Помню, как якорь на скалу ставили и статьи выбивали. Седьмую — я исправлял. Своей рукой. — Он помолчал. — Там раньше стояло «судить в Пятёрке». А я исправил — «судить при всех». Потому что Пятёрка — это пять человек. Пять человек можно купить. Всех — нельзя.