Харчевня «Три таракана» история выживания на гномьем торжище

Посетители быстро поняли, что новая хозяйка – зеленая девчонка, и начали этим пользоваться. Недоплачивали, грубили, некоторые пытались уходить, вообще не расплатившись. Силы таяли, деньги заканчивались, а долги росли.

И тогда Мей приняла тяжелое решение – подала объявление в «Либренский вестник», решив продать харчевню. Пусть за полцены, пусть с убытком, но зато она сможет вернуться в деревню к тетушке Марте, к привычной, понятной жизни.

Покупатель нашелся быстро. Человек по имени Гарет Стальдорн, торговец из Либрена, имевший дела с гномами и знавший цену хорошему расположению. Он изъявил желание купить «Трех тараканов» под постоялый двор для своих караванов. Предложил сумму не такую большую, как хотелось бы, но достаточную, чтобы Мей могла расплатиться с долгами и начать новую жизнь.

Встреча была назначена на завтра – то есть на сегодня.

И вчера вечером, накануне этой важной встречи, в харчевне началась драка.

Обычное дело, в общем-то. Гномы народ горячий, особенно когда в их массивных кружках плещется крепкое, вязкое пиво, которое они варят в глубинах своих гор. Две семьи – Кремневые и Медногривые – не поделили что-то. Торговые маршруты, права на разработку новой рудной жилы, невесту для младшего сына – детали уже не важны. Важно, что они сцепились прямо в зале, и началось настоящее побоище.

Разумный человек спрятался бы на кухне и переждал, пока буря не утихнет. Так делал покойный Марк, так поступали все трезвомыслящие владельцы подобных заведений. Но Мей была не из разумных. Она была из тех наивных дурочек, которые искренне верят, что мир можно исправить добрым словом и решительным поступком.

Она выбежала в зал с железной кочергой наперевес, пытаясь разнять драчунов. Кричала что-то о мире и согласии, размахивала руками, требуя прекратить безобразие.

Кто-то из гномов Кремневого клана – в пылу битвы, не разбирая, кто перед ним, – размахнулся тяжелой дубовой кружкой. Удар пришелся Мей в левый висок, и девушка, словно подкошенная, рухнула на пол. Затылком она ударилась о край массивной дубовой скамьи.

И в тот самый момент, когда жизнь покидала молодое тело, каким-то невозможным, невероятным образом в него вошла я. Екатерина Николаевна Дерябина, женщина из совершенно другого мира, другой реальности, другого времени.

Что случилось с прежней мной – с той Катей, что жила в нашем мире электричества и интернета – я не знала. Полная пустота в памяти, словно эта часть жизни была аккуратно вырезана острым ножом. Может быть, она умерла в тот же момент, когда умерла Мей. А может быть, проснулась в больнице с полной амнезией, и врачи ломают головы над ее загадочным случаем.

Не знаю. И, как ни ужасно это звучит, мне было все равно. Та жизнь казалась теперь чужой, далекой, словно плохой сон.

Потому что гораздо страшнее была другая мысль.

Вчера на кухне, я коснулась того странного механического паука, и он ожил. Задвигался, начал работать, стал методично мыть посуду, словно это было самой естественной вещью на свете. А теперь, когда память Мей слилась с моей, я понимала, что это было.

Техномагия. Запрещенная техномагия.

В королевстве Вестмар, под властью которого находилось торжище, техномагия была объявлена вне закона уже больше века.

Король Альдрич Третий, нынешний правитель Вестмара, был человеком жестоким, но справедливым в своей жестокости. Он не делал исключений ни для кого – ни для дворян, ни для богатых купцов, ни для простолюдинов. Техномаг шел на костер независимо от происхождения, богатства и заслуг перед короной.

Теперь я понимала, почему отец Мей ушел так далеко от столицы, спрятался здесь, на самом краю цивилизованного мира. Гномы относились к техномагии совершенно иначе – для них это было искусство, часть их древнейшей культуры. В их подземных городах механические помощники работали веками, и никто не видел в этом ничего страшного.

Но вот к людям гномы относились с плохо скрываемым презрением, называя их «человеками» – существами низшими, недостойными, слишком недалекими, чтобы понять красоту истинного мастерства. Марк мог работать здесь спокойно именно потому, что гномы его прикрывали, ценя его талант превыше расовых предрассудков.

