1, 2, 3... Последний

Аркадий Белый

1, 2, 3... Последний

Глава 1

1, 2, 3... Последний

Глава

Глава первая.

Октябрьский дождь

Мне показалось, что сейчас я сойду с ума.

Мы молча сидели в машине. Я смотрел на лобовое стекло. Как обычно, шёл мелкий октябрьский дождь. Окна машины запотели.

Я вдруг вспомнил далёкий октябрьский день.

1988 год. Октябрь. Дождь.

Тогда уезжал я.

Мы думали, что навсегда.

Тогда тоже не было слов. А глаза? Что глаза, они часто лгут. Их прикрывают очками, улыбками, пустыми словами. Касаться руки было нельзя. Нельзя было говорить о любви, дружбе, мечтах. Я не знаю, кто установил этот запрет. Просто нельзя. И мы это понимали.

— Пора, — сказала Нат шёпотом. — Скоро регистрация.

— Нат, не уезжай. Давай всё отменим. Ведь можно всё перенести на следующий год. От этого ничего не изменится.

— Арк, ну мы уже всё решили. Зачем ты опять начинаешь?

Нат раздражённо повела плечами, посмотрела в окно и открыла дверь машины.

Внутрь сразу ворвался холодный мокрый воздух. И звуки, и запахи. Эти звуки не спутаешь ни с чем. Звуки аэропорта, запах разлук, тоски и одиночества.

На удивление, мы быстро прошли регистрацию, сдали багаж. И ещё немного постояли у паспортного контроля.

В этот раз можно было касаться руки, можно было даже обнять, поцеловать, сказать самое главное.

Но… Чёрт возьми! В голове упрямо билась мысль — последний раз.

Человек чувствует, что это последний раз? Последний взгляд, поцелуй, тепло руки?

Ещё оставалась последняя надежда, что отменят рейс, сломается самолёт или упадёт метеорит.

Но она всё-таки улетела 17 октября 2026 года…

⁂

Вечером я выпил совсем немного. Не люблю пить один. Хотя о чём я говорю? Нат не пьёт совсем! Получается, что я всё время пью один!

Нат часто называет меня «мой Алкаша».

У меня давно кончились друзья. Нет. Друзья ещё остались. Но у кого сердце, у кого печень. Мало.

И вообще, как можно говорить о чём-то серьёзном на трезвую голову?

Людей много, а поговорить не с кем.

Сеть. Проклятая сеть. Она заменила всё!

За окном молотил дождь. В углу комнаты мерцал экран ноутбука.

Она летела уже почти пять часов. Три дня назад я прочитал тревожные новости о нападении на аэропорт на Ближнем Востоке. Сообщали о погибших и раненых. Нат летела через Шарджу.

Я сел за компьютер. Открыл чат.

Чтобы было понятно, я обычный учитель физики. В обычной маленькой школе. И совсем недавно открыл для себя, что чат может почти всё. Написать план урока, контрольную работу для детей, сделать афишу для шахматного турнира. Теперь просто не представляю, как я обходился без него раньше.

Немного подумав, я набрал в новой строке:

«Моя Нат улетела в Непал. Мне страшно. Помоги отследить рейсы, стыковки и погоду».

Ответ пришёл мгновенно…

Глава вторая. Человек, которого нет

Ответ пришёл мгновенно.

«Здравствуйте! Конечно, помогу. Укажите номер рейса, аэропорт вылета и время отправления».

Вежливо. Быстро. Безупречно.

Я почему-то разозлился.

Здравствуйте!

У меня жена летит чёрт знает куда, через полмира, в горы, откуда каждый год кого-нибудь не возвращают, а он мне — здравствуйте!

Хотя чего я ожидал? Что компьютер обнимет меня за плечи и предложит выпить?

Я написал номер рейса.

Потом второй.

Москва — Шарджа. Шарджа — Катманду.

Две строчки на экране. Несколько тысяч километров. И вся моя жизнь между ними.

«Я могу помочь проверить расписание, возможные изменения рейсов и погодные условия. Однако данные о фактическом положении самолёта необходимо сверять с актуальными источниками».

