Пугало

– Ты куда? – спросил Женя.

– Домой, – сказал Орлов. – К родителям.

Женя убрал руку. Секунду смотрел на него сквозь грязное стекло – без насмешки, без улыбки. Потом кивнул и отошёл на тротуар, засовывая руки в карманы. Орлов вырулил со стоянки. В зеркале заднего вида Женя стоял на тротуаре, становился всё меньше, пока не исчез совсем.

До помойки он не доехал.

Глава 3

Трасса вынырнула из города, распрямилась и потянулась серой лентой сквозь однообразный осенний пейзаж. Орлов ехал молча, вцепившись в руль. Рядом было пусто. Он поймал себя на том, что периодически косится на пассажирское сиденье. Там лежала только старая ветровка и пустой стакан из-под кофе. Никто не развалился, закинув ноги на торпеду. Никто не отпускал едких комментариев по поводу придорожных кафе и убитых указателей.

– Ну и хрен с тобой, – сказал Орлов вслух.

Голос в пустой машине прозвучал глухо и неуместно. Он кашлянул, словно это могло сделать фразу более осмысленной.

– Не брать же тебя туда, – продолжил он, уже тише. – Сам знаешь.

Машина не ответила. Только дворники мерно скрипели, размазывая редкие капли по стеклу.

Впереди показался пост ДПС. Орлов притормозил, инспектор глянул на ксиву, махнул жезлом: проезжай. Кивнул куда-то в сторону пассажирского сиденья, спросил:

– Один едете, товарищ майор?

– Один, – сказал Орлов.

Стекло поднялось. Машина поехала дальше.

За окном потянулись берёзовые рощи. Орлов сбросил скорость, вглядываясь в знакомые с детства повороты. Вот здесь, за этой лесополосой, начинался тот самый посёлок. Дома становились ниже, заборы – выше, лица прохожих – реже.

– Что я им скажу? – спросил он у зеркала заднего вида.

Там было пусто. Только его собственные глаза.

– «Привет, батя, с днём рождения. Кстати, у меня тут труп, бомжа в пугало превратили, а на записке моя фамилия. Как сам?»

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

– Нет. Сначала про погоду. Потом про пирог. Потом можно и про труп.

Он замолчал. Тишина в салоне стала вязкой, как смола.

– Он будет смотреть. Всегда так смотрит, – сказал Орлов, уже не замечая, что говорит вслух. – Как будто я всё ещё тот, кого можно привязать к столбу и оставить в поле. Или хуже – как будто меня вообще нет.

Он сжал руль так, что побелели костяшки.

– А я есть, блядь. Я майор. У меня подполковник на хвосте сидит, у меня убийство нераскрытое, у меня… – он запнулся, сглотнул. – У меня справка есть, что я здоров. Абсолютно. Самый здоровый во всём главке.

Дорога нырнула под железнодорожный переезд. Свет фар выхватил из темноты знакомый силуэт водонапорной башни. Четыре километра. Потом три. Потом – поворот налево, гравийка, покосившийся забор.

– Главное – не молчать, – сказал Орлов сам себе. – Главное – не смотреть в тарелку. Главное – не вспоминать.

Он сбавил скорость до двадцати. Впереди, за голыми ветвями старых тополей, показался дом.

– И не пить, – добавил он. – Совсем не пить.

Он заглушил мотор. Тишина навалилась сразу, как мокрое одеяло.

– Ладно, – сказал Орлов в пустоту. – Пошли.

Никто не ответил. Он вышел из машины один.

***

Отец не встретил его в прихожей.

Мать суетилась, принимая куртку, что-то говорила про дорогу, про погоду, про то, что пирог только что из духовки. Орлов кивал, не слушая. Его взгляд уже прощупывал коридор, дверной проём, тени.

– Он в зале, – тихо сказала мать, перехватив его взгляд. – Смотрит телевизор. Ждёт.