Но гномы защищали его самого, а не его дочь. И уж точно не чужую душу в теле его дочери.

А самое ужасное заключалось в том, что в самой Мей магии не было. Ни капли. Девочка была обычным человеком, без всяких сверхъестественных способностей. В памяти Мей не было ни одного случая, когда бы она сотворила что-то необъяснимое.

Зато во мне, похоже, эта сила была.

Иначе как объяснить, что механический паук ожил от моего прикосновения? В воспоминаниях Мей такого не случалось никогда. Отец тщательно прятал от нее свои творения, а те немногие механизмы, с которыми она сталкивалась в детстве, оставались мертвым металлом в ее руках.

Но стоило мне коснуться этой латунной твари, как она задвигалась, заработала, словно во мне проснулась древняя сила, способная вдохнуть жизнь в мертвое железо.

Я снова посмотрела в медное зеркало. Молодое лицо, полные губы, ясные глаза, в которых плескался ужас. Двадцать лет жизни впереди – целая вечность по сравнению с тем, что осталось позади.

И смертный приговор, который я, возможно, уже подписала, неосторожно прикоснувшись к запретной магии.

Мои руки дрожали, когда я схватилась за край раковины. Медь была холодной, почти ледяной под пальцами, но это не помогло унять жар страха, который разливался по венам, отравляя каждую мысль.

Что мне теперь делать? Как жить с этим знанием? И главное – как скрывать то, что во мне пробудилось?

Глава 4

Я не знаю, сколько простояла в ванной, вцепившись в край медной раковины и глядя в собственное отражение. Молодое лицо с испуганными глазами смотрело на меня, словно ждало ответов, которых у меня не было.

Техномагия. Запрещенная магия. Смертный приговор.

Слова вертелись в голове, не давая покоя. Но постепенно первый ужас стал отступать, уступая место более практичным мыслям. Да, во мне проснулась сила. Да, это опасно. Но паниковать сейчас – роскошь, которую я не могу себе позволить.

Во-первых, никто этого не видел. Кроме меня и механического паука, свидетелей не было. Во-вторых, я понятия не имела, как эта сила работает и можно ли ее контролировать. А значит, нужно разобраться.

Желудок напомнил о себе голодным урчанием. Когда я в последний раз ела? Вчера? Позавчера? В памяти Мей всплыл образ сухой корочки хлеба, которую она грызла накануне драки, боясь тратить деньги на нормальную еду. Тело требовало пищи, и это требование было вполне земным, понятным.

Я умылась холодной водой, пригладила растрепанные волосы и спустилась на кухню. Здесь меня встретил тот же беспорядок и кислый запах вчерашнего дня. Первым делом мой взгляд упал на таз с мыльной водой. Механический паук лежал на дне, неподвижный и безжизненный, и если бы я не видела собственными глазами его «пробуждения», то приняла бы за причудливый кусок металлолома.

Я осторожно обошла таз по широкой дуге, стараясь даже не смотреть в его сторону.

И только теперь, когда первый шок прошел, я смогла по-настоящему осмотреться. То, что я увидела, заставило меня замереть на пороге.

Кухня была буквально наводнена странными, причудливыми механизмами, которые вчера, в суматохе и панике, я просто не заметила. Или не хотела замечать.

На большом разделочном столе стоял приземистый автомат, похожий на огромного бронзового жука. Вместо головы у него был специальный лоток для продуктов, а по бокам торчали дисковые ножи разных размеров – для нарезки, рубки, шинковки. Рядом, намертво прикрученный к массивной столешнице, застыл другой механизм, напоминающий чугунную жабу с огромной пастью-чашей и мощными рычагами-лапами.

В углу притаился механизм, похожий на бочонок с головой-котелком, из которого торчали различные трубочки и носики. Скорее всего, для приготовления напитков или соусов.

Но больше всего меня поразил изящный паучок из темного дерева. Он был не больше моей ладони, но его конструкция была удивительно сложной. Одна из его лапок держала грифель, а перед ним лежала аккуратная грифельная дощечка.

