Брат Афоня

Аркадий Лаптев

Брат Афоня

Глава

Книга первая

Пролог

И вот, наконец, наступило то самое благодатное время, когда наступил коммунизм, который мы все так долго строили и ждали. Только этот коммунизм наступил не для всех.

Те, кто попал в него, оказалось немного и они стали называть себя олигархи, а те, кто оказался не так хитёр и проворен, остались достраивать то, что осталось, и пытаться выжить. В общем, наступило то самое время, о котором нам день и ночь вещал зомбоящик о равенстве и братстве. Но толи диктор был подкуплен и завербован всеми враждебными странами, толи он был дурак от природы. Получилось всё наоборот. Наступило всеобщее неравенство и волчьи законы.

И в этих суровых законов городских джунглей, нашему герою придётся выживать и бороться за существование.

О том, как осенью лучше не выходить из дома.

Сентябрь в нашем городе — это время, когда небо плачет, но не потому, что ему грустно, а потому, что у него аллергия на местный ЖЭК. Дожди идут вперемешку с окурками, листья падают не на землю, а в лужи, а настроение у людей такое, будто они только что узнали, что пенсию опять задержали, и за коммуналку опять нечем будет платить, но не удивились, потому что привыкли.

В общем, самое время для праздника.

Особенно для «Праздника микрорайона», посвящённого Дню работников леса. У нас, конечно, леса рядом нет — одни гаражи и стройка, замороженная ещё при царе Горохе. Но это никого не смущает. В нашем городе празднуют всё, что можно и что нельзя. Например, День шахтёра отмечают даже те, кто никогда не спускался под землю, кроме как в подвал за банкой солёных огурцов. А День работников леса — те, кто последний раз видел дерево в кабинете начальника. Праздник это повод забыться от повседневного ужаса и безнадёги. Хотя последнее время народ празднует как-то вяло. В основном из-за страха быть уволенным с работы, где вместо денег ему дают еду. То есть деньги на еду. Потому как больше ни на что не хватает. Как говаривал дед Матвей « У дурака что ни день то праздник, потом выходные, а там и до Нового Года не далеко, но не многие попадают на этот праздник жизни, так-то внучок»

Но традиции есть традиции.

К десяти утра парк был готов. Вернее, почти готов. То есть арка стояла, сцена была собрана, даже туалет привезли. Правда, арка с надписью «С днём работников леса!» кренилась влево, потому что кто-то экономно заменил воздух в буквах на выдохи местных алкашей. Буквы получились кривые, как отечественный автопром. Но главное — буквы были. И это уже считалось успехом.

Зрителей собралось немного. Человек семь. Но каких!

У сцены, вооружившись зажигалками (кто настоящими, кто пластилиновыми, а кто и просто пакетом из «Шестёрочки»), они изображали нечто среднее между рок-концертом и коллективным помешательством. Раскачивались как маятники, но — что важно — каждый в свою сторону.

Бабушка с внуком, ей пообещал местный депутат, за этот поход подарить вафельный торт. Внука она прихватила за компанию, ну не оставлять же его дома одного, в конце то концов, а то может и квартиру спалить. Два мужика в странной одежде пациенты психдиспансера. Дедушка с бешеной собакой так же был соблазнён вафельным тортом. Дедушка с собакой стоял на почтительном расстоянии от своего пса — настолько почтительном, что поводок (бельевая верёвка, привязанная к поясу деда) звенела как струна. Собака не рычала. Она улыбалась. Зубами. Красные глаза с лёгким косоглазием следили за каждым движением деда. Пена из пасти капала на асфальт, образуя узоры, которые искусствовед назвал бы «постмодернистский ужас».

— Трезор, — тихо, чтобы не провоцировать, сказал дед. — Ты помнишь, что мы пришли за тортом? Торт сладкий. Тебе сладкое нельзя. У тебя диабет, я тебе сто раз говорил.

Собака дёрнула поводок. Дед сделал шаг вперёд, сам того не желая.

Тётка с вечным удивлением и диагнозом на лице (она же пациентка, она же та, что позже гениально резюмирует ситуацию) стояла с открытым ртом и вертела головой. В её голове сейчас шёл тихий, но настойчивый процесс: совмещение реальности с инструкцией по эксплуатации.

