Сахарная империя. Интересы короны

Я выбрала для матери Мэри небольшой флакон лавандовой воды, пахнущей просто и свежо, без той приторной сладости, которая так ценится в душных гостиных Мейфэра. Покупка обошлась в три шиллинга шесть пенсов, вполне прилично для небольшого знака внимания.

Завершив покупки и чувствуя странное облегчение от этой короткой суеты, мы вернулись к карете. Я забралась в уже душное нутро экипажа; Мэри устроилась напротив, бережно прижимая к груди свёртки, словно в её руках было нечто хрупкое и бесценное. Она молчала, и хотя изо всех сил старалась сохранять подобающую случаю невозмутимость, её глаза подозрительно блестели.

Наконец, Норт тронул лошадей, и карета, тяжело качнувшись, двинулась в путь. Мы пересекли Вестминстерский мост, под которым Темза отливала свинцом, и Лондон за окном начал стремительно терять свой лоск. Изысканный блеск Бонд-стрит остался позади, уступив место рабочим окраинам Саутуорка. У будки сборщика пошлины карета замедлила ход; Норт, не слезая с козел, перебросил монетку смотрителю в поношенном красном жилете, и тяжелая цепь со скрежетом опустилась, открывая нам путь на Дуврский тракт. Городской гул постепенно затихал за спиной, сменяясь мерным перестуком копыт.

Дорога вилась через Дептфорд и Блэкхит. Поначалу за окном тянулись бесконечные, серые от пыли предместья, где кирпичные стены конюшен и верфей перемежались огородами, но вскоре застройка стала редеть, пейзаж переменился, по обе стороны тракта встали вековые дубы и вязы, а небо над головой сделалось ощутимо шире и светлее. Мэри, всё ещё не выпуская свёртки из рук, жадно смотрела в окно на проплывающие мимо луга. Её радостное нетерпение было почти осязаемым: она то и дело поправляла выбившийся локон, приглаживала платье и покусывала губы, явно представляя, как обнимет мать.

Я же, напротив, с каждой милей чувствовала себя странно. По мере того как карета углублялась в Кент, во мне просыпались отголоски чужого детства, яркие, как вспышки света. Катрин видела эти холмы совсем другими. В её памяти они не были просто «пейзажем за окном» — это были места, где она пряталась от гувернантки в высокой траве, где собирала дикую малину, пачкая пальцы и подол светлого платья, и где впервые, замирая от восторга, слушала чтение стихов в тени старого вяза. Всего три года назад она уезжала отсюда, считая Морган-холл тесной клеткой, не подозревая, что семейная жизнь в Роксбери-холле окажется куда страшнее. Теперь я возвращалась в её прошлое, и это раздвоение отзывалось в груди тупой, тягучей болью...

Путь по тракту занял больше четырех часов. Карету ощутимо трясло на выбоинах, но ход оставался ровным, и я незаметно для себя задремала. Сон был чутким, поверхностным: сквозь полудрёму я слышала цокот подков, поскрипывание кожаных ремней и тихий, осторожный шорох упаковочной бумаги.

Когда Норт свернул с тракта на узкий просёлок, карету снова подбросило. Дорога здесь была разбита колеями от весенних дождей и плотно обсажена старыми вязами. Мэри, успевшая прикорнуть у меня на плече, вздрогнула и открыла глаза, мгновенно выпрямляясь и вглядываясь в просветы между деревьями.

Катрин знала этот поворот. В её памяти он навсегда остался связан с чувством, когда до дома остаётся всего миля: именно здесь она когда-то приказывала кучеру прибавить ходу, возвращаясь с прогулок.

Ворота Морган-холла были распахнуты настежь, тяжелые створки с теми же коваными петлями, что надсадно скрипели на ветру ещё в пору детства Катрин. Карета въехала на подъездную аллею, и старые вязы по обе стороны сомкнулись над нами живым сводом. Солнечные блики искрами рассыпались по гравию, то вспыхивая, то угасая в густой пахучей тени, пока экипаж пробирался к дому.

Дом открылся сразу и целиком, без лишнего жеманства парадных фасадов. Два этажа из обветренного красного кирпича, белые рамы и крыльцо о шести ступенях. Чугунные перила с левой стороны вновь тронула рыжина — вечная ржавчина, которую счищали каждую осень и которая неизменно возвращалась к весне. Плотный плющ укрыл торцевую стену до самой кровли и уже перехлестнул через водосточную трубу. На подоконнике второго этажа теснились горшки с геранью, ярко-алой и пышной, вовсю наслаждавшейся июньским теплом. Морган-холл выглядел именно так, как выглядят дома, в которых живут постоянно, а не держат для редких визитов: немного усталым, чуть неприбранным, но лишенным всякой показной небрежности.