Я переводила взгляд с одного механизма на другой, и ледяное осознание медленно расползалось по венам. Это они. Те самые помощники, о которых Мей никогда не знала. Это они резали овощи, месили тесто, убирали со столов и считали прибыль. Это благодаря им ее отец, один-единственный человек, мог управляться с целой харчевней, полной вечно голодных и требовательных посетителей.

Марк не был одиноким трудягой, как думала дочь. У него была целая армия безмолвных, запрещенных слуг.

Я настороженно поглядывала на эти застывшие фигуры, чувствуя себя так, словно попала в музей, где экспонаты в любой момент могут ожить. Каждый из них был произведением искусства: сложные шестеренки, тонкая работа по металлу, изящные детали. И каждый был потенциальным доказательством моей вины…

Мой взгляд упал на печь в дальнем углу кухни. Это было настоящее сердце всего хозяйства – массивное сооружение из красного кирпича, опутанное паутиной медных трубок и увешанное циферблатами, измеряющими температуру и давление. Сбоку от очага, словно ящерица, прицепившаяся к камню, застыл длинный металлический автомат с кочергой и мехами вместо лапок.

Я поежилась и отвела взгляд. К этому механизму я точно прикасаться не буду. По крайней мере, пока не пойму, как контролировать то, что во мне проснулось.

Пришлось действовать по старинке. Я нашла дрова в кладовке, с трудом разожгла огонь в топке, наугад повернула несколько вентилей на панели управления печью. Она недовольно пыхнула дымом, но потом загудела, и одна из конфорок на варочной поверхности начала медленно нагреваться.

В кладовке обнаружились запасы не богатые, но вполне достойные. Несколько свежих яиц, кусок соленого сала, завернутый в холстину, луковица, початая буханка черного хлеба, кувшин молока. Простая еда, но для моего голодного желудка она казалась пиром.

Я нарезала сало тонкими ломтиками, бросила на разогретую сковороду. Пока оно шкварчало, мелко порубила луковицу – слезы потекли ручьем, но это были обычные, человеческие слезы от лукового сока, и они почему-то успокаивали. Разбила яйца, взболтала их вилкой.

Готовила я медленно, тщательно, стараясь не думать о механизмах, которые молчаливо наблюдали за мной со всех сторон. Их неподвижные формы давили на психику, напоминая о том, что я больше не просто девушка, унаследовавшая харчевню. Я носитель запретного дара, окруженная доказательствами своей потенциальной вины.

Когда завтрак был готов, я села за кухонный стол и принялась есть. Еда была простой, но вкусной, и самое главное – настоящей. Она заземляла, возвращала к простым, понятным потребностям. Горячие яйца с луком и шкварками, толстый ломоть хлеба, запитый холодным молоком. Тело благодарно принимало пищу, и сил становилось больше.

Поев, я откинулась на спинку стула и задумалась. Что дальше? Сегодня должен был прийти покупатель – Гарет Стальдорн, торговец из Либрена. Мей назначила ему встречу, собираясь продать харчевню и начать новую жизнь.

Но теперь все изменилось. Теперь я знала, что за тайны скрывает этот дом. И я понимала, что просто продать харчевню и уехать не выход. Новый владелец рано или поздно обнаружит механизмы. А если он окажется человеком алчным или любопытным, то может попытаться ими воспользоваться. Или что еще хуже, донести властям.

Кроме того, мне нужно было разобраться с собственным даром. Понять, как он работает, можно ли его контролировать, насколько он опасен. А для этого нужно было найти мастерскую отца.

Потому что я была уверена – она есть. Такие сложные механизмы не создаются в кабинете или на обычной кухне. Где-то в этом доме должно быть тайное помещение, где Марк творил свои чудеса.

Я поднялась наверх, в жилую часть дома, и снова вошла в кабинет. Комната встретила меня запахом пыли, старой бумаги и чернил. Я методично начала все осматривать, на этот раз более внимательно.

Книги по механике и металлургии соседствовали с дешевыми приключенческими романами о благородных рыцарях и прекрасных принцессах. Чертежи шестеренок и рычагов были небрежно засунуты между страницами сборника любовных стихов. Отец Мей был мастером конспирации – он прятал свои настоящие интересы за маской простого трактирщика-мечтателя.

Я обследовала каждый угол, каждую доску в полу, каждый камень в стенах. И нашла ее.