Мужчина, который общался с инопланетным разумом через заклинание «Пепе, шнейне, фа, ватафа», временно отключился. Инопланетяне взяли перерыв на обед, видимо, его инопланетный разум требовал паузы и очередной порции таблеток Он просто стоял и кивал в такт музыке.

Собрали всех менее буйных из психоневрологического диспансера и на скорой привезли в парк, оставив под присмотром санитаров, которые прятались в кустах. Скорее всего, основной народ не пожелал окультуриватся и спрятался.

Санитары в кустах обменялись многозначительными взглядами. Один из них (тот, что с биноклем) прошептал:

— Всё идёт по плану. Никто не сбежал, не разделся, не начал читать лекцию о вреде глютена. Для нас это успех.

Второй санитар, который должен был изображать диск-жокея на сцене, уже сидел возле магнитофона и с умным видом нажимал на кнопку «перемотка вперёд». Магнитофон не перематывал, он просто вздыхал.

Но на чудеса в этом городе никто не рассчитывал.

Чудеса здесь случались только тогда, когда их никто не ждал. И чаще всего — в неподходящем месте.

Например, возле синей кабинки платного биотуалета.

Но об этом — чуть позже.

А пока на сцене появился он. Артист. Завхоз. Рок-звезда микрорайонного масштаба.

Глава первая

Праздник, который всегда с тобой (потому что от него нельзя уйти)

Артист вышел на сцену так, будто только что победил в конкурсе красоты среди слесарей. Походка — вразвалочку, взгляд — в никуда. Он знал: сегодня его день.

На нём были узкие кожаные штаны. Настолько узкие, что они не надевались — они вплавлялись в тело при помощи лома и мата. Штаны трещали на каждом шагу, но артист держался мужественно. Ещё бы — он их всего три года назад купил в секонд-хенде, и это была лучшая сделка в его жизни.

Поверх — майка с пятном от борща. Пятно было стратегическим: оно не стиралось, не выводилось, не поддавалось ни одному из известных человечеству пятновыводителей. Артист считал это пятно своим талисманом. Он всем говорил, что это очень дорогой дизайнерский принт.

Куртка — чёрная кожаная, с рукавом, на котором флаг Зимбабве. Никто в парке не знал, что это флаг Зимбабве, все думали, что это какой-то новый бренд спортивной одежды.

Артист взял микрофон. Микрофон был старый, советский, с проволокой вместо шнура и микротрещиной в корпусе. Когда артист говорил в него, создавалось впечатление, что он разговаривает с покойниками или вызывает духов.

— Дорогие работники леса! — провозгласил артист. — Поздравляю вас с вашим профессиональным праздником!

В толпе никто не отозвался. Работников леса здесь не было. Но артист не унывал.

— Лес — это наше всё, — продолжил он. — Из леса делают бумагу, мебель, и даже туалетную бумагу. Представляете? Без леса нам пришлось бы подтираться… — он замялся, не подбирая слова, — …листьями. А они тонкие.

Кто-то в толпе громко высморкался. Артист воспринял это как поддержку.

— А теперь — музыка!

Он махнул рукой в сторону магнитофона. И санитар в халате, который внимательно следил за происходящим. После подачи сигнала стал с усилием давить на все кнопки. Пояснение Санитар сам когда-то был пациентом заведения. Магнитофон, стоявший на раскладном стуле, издал звук, похожий на стон умирающего бизона. Потом зашипел. Потом — заиграл.

Звук: «…Крылья весны.…»

Песня была собственного сочинения. Лучшая песня для праздника леса. Потому что у леса тоже есть крылья. Ну, не у леса, а у птиц… ну, вы поняли.

Артист закрыл глаза, прижал руку к сердцу и запел. Голос у него был не поставленный, не тренированный — просто громкий. Он пел так, будто хотел перекричать колонки. И это ему удавалось, потому что колонки периодически теряли сознание: то вокал пропадёт, то музыка замолкнет, то возникнет ощущение, что магнитофон пытается сказать вам что-то важное, но не знает, как.

Артист не обращал внимания. Творческий процесс не может быть прерван техническими накладками. Это знает любой художник. И завхоз.