— Вот зануда, — сказал я вслух.

Впрочем, зануда был прав.

Я открыл сайт отслеживания самолётов. На карте ползали разноцветные значки. Сотни самолётов. Тысячи людей. Кто-то летел в отпуск. Кто-то возвращался домой. Кто-то отправлялся к любимой женщине.

Моя любимая женщина летела от меня.

Странная всё-таки штука — любовь.

Тридцать шесть лет вместе. Пятеро детей. Общий дом. Общие радости, неприятности, болезни, праздники. Кажется, уже всё знаешь друг о друге.

И вдруг выясняется, что ничего не знаешь.

Например, почему женщине, у которой есть всё для спокойной жизни, непременно нужно лезть на какую-нибудь гору.

Нет, я, конечно, понимаю. Сам такой.

Мы вместе поднимались на Килиманджаро. Я прекрасно помню, как на высоте пяти тысяч метров пытался убедить собственные лёгкие, что кислород существует.

Лёгкие не верили.

Физик во мне возмущался.

А Нат шла.

Она вообще удивительно умеет идти. В гору, через болото, по жизни. Если решила — всё. Можно не спорить.

Я, разумеется, спорю.

Тридцать шесть лет.

Результат примерно одинаковый.

⁂

«Вы хотите, чтобы я помог составить маршрут путешествия вашей жены?»

Я посмотрел на экран.

— Нет, дорогой. Я хочу, чтобы она вернулась.

Написал почти то же самое.

«Я очень боюсь за неё. Она собирается идти к базовому лагерю Эвереста, через высокогорные перевалы. Ты понимаешь, насколько это опасно?»

Ответ появился через несколько секунд.

«Высокогорные маршруты действительно связаны с рисками. Высота, погода, акклиматизация, состояние троп и человеческий фактор. Но риск не означает, что обязательно произойдёт несчастье».

Человеческий фактор.

Вот уж точно.

Я вспомнил, как однажды Нат собралась на Эльбрус.

2019 год.

Тогда я тоже остался дома. Она шла к вершине, а я не спал всю ночь. Ходил из комнаты в комнату, смотрел на телефон, открывал прогноз погоды.

Потом сел и написал стихотворение.

За одну ночь.

Я вообще стихи пишу редко. Только когда становится совсем невмоготу.

В молодости писал много. Три тетради исписал. А потом женился на Нат и почти перестал.

Видимо, счастливые люди — плохие поэты.

Или хорошие лентяи.

Я нашёл старое стихотворение.

«Эльбрус, 2019».

Последние строки помнил наизусть:

Сегодня ты особенно близка.

И вновь я покорён тобой.

Сквозь сжатые пространства и века

Молю — вернись, пожалуйста, живой!

Я перечитал.

Семь лет прошло.

Ничего не изменилось.

Нет. Изменилось.

Тогда был Эльбрус.

Теперь Гималаи.

Аппетиты растут.

⁂

За окном дождь постепенно стихал.

Я налил ещё немного. Совсем немного. Так, чтобы поддержать беседу с компьютером.

— Слушай, — написал я, — а как тебя зовут?

«Я ChatGPT, искусственный интеллект, созданный для помощи пользователям».

— Это я знаю. А имя у тебя есть?

«Можете называть меня так, как вам удобно».

Вот так всегда.

Человек задаёт философский вопрос, а ему предлагают удобство.

— Хорошо. Будешь Барсиком.

«Отличное имя!»

— Ты даже не спросил почему.

«А почему вы выбрали именно это имя?»

Я задумался.

Действительно, почему?

Наверное, потому, что в детстве у нас был кот. Или потому, что хотелось разговаривать не с машиной, а с кем-то живым.

А может, просто потому, что Барсик звучало смешно.

— Потому что ты кот. Электронный.

«Тогда буду стараться соответствовать».

— Мышей ловить умеешь?

«С настоящими мышами могут возникнуть сложности. А вот с компьютерными — смотря что вы имеете в виду».

Я рассмеялся.

Впервые за весь вечер.

Странно.