За большим, тяжелым платяным шкафом в углу комнаты стена выглядела немного иначе. Кладка была такой же аккуратной, но один из камней казался чуть теплее остальных на ощупь. Я провела по нему пальцами, нащупывая едва заметные неровности.

Это была кнопка. Или, скорее, сложный механизм, замаскированный под обычный камень.

Я приложила ладонь к теплой поверхности и закрыла глаза, пытаясь воспроизвести то ощущение, тот странный разряд, который я испытала на кухне. Представила себе замок – сложный механизм из штифтов, пружин и рычагов, спрятанный в толще стены. Я не видела его, но каким-то шестым чувством ощущала каждую деталь, словно весь этот механизм был продолжением моего собственного тела.

Мысленно я потянулась к скрытым пружинам, нащупала нужный штифт и осторожно, не торопясь… повернула.

Раздался тихий, сухой щелчок.

Камень под моей ладонью плавно ушел вглубь стены, открывая узкий темный проем. За ним оказалась еще одна дверь – железная, массивная, с таким же хитроумным замком. Я повторила процедуру, на этот раз действуя увереннее. Снова щелчок, и тяжелая дверь со скрипом отворилась, открывая путь в тайную комнату.

За ней была его святая святых.

Просторное помещение без окон, освещенное несколькими тускло светящимися лампочками под потолком. Магические светильники – еще одно нарушение закона, но менее серьезное, чем техномагия. Здесь пахло металлом, машинным маслом и озоном – запахом работающих механизмов.

Это была настоящая мастерская техномага. Вдоль стен выстроились верстаки, заваленные инструментами: тисками, напильниками, мотками тонкой проволоки, листами меди и латуни. На полу и на полках громоздились недоделанные творения: изящная металлическая рука с тонкими пальцами-инструментами, тело механической птицы со сложным часовым механизмом в груди, несколько паучьих ног разных размеров.

Повсюду были разложены схемы, исписанные мелким, убористым почерком отца. Формулы, расчеты, заметки на полях. Я не понимала и десятой доли написанного, но чувствовала – это было гениально. И смертельно опасно.

В углу стояла небольшая кузнечная печь с мехами, рядом – наковальня, закопченная от многих лет работы. На стеллажах выстроились ряды стеклянных баночек с разноцветными порошками, компоненты для магических сплавов.

Это была бомба замедленного действия. Если об этом тайнике кто-то узнает, мне конец. Не просто Мей, наивной наследнице трактирщика, а мне Екатерине, носителю запретного дара. Доказательства были неопровержимы, и отговорки не помогут.

Внезапный громкий стук в парадную дверь внизу заставил меня подпрыгнуть на месте. Уверенный стук явно принадлежал не случайному посетителю.

Сердце рухнуло куда-то в пятки. Покупатель. Гарет Стальдорн приехал за полчаса до назначенного времени.

Я бросилась к выходу из мастерской, заперла сначала железную дверь, потом каменную, молясь всем богам, чтобы замки сработали исправно. Выскочив из кабинета, я остановилась на секунду, чтобы отдышаться и привести себя в порядок.

Стук повторился, более нетерпеливо.

Я на ватных ногах спустилась в зал, одернула на себе простое серое платье, попыталась придать лицу спокойное выражение и отперла дверь.

На пороге стоял незнакомый мужчина. Высокий, одетый в дорогой, но практичный дорожный костюм из темного сукна. Его лицо было гладко выбрито, темные волосы аккуратно зачесаны назад. На вид ему было лет сорок, может, чуть больше.

Он не был красив в привычном понимании, черты лица резкие, угловатые. Но что-то в его облике притягивало и одновременно отталкивало. Возможно, дело было во взгляде светлых, почти бесцветных глаз – цепком, оценивающем, таком, что, казалось, проникал в самую душу и безжалостно каталогизировал все найденное.

– Добрый день, – произнес он с вежливой улыбкой, которая совершенно не коснулась его холодных глаз. – Госпожа Мей, я полагаю? Меня зовут господин Ворт. Я по объявлению в «Либренском вестнике». По поводу продажи харчевни.

Покупатель. Но не тот, которого ждала Мей.

