На чужих кривых дорогах

- Ещё не спишь?

Та не спала, сидела перед туалетным столиком.

Катя остановилась на пороге, с едва заметной улыбкой рассматривая младшую сестру.

- То помирать собиралась, а сегодня на балу шокировала всех пожилых сплетниц.

Анна поняла, что имела в виду старшая сестра. Опустила глаза. Всё верно.

Катя, оттолкнувшись от дверного проёма, словно заставляя себя, прошла дальше в комнату. На столике перед Анной лежало ожерелье.

- Ты его нашла?

- Да…

- Где же оно было? Валялось на полу у Добровестовых?

- Нет… Понимаешь, какая глупость… Оно лежало в моей бальной книжечке, - Анна врать не умела, покраснела и часто захлопала ресницами. – Я его только на балу и обнаружила. Матушка просила его для тебя, возьми.

Но это могло быть и так. Мало ли?

Катя попыталась понять свою сестру. Но в последнее время это становилось всё труднее. Взяла ожерелье, полюбовалась голубыми переливами.

- И всё же нехорошо оказывать знаки внимания мужчине, когда помолвлена с другим. Тем более, на глазах у Григория Фёдоровича.

- Катя… я расторгну помолвку.

- Ты сошла с ума! Ты понимаешь, о чём говоришь?

- Понимаю. И теперь мне кажется, ещё понимаю, почему он так часто становится вдовцом. И Полина… Неужели ты её забыла? Ведь она была твоей подругой.

Катя нахмурилась. Не любила про это думать.

Полина последняя жена господина Усанова. Умерла чуть больше года назад.

- Ну, не совсем, конечно, подругой…

- Он их бил.

- Ты не можешь знать этого наверняка.

- Слух был. Но ведь он и сам сказал… Помнишь? Тут, у нас…

- Помню. А что же ты теперь решилась? Всё это время молчала.

- Мне было… Мне было так плохо, что уже всё равно, что дальше… Лишь бы быстрее…

- А теперь стало лучше? – Катя едва не добавила язвительно, что улучшению самочувствия явно поспособствовало возвращение из заграницы Александра Андреевича.

- Да. Теперь я хочу… жить.

Через несколько минут Екатерина шептала на ухо матери ещё одну скандальную новость про младшую сестру.

Глава 36

- Дорогая, вы ничего не забыли? - Сергей Дмитриевич заглянул к жене.

Иногда излишняя забота раздражает. Особенно, когда она небеспочвенная.

- Кажется, нет, - Лидия Ивановна окинула взглядом полупустые полки и вешалки гардеробной.

- Тогда пойдёмте пить чай.

Но сам быстро посмотрел по сторонам, Лидия Ивановна это заметила. Значит, не доверяет. Значит, чай – это только предлог. На самом деле он хочет удостовериться, что она справилась со сборами в деревню.

Лидия Ивановна почувствовала раздражение. Трудно привыкнуть, что все её действия теперь будут контролироваться. Но она должна благодарить судьбу, что следить за ней будут любящие всепрощающие глаза. Её матери досталась худшая доля.

- Дорогая, ну что же вы… задумались?

Лидия Ивановна повернулась к мужу.

- Прости, я готова.

- А это платье? Почему вы его не взяли? – Сергей Дмитриевич коснулся вишнёвой ткани.

«Потому что я его ненавижу. Это платье - свидетель моего безумия. Потому что оно должно быть зелёным».

- Я думаю, в деревне мало поводов надеть его. Оно слишком нарядное.

- Ну что вы? Оно вам так идёт. Возьмите же его непременно.

- Хорошо… Я сейчас же уложу его.

Лидия Ивановна быстро опустила глаза, чтобы муж не успел уловить их выражение. Не успел сообразить, что она думает по поводу его заботы о её нарядах.

Вспомнилось раздражение матери. Тогда оно казалось необъяснимым и обидным. Теперь такое же переполняло её изнутри.

Вечером зашла в спальню дочери. Таня уже лежала в кровати. Взглянула на мать, закрыла глаза.

Лидия Ивановна подвинула стул к изголовью, села.

- Хочешь, я почитаю тебе сказку?

Раньше Таня часто просила её об этом. Они отпускали мадемуазель Эмили, тесно прижимались друг к другу, читали и рассматривали картинки. Так заканчивался почти каждый их день.

Но теперь по-другому. И как раньше быть не может. Потому что раньше на низкой скамейке, у колен Лидии, сидела Маруся. Тоже слушала. И как-то так получилось, что перелистывать страницы доверили ей.