Ждёт. Орлов мысленно повторил это слово. Оно не вязалось с отцом. Отец не ждал. Отец брал. Он прошёл в комнату.

Телевизор бормотал что-то про экономику. Отец сидел в старом кожаном кресле, развалившись, как всегда занимая больше места, чем ему полагалось. Руки на подлокотниках. Ноги вытянуты. Глаза прищурены, направлены в экран.

Орлов остановился на пороге. Секунда. Две.

– Ну, – сказал отец, не оборачиваясь. – Явился.

Это не было вопросом. Это было утверждением факта. Как будто сын – посылка, которую наконец доставили.

– Здравствуй, – сказал Орлов. Собственный голос показался чужим, слишком официальным.

Отец медленно, с нарочитой тяжестью повернул голову. Его взгляд скользнул по лицу Орлова, задержался на глазах, опустился ниже. Кофта расстёгнута. Под ней, на поясе, – кобура. Отец смотрел на пистолет долго. Дольше, чем смотрел на сына. Орлов не двигался. Где-то на кухне звенела посудой мать, нарочито громко, чтобы заглушить тишину.

– С оружием, значит, – сказал отец. В голосе не было страха. Было что-то другое. Узнавание? Переоценка? – Совсем взрослый.

Он отвернулся обратно к телевизору, будто потерял интерес. Но рука, лежавшая на подлокотнике, чуть сжалась в кулак.

– Садись, раз приехал, – бросил он через плечо. – Не в дверях стоять.

Орлов даже не двинулся к дивану.

– Ну рассказывай, – начал отец.

Орлов замер. Слово «пап» застряло где-то в горле, холодное и колючее. Он выдавил его с усилием, будто чужое:

– Что рассказывать, пап.

Отец даже не обернулся. Смотрел в телевизор, где диктор монотонно читал прогноз погоды. Завтра дождь. Послезавтра тоже.

– Мать сказала, у вас там убийство? – спросил отец.

– Да. Убили человека.

Орлов не вдавался в подробности. Не здесь. Не сейчас. Он стоял посреди комнаты, как в том поле, не зная, куда деть руки. Кобура под кофтой давила на ребро. Отец щёлкнул пультом, выключив телевизор. Тишина стала плотной, осязаемой. Он медленно, с натугой повернулся в кресле. Впервые за вечер посмотрел сыну в лицо – прямо, без прищура, без привычной насмешки.

– Ты как вообще? – спросил отец. – После пугало?

У Орлова перехватило дыхание.

Откуда он знает про пугало? Мать не говорила. Он сам не говорил. Никто не говорил. Это дело, закрытая информация, ещё не для прессы, не для гражданских, не для…

Отец смотрел на него. Ждал.

– Откуда ты… – начал Орлов.

– Телевизор смотрю, – перебил отец. – Не только про погоду. Там, в области, что-то нашли. В поле. Следователи работают. Я подумал… – Он запнулся. Коротко, почти незаметно. – Ты же у нас по таким делам.

Орлов молчал. Отец знал. Не детали, не про записку, не про «ОРЁЛ» – но знал, что это было пугало. Знал, что сын там работал. И спросил. Не про расследование. Не про долг. Не про то, поймают ли ублюдка.

– Ты как вообще? – повторил отец. И в этом повторении не было привычного давления. Было что-то другое. Неловкое. Почти… человеческое.

Орлов смотрел на него. На седые волосы, которых раньше не было. На морщины, которые резали лицо глубже, чем он помнил. На руки, всё ещё крупные, но уже не те, что когда-то сжимали ремень.

– Нормально, – сказал Орлов. – Работаю.

Отец кивнул. Медленно, словно обдумывая что-то. Перевёл взгляд на окно, за которым чернела осенняя ночь.

– В поле страшно было? – спросил он вдруг. И добавил, не дожидаясь ответа: – Я не про сейчас. Тогда. В детстве.

У Орлова внутри всё оборвалось.