Справа тянулся сад, отделенный от аллеи невысокой каменной оградой. В кладке по-прежнему не хватало одного камня — он выпал ещё при отце, и с тех пор никто так и не удосужился вернуть его на место. За оградой яблони стояли в густой, сочной зелени, усыпанные мелкими, ещё жесткими завязями будущих плодов. Вдоль дорожек теснились кусты смородины, где среди изумрудных листьев уже висели плотные, налитые гроздья ягод — они были ещё совсем зелеными и твердыми, но уже обещали обильный урожай в следующем месяце, а в самом дальнем углу сада белела оранжерея.

Я велела Норту остановить карету у садовых ворот и вышла, оставив Мэри в легком недоумении. Оранжерея была новой — рамы поблескивали свежим стеклом, ещё не успевшим покрыться первой пылью, а раствор между кирпичами цоколя резал глаз своей белизной. Я прошла вдоль стеклянной стены, касаясь ладонью рам. Внутри на полках теснились ящики с рассадой, а в углу под рогожей угадывались мешки с чем-то, припасенным для посадок. Хорошая постройка, если только Эдвард догадается устроить правильный обогрев; в противном случае первое же серьезное похолодание погубит всё это хрупкое великолепие задолго до февраля.

Мэри, оставшаяся у кареты, осторожно кашлянула, указывая на дом. Там, на крыльце, уже появилась фигура хозяина.

Эдвард стоял на верхнем марше ступеней в жилете поверх сорочки, без сюртука, с видом человека, которого бесцеремонно оторвали от чего-то важного. Шум кареты, замершей на полпути к дому, явно сбил его с толку. Он щурился, пытаясь разглядеть сквозь блики солнца, кто это решил прогуляться по его саду, прежде чем засвидетельствовать почтение.

Я двинулась к нему, стараясь идти ровно. Когда я вышла из тени вязов на открытое пространство перед крыльцом, Эдвард, наконец, узнал меня. Он быстро сошел с крыльца, на ходу оправляя шейный платок, словно это могло вернуть ему подобающий вид джентльмена.

— Катрин? Господи помилуй, сестра... Мать не знала, что ты приедешь.

— Никто не знал, Эдвард. Я не успела написать, прости, что врываюсь без предупреждения.

— До нас дошли слухи... — он понизил голос, — говорят, в Англию из Америки прибыл кузен Колина. Генри Сандерс. Это правда, Кэти? Он действительно намерен заявить права на наследство?

— Это правда, Эдвард. Генри уже здесь, он взял на себя организацию похорон и перевозку тела в семейный склеп. Мы встретились у коронера.

Брат нахмурился, переваривая информацию. Его взгляд скользнул за мою спину, где у кареты замерли Норт и Миллер. Вид суровых парней заставил Эдварда плотнее сжать губы, но он тут же спохватился, заметив Мэри.

— Прости, я совсем забыл о приличиях. Позволь представить тебе Мэри, — я мягко привлекла её внимание. — Теперь она моя компаньонка.

Брат мельком взглянул на Мэри. На его лице отразилось минутное замешательство — он, конечно, узнал в ней бывшую горничную, но мой тон и то, как она держалась и была одета, не допускали возражений.

— Разумеется, — кивнул он. — Идем в дом. Агнес будет рада тебя видеть. Мы как раз заканчивали с первым блюдом.

Агнес встретила нас в холле. Она была небольшая, круглолицая, с двумя детьми, выглядывающими из-за её юбок. Маленькая Эмили смотрела на мой траурный наряд во все глаза, а мальчик прятался за мать, выглядывая лишь одним глазом.

— Кэти! Бедная ты моя! — Агнес обняла меня, окутав ароматом лаванды. — Вы как раз вовремя, гусь только что подан. Эмили, милая, поклонись тёте и веди брата наверх к няне.

Когда Агнес обернулась к Мэри, намереваясь по привычке распорядиться насчет её размещения в людской, я мягко перехватила её взгляд:

— Агнес, дорогая, познакомься с Мэри. Она моя компаньонка. Я бы хотела, чтобы она разделила с нами обед.