Зрители раскачивались. Кто-то даже подпевал. Бабушка с кем-то оживлённо говорила по телефону, «Артиста? Вижу! Вижу! Как живой прям». Внук не подпевал, он всё ещё пытался зажечь пластилиновую зажигалку. Ему это не удавалось, но он не сдавался. Дед с собакой смотрел в другую сторону и кивал. Собака грызла поводок и думала: «Вот убью старый хрыч тебя во сне».

Мужик в килте и мужик в пижаме обнялись. Они всегда обнимались, когда звучал «Наутилус». Это была их традиция.

Чувак «Пепе, шнейне, фа, ватафа» зачем-то начал красить лицо зубной пастой.

И только тётка с пакетом из «Шестёрочки» по-прежнему ничего не понимала.

— А я думала, это сова, — сказала она пустоту.

Рядом со сценой, на расстоянии вытянутой руки от этих «ценителей искусства», стояла ярко-синяя кабинка платного биотуалета. Кабинка была новой, сверкающей, пахнущей химией и безнадёгой. На дверце висела табличка:

«ПЛАТНЫЙ БИОТУАЛЕТ. 50 РУБ. За повторное посещение — скидка 10%».

И это была не просто кабинка. Это было градообразующее предприятие. Единственное в микрорайоне, которое работало без перебоев, выходных и отпусков. Сюда шли, как на работу. Сюда ходили, как в храм. Только вместо молитв — звуки, которые не услышишь даже на скотобойне.

Билетёрша — женщина с лицом, которое повидало столько человеческих унижений, что на нём можно было изучать историю распада СССР по главам, лет пятидесяти, грузная, в вязаной красной шапке с козырьком — сидела на раскладном стульчике и читала дамский роман. Роман назывался «Любовь в контейнере». Она читала его уже второй раз и всё ещё не могла понять, почему героиня не бросила героя на первой странице.

— Дура, — бормотала билетёрша. — Такая же дура, как я в молодости.

Она не поднимала глаз. Её ничего не удивляло. Она слышала всё. А слышала она многое.

Потому что каждые тридцать секунд дверь кабинки открывалась и кто-то входил. А выходил — через две минуты, с бледным лицом и пустыми глазами.

Причина была проста: артист-завхоз.

Один куплет — и очередь в туалет выстраивалась сама собой. Не потому, что хотелось. А потому, что организм требовал. Желудок сжимался в узел, кишечник начинал играть соло на тамбурине, а печень кричала: «Я сейчас сдохну».

Кто-то бежал блевать. Особо чувствительные — блевали прямо не доходя, но потом всё равно шли в кабинку, потому что на асфальте неловко.

Кто-то пробирало на понос. И это были самые дисциплинированные граждане — они терпели до кабинки, хотя лицо у них становилось цвета хаки.

И когда артист, зажмурившись, вскидывал кулак и выдавал очередное «Где твои крылья…», над парком поднимался гул.

Это был не просто гул. Это была симфония. Оркестр, в котором каждая секция играла свою партию:

басовые колонки, от которых сотрясались ближайшие берёзы,

звук рвущегося линолеума из кабинки — фирменный «ТРЫ-Ы-Ы-Щ!»,

ритмичный пердеж, который накладывался на ударные,

и финальный аккорд — влажное, предсмертное «БЛЮ-ААА-БЛЮ-ААА!».

Это небо гудело. Голуби падали с крыш. Бабушка с внуком крестилась уже не от восторга, а по привычке.

А билетёрша переворачивала страницу романа «Любовь в контейнере» и думала:

— Двадцатый клиент за час. Неплохо. Если так пойдёт, к вечеру соберём на новые стёкла в ЖЭКе.

Очередь из трёх человек переминалась с ноги на ногу. У каждого была мятая пятидесятирублёвка.

— Ну что там? — спросил один.

— Сейчас, — ответила билетёрша, не отрываясь от книги. — Две минуты осталось.

— Две минуты до чего?

— Не знаю. Но осталось.

В кабинку забегали и выбегали люди. Кто-то выходил просветлённым, кто-то — опустошённым. В общем, как обычно.

А по аллее, ведущей к этому святилищу микробов, шли двое.