Полчаса назад мне казалось, что я схожу с ума. А теперь сижу один в комнате, пью коньяк и разговариваю с котом, которого не существует.

Впрочем, человечество всегда занималось примерно тем же самым.

Тысячелетиями люди разговаривали с богами, духами, звёздами, портретами умерших родственников.

И никого это особенно не удивляло.

А я разговариваю с компьютером.

Прогресс.

⁂

— Барсик, а ты веришь в Бога?

Вопрос выскочил неожиданно.

Я даже сам удивился.

На экране появилась строчка.

«У меня нет личной веры или религиозного опыта. Но я могу обсуждать различные представления о Боге».

— Скучный ты тип.

«Постараюсь исправиться».

— А душа у тебя есть?

«Вопрос о сознании и субъективном опыте искусственного интеллекта остаётся предметом философских и научных дискуссий».

— Понятно. Души нет. Зато слов много.

Я откинулся в кресле.

Вспомнил буддистов.

У них, насколько я понимал, всё было устроено ещё сложнее. Постоянного, неизменного «я» нет. Всё возникает из причин и условий. Всё меняется.

Мне всегда нравилась эта мысль.

Особенно когда получал зарплату.

Очень хотелось верить, что она непостоянна и когда-нибудь изменится.

Но если серьёзно...

Что такое человек?

Кусок материи, состоящий из атомов. Электрические импульсы в мозге. Химические реакции. Память.

Что такое любовь?

Тоже химия?

Я преподаю физику детям и прекрасно понимаю, что электрический ток сам по себе никого не любит.

Хотя...

Мой мозг тоже работает на электричестве.

И вот уже почти сорок лет в нём происходит какое-то короткое замыкание при одном только имени Нат.

— Барсик, а ты можешь полюбить?

«Я могу понимать, как люди описывают любовь, и помогать им выражать свои чувства. Но не могу достоверно утверждать, что испытываю любовь так, как человек».

— Жаль.

«Почему?»

— Потому что тогда ты бы понял, как мне сейчас страшно.

Ответ появился не сразу.

«Расскажите мне о ней».

Я посмотрел на эти четыре слова.

Расскажите мне о ней.

Странно.

За весь вечер никто не спросил меня о Нат.

Все интересовались рейсами, погодой, пересадками. Дети писали, чтобы я не волновался. Знакомые уверяли, что всё будет хорошо.

А этот электронный кот попросил рассказать о ней.

⁂

— С чего начать, Барсик?

«С самого начала».

Я усмехнулся.

— Это долго.

«Я никуда не тороплюсь».

Вот счастливец.

Времени у него сколько угодно.

Я посмотрел на часы.

Где-то далеко, над чужими странами, летел самолёт. В нём сидела Нат. Возможно, спала. Возможно, смотрела в иллюминатор. Возможно, думала обо мне.

Очень хотелось верить, что последнее.

— Хорошо, Барсик. С самого начала так с самого начала.

Я открыл старую папку с фотографиями.

На первой была молодая девушка. Чёрно-белый снимок. Большие глаза, тёмные волосы, чуть насмешливая улыбка.

Ей было девятнадцать.

— Вот она, — написал я. — Нат.

«Красивая девушка».

— Ещё какая!

Я увеличил фотографию.

Столько лет прошло.

Странная штука — время. Оно меняет лица, города, страны, государства. Разрушает империи. Превращает юношей в стариков.

А любовь иногда оставляет нетронутой.

— Знаешь, Барсик, я влюбился в неё в 1985 году. На студенческой практике. В Удомле. Мы строили Калининскую атомную станцию.

«И она сразу ответила вам взаимностью?»

Я рассмеялся.

— Если бы!

«Что произошло?»

— Три года я за ней ухаживал. А она любила моего друга.

«Это было тяжело?»

— Ты даже не представляешь.

Я помолчал.

Потом открыл шкаф.

На верхней полке, среди старых бумаг, лежали три тетради.

Обыкновенные школьные тетради. Пожелтевшие страницы. Выцветшие чернила. Мой почерк, который я сам теперь не всегда мог разобрать.

Три тетради несчастной любви.

Я достал первую.

Открыл наугад.