В воздухе на мгновение повисла пауза — едва уловимая, как заминка перед прыжком. Агнес моргнула, переводя взгляд с меня, на Мэри, которая стояла рядом со мной с тихим достоинством. Безупречное воспитание Агнес и понимание того, что виконтесса Сандерс, не станет шутить, взяли верх.

— Конечно, Катрин. Мы будем рады. Поставьте ещё один прибор, — распорядилась она, обращаясь к лакею, после чего взглядом хозяйки, оценив слой серой пыли на моей накидке, воскликнула. — Ох, посмотрите на себя! Дорога через Блэкхит всегда была наказанием. Эдвард, распорядись насчет багажа.

Она подхватила меня под локоть, не забыв коротким, но вежливым кивком пригласить Мэри следовать за нами.

— Идемте скорее. Воду уже несут. Вам нужно смыть эту дорожную пыль, прежде чем мы сядем за стол. Гусь подождет лишние четверть часа...

Мы поднялись по широкой лестнице. Скрип ступеней под ногами отозвался в моей голове странным эхом: Катрин знала каждую выщербину на этих перилах. Агнес провела нас в восточное крыло.

— Твоя старая комната занята под детскую, Кэти, так что я приготовила для тебя гостевую — ту, что с видом на старый вяз. Мэри, ваша комната соседняя, через гардеробную. Располагайтесь.

Пока она говорила, двое лакеев, следовавших за нами от самого входа, внесли наши саквояжи в комнаты. Агнес ещё раз заботливо коснулась моего плеча и направилась обратно к лестнице.

В коридоре на мгновение воцарилась привычная домашняя суета: горничная проскользнула мимо с тяжелым кувшином, откуда-то снизу донесся приглушенный смех Эмили и строгий голос няни. Но вот шаги слуг затихли, Мэри скрылась в своих покоях, чтобы привести себя в порядок, и тяжелая дубовая дверь моей комнаты закрылась, я осталась одна.

Комната была светлой, пропитанной тем самым запахом, который запомнился Катрин — смесью сухих трав и старого дерева. На столе уже ждал глубокий фарфоровый таз и дымящаяся вода в кувшине. Я невольно отметила, что на тазу появилась едва заметная щербинка у края, которой раньше не было, а портьеры сменили на новые, более плотные, но всё остальное стояло на своих местах, застыв в неизменности провинциального уюта.

Подойдя к окну, я на мгновение замерла. Отсюда сад виделся иначе: те же упорядоченные дорожки, тот же старый вяз, бросающий густую тень на гравий. Тишина здесь была почти осязаемой, её лишь изредка нарушало далекое ржание лошади у конюшен. Это был дом — чужой для меня, но до боли родной для этого тела, которое само знало, на какой высоте находится оконная щеколда и как прохладен на ощупь подоконник. Пальцы коснулись дерева прежде, чем я успела об этом подумать.

Оторвавшись от созерцания сада, я вернулась к столу. Ощущение горячей воды, когда я погрузила в неё руки, было почти блаженным после долгого пути. Я зачерпнула полную пригоршню и плеснула в лицо, смывая въевшуюся пыль, затем снова, чувствуя, как вместе с ней уходит и напряжение последних часов. Тщательно вымыв лицо и шею, я потянулась к лежавшему рядом полотенцу, неторопливо промокнув влагу. У зеркала я лишь мельком поправила выбившийся локон и пригладила складки платья, возвращая себе подобающий вид. Глубоко вдохнув, я вышла в коридор и постучала в соседнюю дверь.

— Пойдем, Мэри, — сказала я. — Нас ждут.

Когда мы спустились, в столовой всё уже было готово. Эдвард ждал нас, успев сменить жилет на легкий домашний сюртук. Стол сиял чистотой, серебро поблескивало в лучах полуденного солнца, и только теперь, когда дорожная суета осталась за порогом, Агнес официально пригласила нас занять места.

За столом она старалась поддерживать подобие светской беседы, хотя по её глазам было видно, что она сгорает от желания узнать подробности.

— Тебе нужно набраться сил, Катрин. Кентский воздух — это лучшее лекарство после... всех этих столичных треволнений, — мягко заметила она, разливая суп. — Как прошел ваш путь?

— Путь был долгим, Агнес, — ответила я, — но я рада, что он закончился здесь. Ваша оранжерея выглядит замечательно, Эдвард.

Брат, сидевший во главе стола, преломил хлеб. Он смотрел на меня поверх бокала, и я видела, что за его гостеприимством скрывается сотня вопросов о смерти Колина, о наследнике из Нового Света.