Одного звали Афоня. Другого — Федос.

Они не знали, что этот день изменит их жизнь. И не подозревали, что через каких-то полчаса один из них будет покрыт с ног до головы коричневой жижей, а другой — драться с билетёршей на глазах у камеры местного телевидения.

Они просто хотели в туалет.

Это было их главным желанием на сегодня.

И, как выяснится позже, самым опасным.

Но пока Афоня и Федос пересекали парк, поправляя на ходу ремни и мысленно проклиная всё на свете, на противоположной стороне аллеи разворачивалось не менее значимое событие.

Местное телевидение — канал «Дом-2» (нет, не тот, а «Домашний-2», который вещал из подвала ЖЭКа и имел зрительскую аудиторию в лице трёх бабушек и кота Васьки) — решило осветить праздник. Потому что больше освещать было нечего: крыша соседней пятиэтажки уже три года как лежала, а губернатора в этом месяце уже аж два раза показывали.

Оператор — мужик лет пятидесяти с лицом человека, который видел, как в прямом эфире падает шкаф на ведущего, и с тех пор ничему не удивляется. На плече у него болталась тяжёлая камера образца двухтысячного года — такими можно забивать сваи или отбиваться от бомжей. Камера гудела, иногда издавала звук «дзз-дзынь», и оператор каждый раз ласково похлопывал её по объективу, как старую лошадь.

Рядом — журналистка Катя. Тридцать пять лет, в активном поиске, но активность эта, судя по всему, ограничивалась периодическим обновлением анкеты в приложении «Ты и я — одна семья». На ней чёрный плащ (расстёгнут, потому что грудь тесно), красная юбка (сантиметров на пять выше колена — не то чтобы она специально, просто в магазине не было длиннее), белая блузка (застёгнута на одну пуговицу ниже, чем полагалось по дресс-коду, но дресс-кода на канале не было, был только дефицит бюджета) и белые кроссовки. Кроссовки суперчистые, потому что новые. Надежда на лучшее, обутая в кожзам.

Катя говорила громко. Очень громко. Она перекрывала не только музыку из колонок, но и тот момент, когда колонки исчезали в нирване, и артиста, и даже санитара, который пытался объяснить диск-жокею, что кнопка «play» — круглая.

Оператор навёл камеру. Включил красную лампочку. Катя мгновенно преобразилась: улыбка до ушей, глаза как у лемура в документалке National Geographic.

— Дорогие телезрители! — заорала она так, что голуби на ближайшей арке взлетели. — С вами Екатерина, и мы ведём прямой репортаж с Праздника микрорайона, посвящённого Дню работников леса!

Пауза. Она глянула в шпаргалку, написанную от руки на салфетке. На салфетке жирным было подчёркнуто: «НЕ ЗАБУДЬ СКАЗАТЬ ПРО ЗАМУЖ».

— Работник леса — это очень почётная профессия! — продолжила Катя, стараясь, чтобы голос звучал доверительно, как у бабушки, которая даёт внуку конфету перед уколом. — Они там… ну, работают. В лесу. Сажают деревья, а потом их пилят. Не знаю, как у них — я больше по городской журналистике, — но у нас сегодня настоящий праздник! Перед вами выступает знаменитый заслуженный артист местной филармонии…

Она прищурилась на сцену, пытаясь разглядеть табличку. Артист в этот момент исполнял сложное па: он присел, вытянул руку в сторону туалета и издал звук, похожий на вой одинокого шакала.

— …как же его… — Катя замялась. — Споюнов? Да, Споюнов! Говорят, он сам написал эту песню. Про крылья. Очень душевно! У нас, кстати, в городе тоже много крылатых. Голубей. И они очень талантливые, да.

В этот момент один из голубей, который сидел на арке и внимательно следил за репортажем, принял стратегическое решение. Он слегка приподнял хвост и произвёл меткую бомбардировку прямо на правое плечо Катиного плаща. Белое с серым отливом пятно растеклось по чёрной коже, словно авторский принт.

Катя не заметила. Она была профессионал.

