Сахарная империя. Право сильного

Эдмунд сперва держался возле меня, но постепенно подался вперед и слушал уже с нескрываемым восторгом. Возчик пытался ссылаться на ночной мороз, дорогу и баржевщика; миссис Хэнкок последовательно лишала его каждого оправдания, причем ни разу не повысила голоса. Я решила не отнимать у мальчика такого удовольствия и дождалась, пока спор закончится, годную часть груза начнут выгружать, а все подмороженное сложат отдельно. И только после этого позвала Эдмунда за собой.

В разделочной было шумнее. Ножи стучали по доскам вразнобой, у дальнего стола звякнуло медное блюдо, кто-то окликнул помощника, и поверх всего этого стоял густой запах уксуса, которым здесь дважды в день протирали столешницы и который рабочие до сих пор считали одной из хозяйских причуд.

Эдмунд переступил порог и остановился.

— Их так много.

Ближайшая работница тут же толкнула локтем соседку, та выпрямилась, нож в ее руке на мгновение замер, и по разделочной прошла едва заметная волна: четыре дюжины человек, заметив нас, теперь изо всех сил старались в нашу сторону не глазеть.

— Продолжайте, — сказала я. — Мы вам не помешаем.

Работа понемногу вернулась к прежнему ритму. Мы двинулись вдоль столов, и Эдмунд шел теперь медленнее, разглядывая, как большие куски мяса один за другим превращаются под ножами в одинаковые пластины. У третьего стола любопытство, наконец, победило.

— Миледи, а зачем они режут так тонко? Ведь это долго.

— Долго, — согласилась я. — А вы подумайте сами и скажите: что делается с бельем, когда его вешают сушить?

Он явно ожидал совсем другого ответа.

— Оно сохнет.

— А что высохнет скорее: простыня, которую растянули на веревке, или чулок, скатанный в комок?

Эдмунд нахмурился и покосился на ближайший стол, словно мясо могло подсказать ему ответ.

— Простыня.

— Почему?

— Потому что она… — Он поискал слово и, наконец, развел руками. — Потому что она вся снаружи.

— Вот именно. Вся снаружи. Комок высохнет только с краю, внутри останется мокрым, и если его таким убрать в комод, он загниет и провоняет все, что лежит рядом. С мясом то же самое. Толстый кусок сверху высохнет, а внутри останется сырым, и через месяц это будет уже не провизия, а гниль.

— И его никто не съест.

— Хуже, сэр. Его съедят и заболеют, потому что на корабле выбирать не из чего.

После этого он прошел молча добрых пять шагов, хмурясь над услышанным, а потом вдруг остановился.

— А почему тогда не резать еще тоньше? Раз тоньше лучше.

Я тоже остановилась.

— Превосходный вопрос. Резать тоньше можно, только при сушке мясо начнет рассыпаться в труху. А труху никто не купит: интендантство принимает по весу, но смотрит глазами. Всякое дело имеет свою меру, сэр. Хитрость в том, чтобы ее найти, а потом от нее не отступать.

У чанов Эдмунд задержался дольше всего. Здесь было жарко даже у двери. Двое парней один за другим опускали в кипяток проволочные листы с нарезанным мясом, громко считали до сорока и вытаскивали обратно.

Эдмунд проследил за первым листом, потом за вторым.

— А это зачем?

— Чтобы мясо не портилось. Его режут, берут руками, оно лежит на воздухе, и на поверхности остается то, чего мы с вами не видим глазом, но что потом принимается его портить. Кипяток большую часть этого уничтожает.

Как раз вынули очередной лист. Эдмунд подошел ближе, разглядывая побелевшие края мяса.

— Но оно же не сварилось.

— И не должно. Сорока счетов для этого мало. Нам достаточно обварить его снаружи, а после оно отправится в сушильню. Если все сделано как следует, храниться будет гораздо дольше.