– Ты помнишь? – спросил он. Голос сел, стал тихим, почти детским.

Отец долго молчал. Часы на стене тикали громко, слишком громко. Где-то на кухне звякнула чашка.

– Помню, – сказал отец.

И отвернулся. Снова включил телевизор, сделал звук громче. Разговор был окончен.

Орлов стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Пистолет под кофтой давил на ребро, напоминая, кто он теперь. Но внутри, глубоко, там, где не помогали ни звания, ни справки о вменяемости, ни даже Женя, – там он всё ещё стоял в том поле. И ждал, когда пугало спасёт его. Он пошёл на кухню.

Мать уже расставляла стол. Праздничный сервиз, доставшийся ещё от бабки, – с золотым ободком и мелкими трещинками по краю. Рюмки на тонких ножках. Бутылка водки, запотевшая из холодильника.

– Я за рулём, – выдавил Орлов.

– Это отцу, – мягко сказала мать, поправляя вилки. – Праздник всё-таки.

Орлов смотрел на бутылку. На рюмки. На руки матери, которые чуть дрожали, когда она раскладывала салфетки. Ему хотелось уйти прямо сейчас. Сорвать куртку с вешалки, хлопнуть дверью, вдавить педаль газа в пол и не останавливаться, пока городские огни не сожрут в зеркале заднего вида этот дом, этот двор, эти тополя. Но мать смотрела на него с той же виноватой надеждой, что и в трубку.

– Я покурю и вернусь, – сказал он.

***

На крыльце было холодно. Орлов сунул руку в карман, нащупал пачку, вытащил сигарету. Щёлкнул зажигалкой – ветер сбивал пламя, пришлось прикрываться ладонью. Он затянулся и только тогда опустил взгляд. У порога, рядком, стояли старые отцовы галоши. Резина потрескалась на сгибах, задники стоптаны, на подошвах – чёрная, въевшаяся в рифление грязь. Рядом валялись растоптанные шлёпанцы. Орлов затянулся ещё раз. Хотел уже отвернуться, вернуться в дом, отсидеть положенный час и уехать к чёртовой матери. Но что-то кольнуло. Он посмотрел на галоши снова. Грязь была свежая. Не вчерашняя, не позавчерашняя – мокрая, ещё не до конца просохшая. В рифлении подошвы застряли жёлтые, тонкие стебли. Орлов присел на корточки. Сигарета догорала в пальцах, он не чувствовал жара. Он смотрел на сено. На грязное, мокрое, полевое сено, набившееся в подошву старых отцовых галош. Внутри всё оборвалось и провалилось в ледяную, звенящую тишину. Он медленно, стараясь не касаться резины голыми пальцами, достал из кармана куртки пустой пакет из-под продуктов, который так и не выбросил. Развернул его, натянул на руку, как перчатку. Подцепил галошу за задник. Перевернул.

Сено посыпалось в пакет – сухое, ломкое, с чёрной землёй. Орлов собрал всё, до последнего стебелька. Завязал пакет узлом, спрятал во внутренний карман куртки. Сигарета догорела до фильтра и обожгла пальцы. Он не почувствовал. Он стоял на крыльце дома, сжимая в кармане пакет с уликой, и смотрел на тёмное окно, за которым сидел человек, которого он никогда по-настоящему не знал. Или знал. Всегда знал.

– Андрюш, ты идёшь? – донёсся из дома голос матери. – Всё стынет.

Орлов сунул окурок в банку из-под консервов, приспособленную под пепельницу.

– Иду, – сказал он.

Внутри было пусто и холодно. Как в том поле. Как всегда.

Орлов вернулся в дом.

Куртку повесил на тот же крючок. Пакет с сеном остался во внутреннем кармане – тяжёлый, горячий, как зажатая в кулаке спичка. Он чувствовал его даже сквозь подкладку.