– Простите, – растерянно сказала я, – но встреча была назначена с господином Стальдорном…

– К сожалению, господин Стальдорн был вынужден отказаться от сделки, – перебил меня Ворт с той же неизменной улыбкой. – Семейные обстоятельства. Но он передал мне ваши координаты, зная о моем интересе к подобной недвижимости. Надеюсь, вы не возражаете?

Что-то в его тоне заставило меня напрячься. Слишком гладко, слишком удобно.

– Конечно, не возражаю, – соврала я. – Проходите.

Он вошел в зал, и я сразу почувствовала исходящий от него холод. Не физический, в харчевне было тепло. Душевный холод хищника, изучающего добычу.

Ворт не просто осматривал помещение, как это сделал бы обычный покупатель. Его взгляд скользил по стенам, задерживался в углах, изучал потолочные балки с их скрытыми крючками и блоками. Он искал что-то конкретное.

Задержался на мгновение взглядом на барной стойке, где притаился деревянно-латунный паучок, и в его бесцветных глазах мелькнул странный, алчный блеск.

– Весьма… аутентичное заведение, – медленно произнес он, продолжая осматриваться. – Ваш покойный отец был человеком с фантазией, я слышал. Говорят, у него были… необычные увлечения?

Вопрос прозвучал небрежно, но я почувствовала подвох.

– Он любил готовить, – сухо ответила я. – И читать книги по вечерам.

– Разумеется, – кивнул Ворт, не сводя с меня изучающего взгляда. – Итак, перейдем к делу. Я готов предложить вам четыреста золотых. Сразу, наличными. Думаю, это более чем щедрое предложение, учитывая… состояние заведения и его специфическое расположение.

Четыреста золотых. Память Мей подсказывала, что это огромные деньги, за них можно купить хороший дом в столице и еще останется на безбедную жизнь. Более того, сумма была заметно выше той, что предлагал Стальдорн.

Слишком высока. Подозрительно высока.

Но главное, я смотрела на этого человека, на его хищные, холодные глаза, на то, как жадно он разглядывал творения отца, и понимала: он ищет не харчевню. Он ищет мастерскую. Он ищет секреты техномагии.

И если я продам ему это место, то подпишу смертный приговор не только памяти Марка, но и самой себе.

– Я не продаю, – услышала собственный голос, удивляясь его твердости.

Ворт медленно повернулся ко мне, вскинув одну бровь.

– Прошу прощения?

– Харчевня не продается, – повторила я четче. – Это память о моем отце. Я не могу его предать. Я передумала.

Он несколько долгих секунд молчал, изучая меня новым взглядом – более внимательным и куда более опасным. Вежливая улыбка медленно сползла с его лица.

– Юная госпожа, – начал он вкрадчиво, и в его голосе появились стальные нотки, – боюсь, вы не совсем понимаете ситуацию. Одинокой девушке в таком… отдаленном месте может быть весьма небезопасно. Гномы – народ буйный, непредсказуемый. Всякое может случиться. Пожар. Ограбление. Несчастный случай.

Каждое слово было пропитано завуалированной, но вполне понятной угрозой. Он не просил – он требовал. И готов был применить силу, если потребуется.

Но его слова произвели обратный эффект. Теперь я была окончательно уверена в правильности своего решения. Этому человеку нельзя позволять и близко подойти к наследию Марка.

– Я подумаю, – соврала я как можно спокойнее. – Мне нужно время.

– Время – роскошь, которую вы не можете себе позволить, – холодно заметил Ворт. – Но как скажете. Я остановлюсь в местной гостинице на несколько дней. Очень надеюсь, что вы примете разумное решение.

Он направился к выходу, но у самой двери обернулся.

– Кстати, – добавил он с неприятной улыбкой, – а вы случайно не знаете, остались ли у вашего отца какие-нибудь… интересные безделушки? Инструменты, чертежи, механические игрушки? Я коллекционирую подобные вещицы. Готов хорошо заплатить.

– Ничего такого не осталось, – быстро ответила я. – Отец был простым трактирщиком.

– Конечно, – протянул он. – Разумеется.

И вышел, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ледяного страха.

Я заперла за ним дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю харчевню.

Этот человек знал. Может, не все подробности, но он точно знал, что Марк был не простым трактирщиком. И он не остановится, пока не получит то, за чем пришел.