От чанов мы двинулись дальше, и Эдмунд еще дважды оглянулся на поднимавшиеся из воды проволочные листы, прежде чем новое зрелище окончательно завладело его вниманием. Из сушильного отделения как раз вышел Коллинз — в одной рубахе, с закатанными выше локтей рукавами и полотенцем на шее. Лицо у него раскраснелось, волосы на висках были влажными: у печей даже в апреле стояла такая жара, что больше нескольких минут в сюртуке там не выдержал бы никто.

Коллинз поздоровался со мной, поклонился Эдмунду и вызвался показать печи. Этого оказалось достаточно, чтобы все наставления мистера Эймса о сдержанности окончательно вылетели у мальчика из головы. Не успели мы пройти и половины отделения, как вопросы посыпались один за другим: зачем нужны заслонки, почему решетки стоят на разной высоте, почему у одной печи дверца открыта, а у другой закрыта. Коллинз отвечал обстоятельно, ничуть не смущаясь таким допросом.

После осмотра печей я повела Эдмунда в контору. Мэри сидела за столом над раскрытой книгой счетов, миссис Хэнкок стояла рядом, опираясь ладонью о спинку ее стула. На скрип двери обе разом подняли головы.

— Мисс Мэри! — Эдмунд окончательно забыл о поклонах. — А вы здесь?

— Здесь, сэр. Я здесь каждый день, кроме воскресенья.

Он подошел к столу и с любопытством заглянул в раскрытую книгу. Страница была разграфлена на столбцы, исписана цифрами и короткими пометками, и, судя по выражению его лица, оказалась ничуть не менее занимательной, чем печи.

— А что вы делаете?

— Считаю.

Я осталась у двери. После Коллинза очередь отвечать на вопросы перешла к Мэри, и следующие четверть часа она с тем же терпением объясняла графскому внуку, что такое приход и расход и почему каждый ящик, покинувший двор, оставляет после себя след не в одной книге.

— А зачем дважды? Один раз ведь скорее.

— Скорее, сэр. Только если записать один раз, то через месяц никто уже не докажет, было оно или не было. Начнется: я отправляла, а я не получал, а я вам платил, а я не видел. А когда дважды и в разных книгах, спорить не о чем.

— А если кто-нибудь напишет неправду?

— Тогда, сэр, в одной книге сойдется, а в другой нет. И станет видно, кто именно писал неправду.

Он подумал и почти сразу нашел изъян:

— А если он и там, и там напишет?

Мэри улыбнулась.

— А там не его рука.

Эдмунд еще некоторое время изучал книги, явно пытаясь придумать способ обмануть систему, но ничего не нашел. Мне же пришлось, наконец, заняться тем, ради чего мы, собственно, приехали. На стол легли накладные, счета за последнюю поставку соли и ведомость по утренней барже, и следующие полтора часа я провела между конторой и складом, время от времени замечая Эдмунда то в одном конце двора, то в другом.

Мэри и Хэнкок по очереди водили его по мануфактуре, и к полудню, кажется, не осталось ни одного помещения, куда он не успел заглянуть. В сушильне Коллинз даже позволил ему самому подкинуть угля в топку — разумеется, под таким надзором, словно мальчику доверили заряженную пушку. Когда я закончила с последней накладной и вышла во двор, Эдмунд как раз возвращался от печей, раскрасневшийся, с черной полосой на рукаве и совершенно счастливый.

Оттирать рукав пришлось уже у кареты. Затем я дождалась, пока он заберется внутрь, уселась напротив и только тогда, едва удерживая улыбку при виде его лица, объявила:

— Итак, сэр. Вы честно отработали половину дня. Извольте получить вторую.

Эдмунд, уже устроившийся у окна, насторожился.

— Какую вторую?

— Поедем в книжную лавку.

Это известие он встретил с явным одобрением и всю дорогу до Пикадилли пытался выяснить, насколько велика лавка, много ли там книг о лошадях и позволят ли ему выбрать одну самому. Последнее я разрешила сразу, после чего Эдмунд принялся размышлять вслух, какую именно книгу ему хотелось бы найти.