– Садись, садись, – засуетилась мать. – Я тебе место возле окна приготовила, ты всегда любил…

Он сел. Тарелка, вилка, салфетка. Всё чужое. Руки положил на стол, убрал под стол, снова положил. Отец вошёл на кухню не сразу. Шаркающая походка, рука скользнула по косяку. Он сел напротив, тяжело, со вздохом, будто сам факт присутствия сына требовал от него неимоверных усилий.

– Наливай, – сказал он матери, кивнув на бутылку.

Мать разлила водку по рюмкам. Себе – чуть-чуть, на донышке. Отцу – полную. Орлову – не налила.

– Я за рулём, – напомнил Орлов. Хотя никто не спрашивал.

– Ну, за рулём так за рулём, – отец поднял рюмку, посмотрел сквозь неё на свет. – За здоровье.

Выпил. Крякнул. Потянулся вилкой к селёдке.

Орлов смотрел, как отец ест. Как двигаются его челюсти. Как ходит кадык. Как пальцы, крупные, узловатые, сжимают вилку – те же пальцы, которые когда-то сжимали ремень. И сейчас, возможно, сжимали кусачки и проволоку.

– Ешь, сынок, – мать пододвинула к нему тарелку с пирогом. – Яблочный. Ты же любишь.

Орлов посмотрел на пирог. Золотистая корочка, посыпанная сахарной пудрой. От него шёл пар и тот самый запах – детства, воскресных утр, когда мать ещё верила, что всё можно исправить.

Он взял вилку. Отломил кусок. Положил в рот. Яблоки были кисловатые, с корицей. Тесто таяло на языке. Мать смотрела на него с затаённой радостью, боясь дышать.

– Вкусно, – сказал Орлов.

Мать выдохнула, улыбнулась, засуетилась снова.

– Ну вот, а ты говорил… Я ещё начинки побольше могла положить, но думала, тебе…

– Хорошо, мам. Правда.

Отец доел селёдку, вытер губы тыльной стороной ладони, налил себе ещё.

– А этот ваш, – сказал он, не глядя на Орлова, – который убитый. Бомж, что ли?

Орлов замер с вилкой в руке.

– Откуда знаешь, что бомж?

– В новостях сказали, – отец плеснул водки, не поднимая глаз. – Личность, говорят, устанавливают. А у нас в районе кто ж ещё пропадать будет. Рабочие люди давно разъехались.

Орлов молчал. Отец выпил, закусил хлебом.

– Так и есть? – спросил он, поднимая наконец взгляд. – Бомж?

– Да, – сказал Орлов.

Отец кивнул. Снова потянулся к тарелке.

– Значит, без разницы.

– Что – без разницы?

– Ну, – отец пожал плечами, – кто его там нашёл, кто не нашёл. Бомж и бомж. Одним больше, одним меньше. Всё равно спился бы где-нибудь в канаве.

Орлов положил вилку. Медленно, стараясь не хрустнуть костяшками.

– Человек умер, – сказал он. – Не важно, кем он был при жизни.

Отец усмехнулся. Коротко, одними уголками губ.

– Это вы там, в городе, людей не видите. А мы тут видим. Ваши бомжи потом по нашим сараям ночуют, картошку из погребов таскают. Хоронить их – последнее дело.

– Его не хоронить надо, – тихо сказал Орлов. – Его расследовать надо.

– А, – отец махнул рукой. – Расследователи.

Мать замерла у плиты, держа чайник в поднятой руке.

– Вань, ну зачем ты…

– Чего «зачем»? Я правду говорю. – Отец смотрел прямо на Орлова. Взгляд был тяжёлый, испытывающий. – Работы у вас нет, вот вы и лезете куда не просят. Бомжа кто-то прикопал – ну и бог с ним. А вы из этого цирк раздуваете, отчёты пишете, звания получаете…

Орлов сжал край стола.

– Это не цирк.

– А что?

– Убийство.

– Убийство, – передразнил отец. – В войну людей убивали. А тут – бомжа прибили. Велика потеря.