— Мы обсудим всё позже, Катрин, — веско произнес он. — Сначала пообедаем. В Морган-холле гостям полагается сначала набраться сил, а уж потом предаваться семейным советам.

Я кивнула, принимая правила игры. Эдвард первым взял нож, подавая сигнал к началу, и столовая наполнилась мерными, успокаивающими звуками: негромко звенело серебро о фарфор, слуги бесшумно разливали вино, а в открытое окно залетал ленивый гул шмеля. На мгновение Лондон с его Ньюгейтом, магистратами и американскими кузенами отступил куда-то далеко, уступив место привычной, чуть тяжеловесной опеке родного дома.

Глава 6

Обед подошёл к концу. Эдвард отложил приборы, промокнул губы салфеткой и бросил на Агнес один из тех коротких супружеских взглядов, смысл которых понятен без слов и не нуждается в толковании. Агнес поднялась из-за стола без малейшей заминки.

— Мэри, не составите ли мне компанию? — мягко произнесла она, обращаясь к моей спутнице. — Я хотела показать вам розарий. В этом июне он особенно хорош, а солнце как раз перестало нещадно палить.

Мэри вопросительно взглянула на меня. Я едва заметно наклонила голову, и она поднялась вслед за хозяйкой. Вскоре их голоса, приглушенные и мелодичные, растаяли в коридоре, затем донесся сухой хлопок двери, ведущей на террасу, и в доме воцарилась полуденная тишина, какая бывает в старых поместьях летом: когда шмели затихают в густой траве, а сам воздух, кажется, застывает в золотистом мареве.

Эдвард поднялся, коротким привычным жестом одернул жилет и кивком указал на дверь.

— Пройдем в кабинет, Катрин.

Кабинет отца за три года не изменился ни на йоту. Те же темные дубовые полки, уходящие под самый потолок, тот же неистребимый дух крепкого табака и старой кожи, впитавшийся в панели за десятилетия. Тяжелый письменный стол у окна всё так же хранил следы чернильных пятен там, где Морган-старший некогда размашисто подписывал договоры, пока соседи-сквайры прочили ему разорение.

Солнечный прямоугольник лежал на ковре, медленно ползя к стене. Эдвард занял отцовское кресло, занял естественно, по праву хозяина и указал мне на стул напротив.

— Стоит ли послать за матерью? — осведомился он, изучая меня взглядом. — Она в добром здравии и будет рада твоему визиту.

— Боюсь, в этом нет необходимости, брат, — ответила я, устраиваясь поудобнее. — Мое пребывание здесь будет кратким. Я намерена отбыть завтра же, сразу после того, как тело виконта будет предано земле.

Брат удивленно приподнял бровь, и в этом жесте я внезапно увидела покойного отца.

— Зачем такая поспешность, Катрин? Позволь приличиям взять свое, побудь в родном доме хотя бы несколько дней. Мать истосковалась по вестям.

— Дела не терпят отлагательств, Эдвард, — произнесла я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — У меня контракт с Интендантством Адмиралтейства. Мы поставляем на флот провизию, заготовленную по новой технологии. Меня ждут в Лондоне, и задержка может стоить мне репутации.

Несколько секунд он молчал, разглядывая меня с глубоким недоумением, с каким смотрят на привычный предмет, вдруг обнаруживший в себе скрытый механизм.

— Адмиралтейство? Контракты? — повторил он наконец, и в его голосе послышалась тень иронии. — Катрин, прежде ты не выказывала склонности к коммерции. Ты всегда предпочитала романы и тишину библиотеки.

— Именно книги и привели меня к этому поприщу, — я позволила себе легкую улыбку. — Помнишь, отец брал нас на ярмарку в Тонбридж? Пока ты с братьями Холлами состязался в верховой езде, я проводила часы у лавки букиниста. Там мне в руки попал архив покойного химика Иоганна Мюллера из Гёттингена. Он описывал методы сохранения продуктов. Я прочла, запомнила... а когда жизнь потребовала решительных действий, сумела применить эти знания.

— Ты читаешь на языке немцев? — он подался вперед, не скрывая изумления.

— Ты забываешь, Эдвард, что когда господин Кранц давал тебе уроки, я неизменно сидела в углу с рукоделием. Ты полагал, что я витаю в облаках, а я слушала. Оказывается, женское любопытство иногда приносит плоды.