У Хэтчарда он задержался уже у первого стола, потом у второго, а возле шкафа с гравированными изданиями и вовсе забыл, что я иду следом.

Торговец успел оценить возраст моего спутника, подошел с профессионально любезным видом и немедленно предложил душеспасительное чтение для юношества, за что едва не поплатился возможностью продать нам вообще что-либо.

— Благодарю вас. А что у вас есть про лошадей?

Про лошадей нашелся трактат о верховой езде, для Эдмунда пока слишком взрослый, и книга по сельскому хозяйству с гравюрами, где лошади действительно имелись, но соседствовали с репой, плугами и устройством овчарни. Последнее обстоятельство Эдмунд счел серьезным недостатком и, полистав книгу, ее вернул.

После этого он отправился искать сам и вскоре исчез между полками. Первое время я еще замечала его то возле одного шкафа, то возле другого, потом потеряла из виду и успела перелистать две новинки, прежде чем он появился снова с растрепанным томиком в руках.

— Вот эту.

Это оказались басни Эзопа — с картинками, изрядно потрепанные и потому стоившие вдвое дешевле новых.

— Почему именно эту, сэр?

Эдмунд раскрыл книгу на заложенной пальцем странице.

— Тут звери разговаривают.

— И все?

— И буквы большие. Я такие уже читаю сам, без мистера Эймса. — Он подумал и честно прибавил: — И картинки.

Против последнего довода возразить было особенно трудно. Мы взяли Эзопа, а к нему — исключительно по моей вине — тонкую книжицу с гравюрами лошадей всех известных пород. Она стоила вчетверо дороже басен и после покупки немедленно была объявлена главным сокровищем, так что до самой двери Эдмунд нес ее обеими руками.

На углу нам попался лоток с пряниками. Они были темные, липкие от патоки, густо пахли имбирем и продавались завернутыми в клочки бумаги, которые почти сразу промасливались насквозь. Мы купили по одному, и уже в карете я заметила, что Эдмунд съел лишь половину своего, а остаток старательно заворачивает обратно.

— Миледи, а можно я свой съем не весь?

— Можно. А почему не весь?

— Половину Уильяму. Он таких, наверное, не пробовал.

Я посмотрела на липкий сверток, который он собирался сунуть в карман.

— Он раскрошится у тебя в кармане.

— Пускай крошится. Он все равно съест.

— Хорошо.

Купить Уильяму еще один было проще простого. Я даже уже посмотрела вслед удалявшемуся лотку, но передумала: умение оставить половину собственного пряника для друга стоило, пожалуй, нескольких крошек в кармане.

Домой мы возвращались в шестом часу, и еще на повороте у Чаринг-Кросса Эдмунд заснул, привалившись ко мне и, не выпуская из рук книжку с лошадьми. День получился долгим, и к тому времени, когда карета остановилась у дома, я уже думала только о том, чтобы передать Эдмунда Пегги, снять туфли и хотя бы полчаса посидеть до ужина в тишине.

Дверь нам отворила миссис Грант, и одного взгляда на ее лицо хватило, чтобы я забыла и про туфли, и про ужин.

— Миледи. Его сиятельство прибыли. — Она выдержала ровно такую паузу, какая нужна, чтобы я успела приготовиться к продолжению. — Четверть часа назад. В дурном состоянии.

— В каком именно?

— Мне неловко это говорить, миледи. Его сиятельство были нетрезвы. Весьма.

Я несколько мгновений смотрела на нее, не сразу поверив услышанному. За все время нашего знакомства я ни разу не видела Артура пьяным; он любил хорошее вино, но прекрасно знал свою меру.

— Вы уверены?

— Боюсь, что да, миледи.

Пегги уже спешила к нам по коридору. Я передала ей сонного Эдмунда, сняла шляпу, стянула перчатки и, обернувшись, заметила Норта.

— Норт.