(замечает, что колонки захрипели)

— Вот и техника его поддерживает! — сказала она, когда колонки издали финальный хрип и замолкли, а потом снова заиграли, но уже «Не сыпь мне соль на перец». Артист не растерялся и запел её с тем же надрывом, что и «Где ж ты, пенсия моя невысокая?». — Смотрите, как люди радуются! Сейчас я подойду к зрителю…

Катя сделала шаг. Оператор последовал за ней. И тут произошло нечто, что в прямом эфире не должно происходить никогда, но происходило всегда.

Из-под сцены, не торопясь, вышла крыса. Не какая-то парковая дохлятина, а крупная, наглая, с мордой заправского бандита из девяностых. Крыса осмотрела присутствующих, оценила их потребительскую стоимость, чихнула и двинулась прямо к дедушкиной собаке.

Собака, которая до этого смотрела на деда с философской ненавистью, увидела крысу — и на секунду растерялась. Этот сбой в программе стоил ей авторитета. Крыса подошла, (зашипела) и с размаху тяпнула пса лапой по носу.

Пёс взвизгнул. Дед выронил поводок. Собака, забыв про бешенство и философию, рванула прочь в кусты, увлекая за собой половину верёвки. Крыса рванула за собакой.

Оператор всё это снимал. Не потому что хотел, а потому что трясся от смеха. Камера ходила ходуном, картинка скакала, как на стиральной машинке во время отжима. В объектив попало: сначала пятно на платье Кати, потом её растерянное лицо, потом артист, который уже ничего не видел и не слышал.

Артист-завхоз действительно вошёл в раж. Он уже забыл, где сцена, где парк, где планета Земля. Он пел — и не просто пел, а горлопанил на весь микрорайон:

—Больно мне, больно и страшно, Не унять мне зубную боль.!

Текст был не из «Навигатора», а явно из каких-то глубин подсознания завхоза, который в молодости ходил в самодеятельность, где кое-как репетировали известные песни. И теперь, спустя двадцать лет, слова вышли наружу — страшные, нелепые, но искренние.

Санитар, который сидел на сцене и нажимал кнопки магнитофона, вдруг замер. Он повернул голову к артисту, потом к кустам, где прятались его коллеги. В его взгляде читалась одна мысль:

«Может, сделать ему укол? Нет, рано. Или не рано?»

Он достал из кармана халата шприц. Ампулу. Поглядел на артиста. Артист в это время встал на одно колено и завыл «Не оди-и-ин я в по-о-оле-е-е!!!» так, что у бабушки зазвенело в ухе.

— Потом, — сказал себе санитар и убрал шприц обратно.

Катя, наконец, заметила пятно на плече. И кроссовки — грязные? Нет, кроссовки всё ещё были белыми (чудо из чудес). Она улыбнулась в камеру, хотя оператор трясся так, что в кадре было только размытое пятно её улыбки.

— С вами была Екатерина, — сказала она, быстро крестясь левой рукой, — и я ещё не замужем! Всем пока!

Она махнула рукой. Оператор опустил камеру — но не полностью, а так, чтобы снять, как у артиста развязался шнурок и он наступил на него во время следующего кувырка.

— Живи, эфир, — прошептал оператор и выключил запись.

В парке снова остались только музыка, пердеж, и наглая крыса, которая догнала собачонку и месила её как котлету.

А по аллее подходили двое.

Афоня и Федос.

Они ничего этого не видели. Они видели только синюю кабинку.

За час до того, как они вышли на аллею, усыпанную окурками и шелухой, они сидели в дальней части парка, там, где скамейки помнили времена, когда краска не была такой облезлой, а надпись «Люда + Саша» ещё не дополнили словом «Дураки».

Скамейка была чугунная, крашенная когда-то синей краской, но теперь похожая на карту боевых действий: пятна ржавчины, выцарапанные ругательства, следы от окурков. Окурков на асфальте вокруг было как звёзд на небе, только грязнее. Рядом валялась пустая пластиковая бутылка из-под пива «Жигулёвское» — этикетка отклеилась и плавала в луже. Шелуха от семечек устилала землю так плотно, что можно было подумать, будто здесь всю зиму жила белка-наркоманка.

На скамейке сидели Афоня и Федос. Вокруг толклись голуби. Один, гигантский, с голубем орлиного сложения, устроился на спинке и наклонял голову то влево, то вправо — будто снимал документальное кино про деградацию человечества.