Эдвард хмыкнул и отвел взгляд к окну. Там, в глубине сада, меж изумрудных теней яблонь, мелькало светлое платье Агнес. Я же незаметно выдохнула, чувствуя, как ослабевает невидимый обруч, стягивавший грудь с самого рассвета. Легенда легла на благодатную почву: брат принял ее, потому что она была удобной, понятной и вполне могла сойти за правду, если не задавать лишних вопросов.

— Положим, это так, — произнес он наконец, принимаясь медленно перекладывать костяной нож для писем, словно выравнивая его по невидимой линейке. — Раз уж ты обрела столь... специфические знакомства в Адмиралтействе, у меня есть к тебе разговор, не терпящий отлагательств. Я наводил справки относительно поставок пеньковых канатов для нужд флота. Наша мануфактура справилась бы, оборудование позволяет, да и сырье найдём, но без нужного человека в ведомстве в списки поставщиков не пробиться.

— Как только вернусь в Лондон, переговорю с Бейтсом, — ответила я. — Это интендант, с которым я работаю. Думаю, он не откажет, у меня есть что ему предложить.

Брат прищурился, мерно постукивая пальцем по зеленому сукну столешницы. В этом кабинете, пропитанном запахом отцовского табака, его подозрительность казалась почти осязаемой.

— Позволь полюбопытствовать, Катрин, каким образом ты вообще пересеклась с людьми такого склада? Адмиралы, интенданты... это не те круги, где ищут утешения после семейных драм.

— Обыкновенная случайность, Эдвард, — я растянула губы в чуть утомленной улыбке, — Леди Уилкс была столь любезна, что ввела меня в свет. А там... признаюсь, я нарушила приличия и влезла в мужской разговор. Адмирал Грей сетовал на провиант, утверждая, что солонина гниет, а сухари превращаются в труху ещё до того, как эскадра выйдет в Ла-Манш. Мои сведения о сушеном мясе, способном храниться без рассола до года, пришлись как нельзя кстати.

Я помедлила, глядя на солнечный луч, в котором плясали пылинки и подумала, что легенда получилась вполне правдоподобной, рассказывать о моём знакомстве с лордом Бентли сейчас было бы некстати.

— Знаешь, брат, после того как я покинула Роксбери-холл, я стала весьма смелой.

Эдвард побарабанил пальцами по столу. Желваки на его скулах заходили, он явно «жевал» какую-то колкую реплику, решая, стоит ли выпускать ее на свободу.

— Я заметил, что ты изменилась, — пробурчал он всё же. — И весьма значительно. Твой тон... в нем появилось нечто отцовское. — Он помолчал, а затем резко поднял глаза. — Однако откуда средства, Катрин? Содержать дом на Кинг-стрит, нанимать охрану, выезжать в свет — это не дёшево, даже если жить скромно.

— Неловко признаться, — я сказала это ровно, без интонации раскаяния, — но деньги я взяла из сейфа Колина. Он растратил всё моё приданое на любовницу, так что назову это компенсацией, а не кражей.

Брат поджал губы. В его кодексе чести растрата женского приданого была грехом, который оправдывал ответный удар, даже если тот формально нарушал букву закона.

— Почему ты не пришла ко мне? — проговорил он после долгой паузы, и в его голосе впервые мелькнуло нечто похожее на затаенную обиду. — Я бы нашел способ вразумить его. Нашел бы управу, подобающую джентльмену.

Я посмотрела на него в упор.

— Мы мало общались в последние годы, Эдвард. Я опасалась, что ты сочтешь мои жалобы «дамским капризом» и примешь его сторону. Впрочем, так и случилось, вспомни письмо, которое ты отправил судье, заверяя его в благонравии моего мужа.

Он поморщился, словно от резкого света.

— Матушка убедила меня, что ты пребываешь в некоем... нервическом расстройстве, — произнес он, глядя куда-то мимо меня. — Твердила, что Колин — человек достойный, что в семье тебе будет лучше, под присмотром. Я не стал вникать. — Пауза затянулась, нарушаемая лишь далеким криком птицы в саду. — Это была ошибка.

Три слова, брошенные без украшений. Для Эдварда Моргана это было равносильно публичному покаянию на площади в Тонбридже.

Обида, конечно, никуда не делась, она просто улеглась на дно, как осадок в бутылке старого порта. Я молчала ровно столько, сколько требовал этикет, чтобы это молчание не сочли ни прощением, ни продолжением ссоры.