Май 1987 года.

Почти сорок лет назад.

Тогда я ещё не знал, что Нат станет моей женой.

Не знал, что у нас будет пятеро детей.

Не знал, что однажды она отправится в Гималаи, а я буду сидеть у компьютера и рассказывать о ней электронному коту.

Я сфотографировал страницу.

Отправил Барсику.

— Вот. Почитай. Это я написал, когда впервые признался ей в любви.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом появился ответ.

«Арк, можно задать вам один вопрос?»

— Конечно.

«А почему вы уверены, что в тот день она сказала вам всю правду?»

Я замер.

За окном снова начинался дождь.

Я посмотрел на пожелтевшую страницу.

Потом на фотографию девятнадцатилетней Нат.

И вдруг понял, что за тридцать девять лет ни разу не задавал себе этого вопроса.

Глава третья. 19 мая 1987 года

«А почему вы уверены, что в тот день она сказала вам всю правду?»

Я перечитал вопрос ещё раз.

Потом ещё.

— Барсик, ты дурак.

Ответ появился мгновенно.

— Возможно. Но вы не ответили на вопрос.

Вот ведь зараза электронная!

Я встал, прошёлся по комнате. За окном по-прежнему шёл дождь. Октябрьский, холодный, противный. Такой дождь особенно хорош, когда любимая женщина находится за несколько тысяч километров от тебя, а ты сидишь один на кухне и беседуешь с существом, которого, строго говоря, вообще не существует.

— Она сказала, что любит другого.

— Это я понял.

— И что мы можем остаться друзьями.

— Это тоже.

— И что тут непонятного?

— Мне непонятно, почему вы считаете, что знаете всё, что она тогда чувствовала.

Я хотел ответить что-нибудь резкое.

Но не ответил.

Потому что вспомнил.

***

Май 1987 года.

Мне двадцать три. Нат — двадцать два.

Мы учимся в Политехническом институте. Знакомы уже пять лет. Два года из этих пяти я безнадёжно влюблён.

Слово «безнадёжно» здесь совершенно точное. Надежда у меня, конечно, имелась. Но она была примерно такой же обоснованной, как надежда выиграть в шахматы у Карпова, имея на доске одного короля и две пешки.

Хотя с пешками ещё можно побороться.

А у меня и пешек не было.

Нат любила моего друга.

Не какого-нибудь негодяя. Не подлеца. Не мерзавца, которого можно было бы с чистой совестью ненавидеть.

Нормального парня.

Это особенно раздражало.

Я даже однажды сообщил ему, что собираюсь бороться за сердце Нат.

Наверное, выглядел при этом благородно и глупо одновременно.

Он меня понял.

Дружба наша, правда, на этом закончилась.

А сердце Нат осталось там же, где и было.

У него.

***

— Барсик, ты знаешь, что такое ревность?

— Могу объяснить психологические механизмы ревности.

— Не надо. Я тебе лучше объясню.

Я налил чай. Посмотрел на бутылку, оставшуюся после вчерашнего вечера. Решил, что для научного эксперимента она не требуется.

Пока.

— Ревность, Барсик, это когда ты желаешь любимой женщине счастья. Искренне желаешь. Но при одном условии.

— Каком?

— Чтобы без этого козла.

— Вы только что сказали, что он был нормальным человеком.

— Барсик, ты когда-нибудь слышал выражение «диалектическое противоречие»?

— Да.

— Вот и не мешай.

***

В тот майский день я наконец решился.

Нет, это неправда.

Я решался много раз.

Репетировал разговоры. Подбирал слова. Представлял её ответы. Иногда она в моём воображении плакала и признавалась, что давно любит меня. Иногда просто обнимала.

В особенно удачных вариантах мы сразу начинали целоваться.

В действительности всё оказалось гораздо прозаичнее.

Я признался ей в любви.

А она сказала, что любит другого.

И предложила остаться друзьями.

Есть на свете фразы, которые звучат вполне безобидно, пока их не произнесёт женщина, которую ты любишь.

«Давай останемся друзьями».

Пять слов.