— Его милость вышел таким из клуба, вот только… он там и сорока минут не пробыл. Я всякого пьяного видел, миледи, я в Портсмуте рос, отец мой в портовом трактире служил. Чтобы человека довести до такого за сорок минут, надо в него бутылку влить, и не портвейну, а рому. И тогда бы от него дух шел соответственный, а от его сиятельства почти ничего.

Неприятное недоумение, владевшее мной до сих пор, сменилось тревогой.

— Что еще?

— Ему дурно было... вырвало. На Стрэнде, я карету останавливал. А после того ему не полегчало, как бывает у пьяного, а вовсе наоборот. Стал говорить, и слов не разобрать. Я его наверх на руках нес.

— Миссис Грант.

— Миледи.

— Пусть Бриггс сейчас же вскипятит воды и быстро остудит до теплого. И соли в нее высыпать полную горсть на кварту, и размешать как следует. Еще принесите древесного угля, толченого. Он есть в аптеке доктора Морриса, Джейн знает банку. Истолочь как можно мельче и тоже принести наверх. И пошлите на Сохо-сквер за доктором Линчем. Скажите, что от графини Хавершем и что он нужен немедленно!

— Слушаюсь, миледи, — ответила миссис Грант и поспешила в сторону кухни.

А я уже бежала наверх, перескакивая через ступеньку и, совершенно забыв, что вчера объясняла Эдмунду, почему в доме не бегают. У поворота каблук скользнул по краю ступени, пришлось схватиться за перила, но через мгновение я уже была в коридоре и распахнула дверь спальни так сильно, что та ударилась о стену...

Артур лежал поперек кровати, полураздетый: Питерс успел снять с него сапоги, сюртук и расстегнуть жилет. Одна рука свесилась с края постели, голова была неловко повернута набок, а лицо имело серый, почти восковой оттенок, от которого сердце у меня сжалось так резко, что стало больно.

Я не сразу увидела, что он дышит. Потом грудь под рубашкой все-таки поднялась, опустилась и слишком долго оставалась неподвижной прежде, чем последовал новый вдох.

Питерс стоял возле кровати на коленях с мокрым полотенцем в руках и обернулся ко мне с таким облегчением, что от этого стало только страшнее.

— Миледи! Слава богу, я уж не знал, кого посылать. Он не отвечает, миледи, я его тормошу, а он мычит и опять заваливается. Я такого сроду не видел, а я при нем двадцать лет...

— Свечу сюда. Ближе! — отрывисто приказала я, уже сидя на краю кровати. И взяв Артура за подбородок, повернула лицо к свету. Затем подняла одно веко, потом другое. Зрачки были с булавочную головку. От догадки, мелькнувшей еще внизу, теперь не осталось даже сомнений.

— Лауданум, — сказала я вслух.

— Что, миледи?

Я опустила веко и только тогда заметила, что пальцы мои так сильно впились Артуру в щеку, что на коже остались белые следы.

— Питерс, ваш хозяин не пьян. Ему дали сонного и дали очень много. Если он сейчас уснет, мы можем его уже не разбудить, поэтому наше с вами дело — не позволить ему спать. Вы поняли?

Питерс побелел.

— Сонного? Миледи, да кто же… да как же это…

Мне хотелось знать ровно то же самое, но сейчас это было самым бесполезным вопросом на свете.

— После. Держите его за плечи.

Я ухватила Артура обеими руками за рубашку и потянула вверх, Питерс подхватил его сзади, и вдвоем мы кое-как усадили его на постели. Голова тут же упала на грудь.

— Артур! Артур, откройте глаза!

Веки дрогнули, но не поднялись. Я тряхнула его сильнее и услышала собственный голос — уже совсем не такой спокойный, каким разговаривала внизу с миссис Грант.

— Артур Хавершем, извольте открыть глаза сию минуту!

На этот раз он послушался. Не сразу, с явным усилием, но веки поднялись.

— Кат… рин. — Мое имя он выговорил куда-то мимо меня. — Что за крик… в доме.

— Крик в доме оттого, что вы вздумали умирать, а я вам этого не позволяла. Смотрите на меня. На меня я сказала!

