На снимке — третий

— Лида?

— Сотни пациентов, — ответил Шевцов.

— В закрытом крыле не было пациентов после двухтысячного.

— Дети проникали сюда и раньше.

В кладовой пахло сухой известью. На верхней полке стояли банки из-под фотохимии. Мерц закупал такие в ателье. Одна крышка была закручена поверх куска красной ткани.

Илья велел упаковать банку.

— Фотограф работал для санатория, — сказал Шевцов. — Снимал процедуры, праздники, медицинские карточки. Его расходники были в каждом корпусе.

— Почему вы помните расходники, но не техническую нишу? — спросила Вера.

— Потому что фотографии видел, а в стены не лазил.

Третья комната принадлежала сестре-хозяйке. За столом сохранилась доска выдачи ключей. Крючки были подписаны: «П-1», «П-2», «П-3». Место четвёртого пустовало, но в дереве осталась более светлая полоска от алюминиевой бирки.

— Значит, П-4 существовал, — сказал Илья.

Шевцов осмотрел доску.

— Мог быть подсобный шкаф.

— Или дверь, которой нет на плане.

В ящике стола Вера нашла журнал выдачи. Последние страницы вырвали. На корешке сохранился клочок строки: «Беляев Н. — П-4 — 22:...»

Ниже проступал нажим с вырванного листа. Вера положила бумагу под косой свет. Буквы читались частями: дата, фамилия Шевцова, номер семнадцать. Она не стала обводить след карандашом, только сняла серию кадров с разными углами лампы.

— У вас была смена с Беляевым? — спросила она.

— У меня были смены со всем техническим персоналом.

— В двадцать два часа?

— Я дежурил сутками.

— А семнадцать что означает?

Шевцов посмотрел на вдавленный след.

— Палата. Узел. Номер ключа. Через двадцать лет выбирайте любой ответ.

— Вы уже выбрали «насосную», когда увидели цифру на схеме.

Илья поднял руку, останавливая обмен. В протокол вошли слова обоих, а не вывод.

Шевцов потянулся к журналу, но остановился, увидев перчатки Веры.

— Беляев был завхозом. Имел доступ ко всем техническим помещениям.

— Вы сказали, такой двери не было.

— Я сказал, что не помню.

— Нет. Вы сказали: детская игра.

Илья записал точную фразу.

Шевцов вышел в коридор. На затылке у него выступил пот, хотя в корпусе было холодно.

Вера положила журнал в пакет. Под столом заметила засохший след босой ноги, взрослый по размеру. Он уходил к стене и обрывался у мелового прямоугольника.

— Здесь мы не первые, — сказала она.

Из-за стены донёсся стук.

Один удар.

Пауза.

Ещё два.

Шевцов перестал дышать на мгновение. Вера увидела, как напряглась кожа у него под челюстью.

— Трубы, — сказал он. — Ветер.

Илья приложил ухо к стене.

Стук повторился. Теперь ниже, почти у пола.

Три удара. Пауза. Один.

Вера помнила этот ритм.

В ту ночь Павел стучал ей из темноты: три коротких, один длинный. Их детский сигнал «уходи».

Она отступила.

За спиной скрипнула дверь процедурной.

В проёме никого не было. На полу комнаты стояла деревянная фотокамера Мерца. Та самая, которую они пришли украсть двадцать лет назад.

Мех был раздвинут. Объектив смотрел в коридор.

Вера вошла первой.

— Не трогай, — сказал Илья.

Она остановилась.

На матовом стекле под чёрной тканью проступало перевёрнутое изображение коридора: меловая дверь, Илья, Шевцов.

Камера стояла на трёх ножках, четвёртую заменял обломок кирпича. На деревянном корпусе не было пыли, кроме прямоугольника вокруг замка задника. Её принесли недавно. Объектив смотрел точно на меловую дверь, но матовое стекло показывало больше: всю ширину коридора и кусок процедурной.

— Там вставлена пластина, — сказала Вера.

— Не касаться, — повторил Илья.

Она подняла чёрную ткань краем фонаря. В пазу задника виднелось тонкое зеркало. Изображение на стекле шло не прямо через объектив: его подмешивали отражением из боковой щели стены.

Человек мог находиться за штукатуркой. Камера превращала его отражение в фигуру посреди коридора.

И ещё один человек.

Он стоял между ними, хотя в коридоре там было пусто.

Вера наклонилась ближе. Светлая одежда оказалась врачебным халатом. Лицо скрывал отблеск. Рука лежала на плече Шевцова.

На запястье были часы, повёрнутые циферблатом внутрь.

— Аркадий Львович, — сказала Вера. — Вы всегда носили часы наружу?

Шевцов посмотрел на своё запястье.

За стеной ударили снова.

На этот раз из пустоты ответил детский голос:

— Не открывай.

Г