Мать поставила чайник мимо конфорки. Металл звякнул о металл.

– Ваня, прекрати.

– Да ладно, – отец откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. – Я ж не спорю. Может, вы и правда там важное дело раскрутите. Начальство похвалит, орден даст. Майор наш в генералы пойдёт.

Он усмехнулся, глядя на сына.

– Хотя какой из тебя генерал. Ты ж у нас всегда был… тонкой души человек.

Последние слова он произнёс с особым, смачным презрением. Как плевок. Орлов смотрел на него. На этого старого, седого, больного человека, который только что назвал убитого бомжа «не человеком», а сына – слабаком. И у которого в галошах, у порога, всё ещё лежало сено с места преступления. Он мог бы достать пакет. Сейчас. Положить на стол. Спросить: «А это откуда?»

Он не достал.

Вместо этого он взял вилку, отломил ещё кусок пирога, положил в рот и прожевал.

– Хороший пирог, мам, – сказал он. – Правда.

Мать смотрела на него с ужасом и благодарностью одновременно. Отец молча налил себе третью рюмку. Орлов доел пирог. Выпил чай. Посидел ещё десять минут, слушая, как мать говорит о соседях, о ценах, о погоде. Отец больше не вмешивался – уставился в телевизор, делая вид, что его ничего не касается.

Потом Орлов встал.

– Мне пора.

– Так рано? – мать всплеснула руками, но в голосе уже не было надежды. – Может, останешься? Я постелю…

– Работа, – сказал Орлов. – Завтра с утра.

Он надел куртку. Пакет с сеном всё ещё был во внутреннем кармане – тёплый, как только что отлитая пуля.

Орлов уже взялся за дверную ручку, когда в коридор из кухни выскользнула мать.

– Погоди, Андрюш, – шепнула она, оглядываясь на дверь в зал, где снова забубнил телевизор. – Я тебе пирога с собой заверну…

– Не надо, мам.

– Да какой не надо, ты же там голодный сидишь целыми днями, – она уже шуршала пакетом, на ходу срезая крафтовую бумагу. – Я положила с яблоками, ты любишь…

Орлов смотрел, как её руки, сухие, в мелких морщинах, бережно укладывают куски. Те же руки, что когда-то замазывали зелёнкой его сбитые колени. Те же, что гладили его по голове, когда он просыпался от кошмаров.

Телевизор в зале бубнил ровно, без пауз.

– Мам, – тихо сказал Орлов. – Как у вас с деньгами?

Она замерла на секунду, не поднимая глаз. Продолжила заворачивать пакет.

– Да нормально. Пенсия приходит, отец получает…

– Я не про отца.

Она подняла взгляд. В нём было что-то детское, виноватое. Как тогда, когда она прятала синяки под длинными рукавами и говорила: «Я упала».

– Андрюш, не надо…

– Мам.

Он достал бумажник. Отсчитал несколько купюр – даже не пересчитывая, просто сгрёб половину того, что там было. Тысяч десять, может пятнадцать. Сунул в карман её фартука, прижал ладонью.

– Это на еду, – сказал он тихо, раздельно. – Не на лекарства, не на коммуналку, не на… – он кивнул в сторону зала. – На еду. Себе. Купи что хочешь. Фрукты, мясо. Ты любишь рыбу красную, я помню.

Она смотрела на него, и губы её мелко дрожали.

– Андрюшенька…

– Ничего не говори ему. Ладно?

Она кивнула, сжимая край фартука так, что костяшки побелели. Телевизор в зале вдруг стих. Орлов шагнул к двери, на ходу застёгивая куртку.

– Я позвоню, – бросил он через плечо.

И вышел в ночь, не оборачиваясь.

Уже на крыльце, закуривая, он услышал сквозь прикрытую дверь голос отца:

– Чего он там шушукался?

– Да так, – ответила мать. – Про погоду спрашивал.