Глава 5

После ухода Ворта я долго стояла, прислонившись спиной к двери, и пыталась унять дрожь в руках. Этот человек был опасен, каждая клеточка тела кричала об этом. Но бежать было некуда. А главное – было рисковано.

И может быть, это было безрассудством. Может быть, глупостью. Но впервые за долгие годы и в прошлой жизни, и в этой я чувствовала, что нахожусь там, где должна быть. Здесь, в этой старой харчевне, среди тайн и механизмов, которые ждали моего прикосновения.

Я медленно выпрямилась и решительно кивнула сама себе. Если я остаюсь, то должна всё делать правильно. Первым делом выяснить, с чем имею дело.

Обход харчевни занял больше часа. Я методично осматривала каждый угол, проверяла запасы, считала, что есть и что нужно. Картина вырисовывалась неутешительная.

В кладовке оставались жалкие остатки: несколько мешочков муки и то наполовину пустых, горсть лука, початая бочка соли, пара кочанов капусты, уже подвявших по краям. Мясо кончилось дня три назад. В погребе стояли две бочки эля, одна почти пустая, вторая наполовину. Пиво тоже на исходе.

Мей действительно была на грани разорения.

Но деньги должны были быть. Где-то Марк хранил выручку, харчевня работала пятнадцать лет, не могла же она не приносить прибыли.

Я вспомнила изящного деревянно-латунного паучка на барной стойке. Счетовод. Если он считал прибыль, логично предположить, что где-то рядом с ним должна быть и касса.

Подойдя к стойке, я внимательно осмотрела паучка. Он был размером с мою ладонь, вырезан из темного дерева и инкрустирован тонкими латунными пластинками. Одна из его лапок держала крошечный грифель, перед ним лежала аккуратная грифельная дощечка с колонками цифр. Последние записи были сделаны за три дня до смерти Марка.

Я осторожно провела пальцем по спинке механизма. Он дрогнул, его хрустальные глазки тускло вспыхнули, и… произошло чудо. Паучок ожил. Медленно, словно просыпаясь после долгого сна, он поднял головку, повернулся ко мне и коротко кивнул. Затем одна из его боковых лапок указала вниз, под стойку.

Я заглянула туда и обнаружила потайное отделение – неглубокую нишу, прикрытую деревянной панелью. Внутри лежал кожаный мешочек, приятно тяжелый от звона монет.

Высыпав содержимое на стойку, я ахнула. Золотые монеты настоящие, тяжелые, с профилем короля Альдриха на одной стороне и гербом королевства на другой. Штук тридцать, не меньше. Небольшое состояние по местным меркам.

Мей не могла до них добраться – механизм реагировал только на прикосновение техномага. Отец предусмотрел это, создав живую систему безопасности.

Я бережно ссыпала монеты обратно в мешочек, оставив себе десять – на первые покупки. Остальные вернула в тайник. Паучок одобрительно кивнул и снова застыл, но теперь его поза казалась более расслабленной, словно он знал, что дом в надежных руках.

До закрытия рынка оставалось часа два – самое время отправиться за покупками.

Торжище у подножия железных гор Крагмор поразило меня своим размахом и пестротой. Огромная мощеная площадь, которую я видела из окна харчевни, оказалась лишь малой частью разросшегося рыночного комплекса. Ряды палаток, лавок и простых одеял с товарами тянулись во все стороны, поднимались по склонам холмов террасами, спускались к речушке, которая несла свои воды с ледников.

Воздух был пропитан тысячью запахов. Здесь смешивались ароматы жареного мяса и свежего хлеба с острыми нотками специй. Пахло кожей и металлом, лошадьми и дымом от кузниц. Сквозь все это пробивались запахи горной свежести и чего-то неуловимо чужого – магии, кристаллов, неизвестных трав. А ближе к «экзотическому» краю рынка тянуло сладковато-гнилостным духом, от которого слегка подташнивало.

Гвалт стоял неимоверный. Торговцы зазывали покупателей на десятке языков. Слышалась гортанная гномья речь, рычащие выкрики орков, быстрая человеческая скороговорка. Где-то играла музыка: бубны, дудки, струнные инструменты смешивались в причудливую многоголосицу. А над всем этим возвышались гортанные вопли торговцев экзотической живностью – звуки, от которых кровь стыла в жилах.