Афоня был разгорячён, как лектор на кафедре альтернативной экономики. В руке у него болталась полпалки «Докторской» колбасы — с зеленоватым отливом, который даже сквозь полиэтилен внушал страх и дикий ужас. За пазухой топорщился свёрток. Федос откинулся на спинку, глаза слипались, щетина на лице росла быстрее, чем турпоток в Крым. Он не спал сутки — сначала искал ключи, которые лежали в кармане куртки, потом слушал, как сосед сверху сверлил стену в воскресенье в пять утра, потому что у соседа тоже был кризис среднего возраста.

— Вот ты знаешь, Федос, — начал Афоня, тыча колбасой в небо, как указкой, — я вот прям брезгую отовариваться в магазине. Одна пластмасса! Есть ничего невозможно. Да ещё при нашей зарплате… У меня зарплата, между прочим, тринадцать тысяч. Тринадцать! Это даже не прожиточный минимум, это прожиточный микроскоп.

Федос кивнул, не открывая глаз. Голова его медленно кренилась к плечу — как Пизанская башня, только без туристов и с меньшими перспективами.

— Я вот помню, раньше нам показывали негров по телеку, — продолжал Афоня, разогреваясь. — Они там, в Америке, стоят с плакатами «Готов работать за еду» и жалуются на весь мир. А я теперь посмотрел на себя — я тоже готов работать за еду. Только кто мне её даст? У нас даже на помойке конкуренция. Приходят бомжи с высшим образованием. Один, я тебе клянусь, вчера на баке решал интегралы. Интегралы, Федос! Он решал интегралы, чтобы вычислить оптимальную траекторию извлечения банки тушёнки из глубины контейнера. Вот куда катится мир. Умные люди на помойках, а дураки — как мы — сидят на скамейках и слушают концерты работников леса.

Голубь на спинке согласно кивнул — или просто клюнул себя под крылом, непонятно.

Афоня понизил голос до конспиративного шёпота:

— Понимаешь, Федос, я решил разорвать этот порочный круг. Выйти из матрицы. Теперь только питаюсь на помойках. Ты не поверишь, сколько там всего! Вчера нашёл полпалки «Любительской» — там были такие красивые белые пятна… Сегодня вот «Докторскую» — смотри, какой экземпляр.

Он с победным видом протянул колбасу к самому носу Федоса. Тот слабо отмахнулся, как от назойливой мухи, которая пыталась рассказать ему про астрологию.

Колбаса была великолепна в своём упадке. На срезе зеленоватые и синеватые вкрапления образовывали карту звёздного неба, какую и в телескоп не всегда увидишь. Афоня смотрел на неё с любовью.

— Я тебе открою один секрет, — сказал он доверительно. — Если пластмассовая колбаса из магазина типа салями полежит какое-то время сверх положенного срока, да ещё и в помойке достигнет нужной ферментации — она приобретает непередаваемый вкус и целебные свойства.

Федос, наконец, приоткрыл один глаз. Мутный, красный, с сомнением маленького ребёнка, которому предлагают съесть брокколи.

— Целебные? — выдавил он голосом умирающего кота.

— А ты думал, эти зелёные пятна что? — Афоня ткнул в колбасу пальцем и отломил маленький кусочек. — Это, Федос, пенициллин. И прочие витамины. Знаешь, как сейчас антибиотики дорогие? Я в аптеку зашёл на прошлой неделе — так у меня там давление подскочило от цен. А тут — халява! Природа сама заботится о нас. Бесплатно. Ну, почти. С учётом затрат на транспорт до помойки и обратно.

Голубь на спинке скамейки склонил голову — то ли усомнился, то ли попросил попробовать. Афоня строго посмотрел на него.

— Ты чего смотришь? Ты сам всю жизнь из помойки жрёшь. Молчи уже. Ещё критиковать меня будете. Крысы летающие.

Федос от монотонного монолога Афони и бессонной ночи начал клевать носом. Клюнул раз, другой, третий. Глаза закрылись полностью, дыхание стало ровным, как у спящего младенца. Афоня толкнул его локтем в бок. Федос дёрнулся.

— А? Ты про чё? — пробормотал он, не просыпаясь.