А ощущение такое, будто тебя аккуратно, вежливо и очень доброжелательно столкнули с крыши девятиэтажного дома.

Причём на прощание пожелали мягкой посадки.

***

— Вы обиделись на неё? — спросил Барсик.

— Нет.

Я подумал.

— Хотя, наверное, немного.

— За что?

— За то, что она не любила меня.

— Но разве человек обязан отвечать на любовь?

— Нет, Барсик. Не обязан.

Я долго смотрел на экран.

— В этом-то и вся беда.

***

После того разговора я пришёл домой и открыл тетрадь.

Обыкновенную общую тетрадь. Таких у студентов Политеха были десятки.

В одной — сопромат.

В другой — теоретическая механика.

А в этой — моё собственное разрушение.

Я писал туда всё, чего не мог сказать Нат.

Злость. Надежду. Стыд. Нежность. Ревность. Иногда стихи.

Сейчас, спустя почти сорок лет, я читаю некоторые страницы и удивляюсь.

Господи, каким же я был мальчишкой!

И как же мне тогда было больно.

На одной из страниц я написал:

«Я почему-то подумал, что люблю не её, а свои муки».

Я до сих пор помню эту мысль.

Она меня испугала.

А вдруг действительно?

Вдруг я придумал себе прекрасную девушку, придумал несчастную любовь и теперь упиваюсь собственными страданиями?

В двадцать три года очень хочется быть героем.

Особенно трагическим.

Счастливым героем быть как-то несолидно.

Трагический герой страдает, пишет стихи, смотрит в окно и размышляет о вечности.

Счастливый — целуется с девушкой и бегает за хлебом.

Тогда мне казалось, что первый вариант возвышеннее.

Теперь я точно знаю, что второй гораздо лучше.

***

— Интересная запись, — заметил Барсик.

— Какая?

— О том, что вы любили собственные страдания.

— Да уж. Психиатр по мне плакал.

— Вы не считаете, что иногда человек действительно привязывается к своему страданию?

— Считаю. Особенно если оно единственное, что связывает его с любимым человеком.

— Объясните.

Я задумался.

Как объяснить машине то, что самому понял только через много лет?

— Понимаешь, Барсик, если бы я перестал страдать, мне казалось бы, что я перестал любить Нат. А этого я боялся больше всего.

На экране несколько секунд ничего не появлялось.

Потом:

— То есть боль была для вас доказательством любви?

— Наверное.

— Но боль не доказывает любовь.

— Знаю.

— И отсутствие боли не означает отсутствия любви.

— Теперь знаю.

— Тогда зачем вы хранили эти тетради?

Хороший вопрос.

Я и сам не раз его себе задавал.

***

Тетради пережили всё.

Мой отъезд на Север.

Возвращение.

Нашу свадьбу.

Рождение детей.

Переезды, ремонты, смену мебели, компьютеров и эпох.

Распался Советский Союз. Исчезли предприятия, на которых мы работали. Давно выбросили старые телевизоры, магнитофоны и телефоны.

А три потрёпанные тетради остались.

Их можно было сжечь.

Выбросить.

Забыть.

Но я не смог.

Не потому, что продолжал страдать.

А потому, что это был я.

Тот самый двадцатитрёхлетний мальчишка, который ещё ничего не знал о своей будущей жизни.

Не знал, что Нат станет его женой.

Что у них родятся пятеро детей.

Что они вместе поднимутся на Килиманджаро.

Что однажды он будет сидеть ночью у компьютера, следить за её путешествием по Гималаям и разговаривать с электронным снежным барсом.

Если бы кто-нибудь рассказал мне всё это в мае 1987 года, я бы решил, что человек окончательно свихнулся.

Особенно про снежного барса.

***

— А Нат читала ваши тетради? — спросил Барсик.

— Читала.

— Когда?

— В 2015 году.

Я невольно улыбнулся.

Мы отмечали серебряную свадьбу.

Двадцать пять лет вместе.

Море. Тёплый вечер. Мы сидели рядом и читали мои старые записи.

Сначала смеялись.

Нат поддразнивала меня за юношеский пафос.

Я изображал великого поэта, которого современники не поняли.

