Прививка

Вера замечала это. Она вообще замечала всё, но не говорила, и только иногда, проходя мимо кабинета с чашкой в руке, останавливалась в дверях и смотрела на меня так, будто я был окном, за которым идёт чужая жизнь.

— Ты опять там, — сказала она однажды.

— Нет. Я здесь.

— Ты сидишь здесь, а голова там. Это разное.

Я хотел возразить, но понял, что она права. С одним только уточнением, которого я тогда ещё не умел сформулировать: дело было не в том, что я любил Заречье больше, чем наш дом. Дело было в том, что в Заречье я не чувствовал себя виноватым, а в городе чувствовал, и вина эта лежала на мне, как мокрое пальто, которое никак не высохнет.

Мы с Верой познакомились много лет назад и прожили вместе достаточно, чтобы пройти через всё, что проходят пары: через восторг, через быт, через ссоры, через долгие недели, когда каждый живёт в своей комнате, как в отдельной стране. Я не буду рассказывать здесь о тех событиях, которые привели нас туда, где мы оказались; кое-что из этого читатель, возможно, знает по предыдущей книге, а кое-что принадлежит только нам двоим и в текст не попадёт. Достаточно сказать, что к тому апрелю, когда я уехал к бабе Нюре, мы оба хорошо понимали: если что-то не изменится, то оно закончится само, тихо, без хлопанья дверей, просто потому, что нам больше нечего будет друг другу сказать.

Я уехал, потому что мне нужно было побыть одному. Вера не удерживала. Мне и теперь кажется, что это была её самая трудная и самая точная ошибка: она отпустила меня слишком легко, а мне надо было, чтобы кто-то хотя бы раз закричал: «Останься!»

Миша слышал наши разговоры. Дети всегда слышат, даже когда стены толстые, а голоса тихие. Он ничего не спрашивал, но по тому, как внимательно он следил за выражением моего лица за ужином, по тому, как он аккуратно клал рядом со мной хлеб, словно проверяя, не исчезну ли я, пока он отвернулся, я понимал, что для девятилетнего человека происходящее выглядит примерно так: папа ушёл, потом пришёл, и никто не объяснил, надолго ли.