— Когда гнев прошел, — сказала я наконец, — я вспомнила слова отца. Он говорил, что ты наделен редким благоразумием и не станешь рисковать семейным делом ради пустяков. Я верю, что ты поступил так, как считал правильным в тот момент. Для блага семьи, как ты его понимал.

Эдвард принял это без слов — коротким кивком, давая понять, что тема исчерпана навсегда. Тем же самым движением, которым наш отец некогда закрывал гроссбухи, подводя итог года.

— Не то что мой покойный муж, — продолжила я, переводя тему нашей беседы в нужное мне русло, — который промотал всё, что имел, и всё, что было моим. Новый наследник майората, судя по тому, что я успела узнать, немногим лучше. Хотя, признаться, я мало знаю историю той ветви Сандерсов. Его отец, если я не ошибаюсь, украл у отца Колина некую сумму, прежде чем покинуть Англию?

Эдвард откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди — жест, означавший, что сейчас он будет говорить долго и основательно, как всегда, когда предмет разговора ему хорошо известен.

— Не совсем так, — произнёс он, и в голосе его проступило то удовольствие, с каким люди берутся за историю, которую давно хотели рассказать. — Отец Колина не взял чужого, он просто не отдал то, что принадлежало младшему брату по справедливости, хотя и не по закону. Их отец, старый лорд Сандерс, имел двух сыновей от двух жён. Первая, мать Колина-старшего, принесла в дом хорошее приданое и умерла, когда мальчику было лет семь. Лорд женился повторно на леди Берстан, та была из знатного рода, но небогатого, и к сыну от второго брака отец был весьма холоден. Говорили, что он и имени его лишний раз не называл.

Эдвард потянулся к графину с водой, наполнил стакан и продолжил, не торопясь:

— Наш отец был знаком со старым лордом ещё по делам канальной компании. Рассказывал, что когда младший сын уезжал, а уехал он в Америку лет тридцать с лишним назад, то поклялся вернуться и забрать то, что ему причиталось. Каждому в той компании сказал это отдельно, будто хотел свидетелей. — Он поставил стакан. — Но так и не вернулся. То ли забыл, то ли решил, что Новый Свет ему больше по душе.

— А что именно ему причиталось? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Семейные деньги. Мать первого сына принесла в дом капитал, который по всем разумным правилам должен был делиться между детьми поровну. Но лорд Сандерс иначе понимал слово «поровну» применительно к детям от разных матерей. Старший получил всё. Младший — письмо с пожеланием удачи в новых землях. — Эдвард чуть пожал плечами. — Впрочем, обиды сыновей на отцов — дело обычное. То, что он уехал и разбогател там, говорит о том, что человек не пропал.

Я слушала, не перебивая и глядя в окно, где солнечный прямоугольник на полу незаметно сместился ещё на дюйм. Возможно, эту ненависть он взрастил в своём сыне Генри — передал как семейный долг, как обещание, данное при свидетелях и не выполненное. И вот сын явился, чтобы выполнить его за отца. Но это была только мысль, и я оставила её при себе до того момента, когда она понадобится.

— Эдвард, — сказала я, выждав паузу, — помимо кончины Колина, до тебя, верно, дошли слухи и о прочем?

Брат чуть сдвинул брови.

— Дошли, — произнёс он после секундного молчания. В голосе появилась сухость, за которой у Морганов всегда скрывался разговор, которого хотелось бы избежать. — В газетах не поскупились на подробности. И соседи, разумеется, не преминули их обсудить.

— Тогда ты знаешь, что меня задержали по подозрению в причастности к смерти мужа. И что ночь я провела в Ньюгейте.

Эдвард не отвёл взгляда, но что-то в его лице переменилось, едва уловимо, как у человека, который ждал этого признания и всё равно оказался к нему не готов.

— Меня освободили наутро, — продолжила я. — Дознание установило, что Колин был нетрезв и упал, ударившись затылком о край стола. Несчастный случай. Но домыслы…

— Да, увы, эта тема в Кенте будет занимать умы ещё долго, — недовольно проговорил брат. Он помедлил, глядя на свои руки на столе. — И всё по вине Лидии, которая возомнила, что Колин её любит, и не нашла ничего лучше, как опозорить собственное имя.

— Уверена, о нашей семье вскоре заговорят в ином ключе, — ответила я, — когда узнают, что Морганы содействуют стране в победе над Наполеоном.

Эдвард коротко кивнул и встал, давая понять, что тяжелая тема исчерпана.