Он попытался. Взгляд прошел мимо, вернулся и, наконец, остановился на моем лице.

— Вы…

— Артур, где вы были? С кем говорили?

Я почти кричала, и теперь уже намеренно. Пусть отвечает, сердится, жалуется на головную боль, лишь бы не закрывал глаза.

В комнату торопливо вошла Джейн с кувшином и тазом. Вода плеснула через край, когда она поставила их возле кровати. Я взяла кружку, подхватила Артура за затылок и поднесла к его губам.

— Пейте.

Он сделал глоток и поморщился.

— Что это?

— Гадость. Пейте.

Артур выпил еще немного, поперхнулся и попытался оттолкнуть мою руку.

— Довольно. Мерзость.

— Не довольно! — Вторую кружку пришлось почти вливать. Он сопротивлялся уже заметнее, а когда снова оттолкнул мою руку, я сунула ему в рот два пальца.

Артура вырвало. Питерс подхватил таз, Джейн отвернулась, а я держала мужа за плечи, чувствуя, как его тело содрогается под моими руками. После приступа он тяжело привалился ко мне, почти всем весом, и затих. Я дала ему несколько мгновений отдыха и снова потянулась к кружке.

— Еще. Пейте.

— Катрин, вы… чудовище.

На этот раз у меня едва не вырвался смех, хотя смешного ничего не было.

— Знаю. Пейте.

Так продолжалось трижды, пока из него не пошла почти одна вода. Руки у меня уже ныли от тяжести, на юбке темнели мокрые пятна, но я заметила их только потому, что Джейн на мгновение задержала на мне испуганный взгляд.

Толченый уголь она развела в кружке, и получилась черная жижа, которую в здравом уме не взял бы в рот ни один человек. Артур посмотрел сначала на нее, потом на меня и, видимо, понял, что сегодня его мнение никого не интересует. Он выпил, обозвал меня словом, которого я от него прежде не слышала, и потребовал воды, чтобы прополоскать рот.

Только тогда я впервые за все это время позволила себе чуть свободнее вдохнуть. Он ругался, требовал и вполне отчетливо выражал недовольство, а значит, мне удалось выиграть хотя бы немного времени.

Мы пересадили его в кресло и обложили подушками. Питерс остался рядом, а я села напротив, взяла его холодные руки в свои и заговорила.

Я рассказывала про Саутуорк, про два воза подмороженной репы и возчика, которого миссис Хэнкок отчитывала четыре минуты, ни разу не повторившись, про то, как Эдмунд спросил, зачем мясо режут тонко, и как мне пришлось объяснять сушку на примере простыни и скатанного чулка. Говорила обо всем подряд, что только приходило в голову, а сама следила за дыханием Артура и всякий раз, когда пауза между вдохами казалась мне слишком долгой, сбивалась на полуслове.

Он слушал, прикрыв глаза.

— Не закрывайте глаза.

— Я слушаю.

— Слушайте с открытыми. Артур, канал. К августу вода дойдет до среднего шлюза, а если Мюррей согласится, к осени по нему пойдут баржи с чугуном, ваша пустошь превратится в стройку, и по всему графству начнется такое, что сегодняшний вечер вы будете вспоминать как образец покоя.

— Прекрасно, — его голос был слабым и сонным, но уже больше походил на его собственный.

— Ничего прекрасного. Дома для рабочих, лавка, колодцы, дорога, а через год кто-нибудь спросит, где им крестить детей. И кто-то должен будет меня остановить, когда я зайду слишком далеко. А умеете это только вы, потому что вы единственный человек, которого я слушаюсь.

Артур приоткрыл один глаз и насмешливо на меня посмотрел.

— Ложь.

— Наглая, — согласилась я с улыбкой. — Но вам она нравится. Не закрывайте глаза.

К половине девятого дыхание стало глубже и ровнее. К девяти Артур сам попросил воды, без напоминания, а еще через четверть часа сообщил, что у него ломит спину и что кресло это, по всей видимости, было приобретено специально для наказания грешников. И только тогда я поверила, что он будет жить.