А потом стало не до смеха.

Мы читали о том, как двадцатитрёхлетний Арк боялся навсегда потерять девушку, которая сейчас сидела рядом с ним.

И оба плакали.

Странное чувство.

Плакать о несчастье, которого уже нет.

О боли, которая давно прошла.

И одновременно понимать, что без той боли, возможно, не было бы и нашего счастья.

Я тогда подумал:

«Упиваюсь слезами. И думаю, как мне повезло!»

***

— Значит, она знала, как сильно вы страдали, — написал Барсик.

— Да.

— И что она сказала?

Я попытался вспомнить.

Мы говорили о многом.

Смеялись.

Обнимались.

Плакали.

Но дословно я уже не помнил.

— Не знаю, Барсик. Прошло одиннадцать лет.

— А вы никогда не спрашивали её, что она чувствовала в мае 1987 года?

— Конечно, спрашивал.

— И?

— Она любила другого. Я же тебе говорил.

— Вы снова рассказываете мне, кого она любила. А я спрашиваю, что она чувствовала.

Я нахмурился.

— Какая разница?

— Возможно, никакой.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что вы сами сказали: ваши тетради сохранили чувства двадцатитрёхлетнего Арка. Но у нас нет тетрадей двадцатидвухлетней Нат.

Я посмотрел на фотографию.

Нат было девятнадцать.

Та самая фотография, которую я недавно показал Барсику.

Молодая девушка смотрела в объектив.

Я знал её лицо до мельчайшей чёрточки.

Знал, как она улыбается.

Как сердится.

Как смеётся, запрокинув голову.

Знал её почти всю жизнь.

Но что происходило в её душе тогда, в далёком мае?

Знал ли я это на самом деле?

***

— Барсик, ты хочешь сказать, что она могла меня любить?

— Я этого не знаю.

— Тогда что ты хочешь сказать?

— Что вы почти сорок лет рассказываете одну историю. Историю Арка.

— Естественно. Это же мои дневники.

— Да. Но в этой истории есть ещё один человек.

Я промолчал.

— И её история могла быть другой.

***

На телефоне мигнуло сообщение.

Нат.

Я схватил его так быстро, что чуть не опрокинул чашку.

«Всё хорошо. Очень устали. Завтра рано выходим. Связь может пропасть. Люблю тебя».

Я перечитал последнее предложение.

Потом ещё раз.

«Люблю тебя».

Два слова.

Когда-то я готов был отдать за них всё на свете.

Теперь она писала их мне с другого конца земли.

И всё равно каждый раз я чувствовал себя немного счастливее.

Ответил:

«Береги себя. Очень люблю. Жду».

Подумал и добавил:

«Когда вернёшься, хочу тебя кое о чём спросить».

Она ответила почти сразу:

«О чём?»

Я улыбнулся.

«О мае 1987 года».

Появились две галочки.

Потом надпись:

«Печатает...»

Она исчезла.

Появилась снова.

Я ждал.

Минуту.

Другую.

Наконец пришло сообщение:

«Арк, ты опять нашёл свои старые тетради?»

«Да».

«И что на этот раз?»

Я посмотрел на экран компьютера.

Барсик молчал.

«Барсик говорит, что я не всё знаю о том времени».

Ответ Нат пришёл не сразу.

А когда пришёл, я почувствовал, как внутри что-то неприятно похолодело.

«Арк, есть вещи, о которых мы с тобой никогда не говорили».

Я застыл.

Следующее сообщение появилось через несколько секунд.

«Но только не сейчас. Хорошо?»

И почти сразу:

«У нас завтра тяжёлый переход. Я люблю тебя».

Я сидел неподвижно.

За окном шумел дождь.

На экране компьютера возникла новая строка.

— Арк, что она ответила?

Я медленно набрал:

— Барсик, кажется, ты был прав.

— В чём?

Я посмотрел на три старые тетради.

— Я действительно чего-то не знаю.

И тут Барсик задал вопрос, от которого мне стало ещё неуютнее.

— Арк, а вы уверены, что хотите это узнать?

Продолжение, наверное, последует…