Я потянулась за кружкой, и фарфор вдруг мелко застучал о блюдце. Пришлось поставить ее обратно и сцепить пальцы на коленях, но дрожь уже поднималась выше, в плечи, и спрятать ее от Артура было невозможно.

— Что?

— Артур… вас отравили.

— Что? — слова прозвучали глухо, словно он не сразу понял их смысл.

— Сколько вы выпили?

— Один бокал. Портвейну. — Он говорил медленно, подбирая слова. — И прежде чем вы начнете, я скажу, что имел на то полное право. Я обыграл Финдли.

— Кого?

— Графа Финдли. Шотландец, желчный, играет тридцать лет и тридцать лет обыгрывает меня в вист. — Артур поморщился и осторожно переменил положение затекшей ноги. — Тридцать лет, Катрин. Я проигрывал ему при трех правительствах. А сегодня взял пять взяток подряд, и он положил карты и сказал: «Хавершем, вы сжульничали». Впервые за тридцать лет он это сказал.

Даже сейчас, едва не умерев, он рассказывал об этом с плохо скрытым удовлетворением, и от этого мне одновременно захотелось рассмеяться и ударить его.

— И вы отметили.

— Я отметил. Один бокал. Лакей поднес.

— Лакей поднес?

— Поднес. — Артур нахмурился, припоминая. — Я не спрашивал. Он сам принес на подносе и сказал, что от заведения, по случаю. Так делается, когда кто-нибудь совершит нечто примечательное. Я и выпил.

Я поднялась с кресла.

— Хорошо. Питерс, мне нужно выйти ненадолго... привести себя в порядок. Я вернусь через четверть часа и просижу здесь до утра.

— Слушаюсь, миледи.

— Только спать ему не давать. Говорите с ним, читайте вслух, спорьте, если понадобится, только не позволяйте закрывать глаза дольше чем на минуту. Если все-таки начнет засыпать — трясите.

— Слушаюсь.

Я уже направилась к двери, но остановилась.

— И, Питерс. Если трясти не поможет, разрешаю бить по щекам.

Питерс уронил полотенце и уставился на меня с таким ужасом, будто я велела ему поджечь дом.

— Миледи! Его сиятельство! Да я никогда…

Из кресла донесся недовольный голос:

— Тираншей были, тираншей и остались. Питерс, не смейте ее слушать. Эта женщина способна на все…

— На все, — согласилась я. — Питерс, вы меня поняли?

По лицу камердинера было видно, чего стоило ему даже представить руку, поднятую на хозяина, которому он служил двадцать лет, но все-таки он кивнул, а я, ободряюще ему улыбнувшись, вышла из комнаты.

Дика я нашла внизу, у дверей людской. Он ждал, прислонившись плечом к стене, и выпрямился сразу, как только увидел меня.

— Миледи.

В коридоре никого не было, однако я все равно отвела его к лестнице черного хода, откуда не слышно из холла. Пока мы шли, мне казалось, что я уже совершенно справилась с собой, но стоило остановиться, как руки снова задрожали, и пришлось положить ладонь на холодные перила.

Дик это заметил, но ничего не спросил, только лицо у него стало внимательнее.

— Его сиятельство сегодня отравили. Скорее всего, лауданумом, и дали столько, что хватило бы на двоих. Он выпил один бокал портвейна в клубе около половины пятого. Бокал поднес лакей и сказал, что от заведения, по случаю выигрыша.

Дик слушал, не шевелясь. По мере того как я говорила, лицо его становилось все более неподвижным, и к концу на нем не осталось ничего от обычной невозмутимости.

— Найди мне этого лакея, — сказала я. — Кто он, откуда, кем нанят, давно ли служит, кто его рекомендовал. Как именно ты добьешься от него правды, решай сам. Я не стану задавать вопросов, но и ты не давай повода задавать их другим.

— Найду, миледи, — оскалился Дик и неслышно растворился в темноте коридора.