Теперь листать некому, вот и прекратились их вечерние чтения.

- Не хочу.

Лидия посмотрела на нежное личико дочери. Сказать? Вот уже несколько дней она колебалась. Боялась, что напрасная надежда ещё больше растревожит Таню.

Но… призрачная надежда лучше, чем никакой.

- Я написала дяде. Он занимает очень высокий пост. Он многое может.

Таня приоткрыла глаза, хмуро поглядела на мать.

- Я попросила помочь найти Марусю.

Глаза девочки при последних словах широко распахнулись.

- И вот он прислал мне ответ… Он пообещал сделать всё, что в его силах.

Таня в каком-то немыслимом прыжке выскочила из-под одеяла, обхватила шею матери и крепко-крепко обняла её.

Лидия почувствовала, как по щекам потекли слёзы.

- Прости меня, малышка.

- Он её найдёт?

- Он сделает всё возможное. А возможностей у него много…

Лидия Ивановна не стала уточнять, что человеческие силы очень ограничены.

Не стала и делиться своими страхами, ведь Маруси быть может уже нет в живых.

Трудно выжить маленькой девочке на чужих бескрайних дорогах.

Глава 37

- Мы-то Ксеню сначала не отличали от других девок, ну ходит, пущай ходит. Ихнее дело такое… сиротское. Иные вместе ходят, а она всё одна да одна. Теперь, значит, нашла себе компанию. На ночёвку таких пущать не крепко спешим. Да летом оно и ни к чему. Зимой – другое дело. Но тоже не особо радуемся таким гостям. В сарай на солому пусть лезут, что ж делать? Тоже… не от хорошей жизни по дорогам колесят.

Дуня надолго задумалась, разогнула уставшую спину, посмотрела невидящим взглядом в забор. Но, кажется, не забор ей виделся, а вереница сирых да обездоленных.

- Особенно детей жалко… - вздохнула тяжко, снова наклонилась над сорняками. – Да и девок тоже... Которые честные. А ведь стали воровки попадаться. Когдай- то было, чтобы хаты запирались? Бывало, палочку воткнёшь в щеколду, да и идёшь себе куда надобно. А теперь закрываемся, даже когда корову надо в стадо отвесть... Среди мужиков, что по дорогам ходят, всё больше пьяниц попадается. Тоже раньше такого не было. И где это они вино находят, чтобы столько пить? Не ведаю… К чему это я?

Дуня растерянно заморгала. Вспомнила.

- А… к тому, что не шибко во двор этих пешеходов пущают. А за Ксеней чуть ли не гоняются, к себе зовут.

- С чего бы это? – Нюра тоже выпрямила спину, поглядела на хозяйку.

- Да не простая это девка, а, надо думать, меченая.

- Меченая?

- Не то, чтобы рог на лбу торчал, или копыто под юбкой… А всё же кто-то, видать, пометил…

Дуня неопределённо покрутила в воздухе пальцами.

- Ведьма что ли? – в голосе бабки послышалось недоверие.

- Да… нет, вроде. А может, да… Кто знает? Но что-то с ней нечисто.

- Как это? – задала Нюра Митькин коронный вопрос.

- Говорит!

- Да мы все, вроде, разговариваем, - притворилась Нюра, что не поняла, хотя уже давно догадалась к чему ведёт рассказчица.

- У-у, Нюра! Как услышишь, сразу поймёшь, что мы не так разговариваем.

«Уже слышала», - подумала бабка, но вслух не сказала.

- Как будто не она говорит. Как будто другой кто-то. Бывало, только что Ксеня как Ксеня сидела, а потом глаззя вылупит, в них нету разума и начинает балакать, ажно волосы дыбом. И всю правду-матку как есть. Только не всегда в ней разберёшься...

- А что ж она? Ни с того, ни с сего начинает так-то заговариваться?

- Ну как ни с того, ни с сего? Днём от неё не слыхали. А всё по ночам. Вот люди и пользуются. Дожидаются урочного часа, а как она вскочит, как, скажи, полоумная, так люди давай ей вопросы задавать. Всем же хочется про свою судьбу узнать. Девки женихами интересуются, бабы – кто чем. У каждого свой интерес.

- И отвечает?

- Ну… не каждый раз, конечно, но отвечает. Иной раз не разберёшь. Мне вон сказала…

Дуня наморщила лоб, вспоминая.

- Специально выучила… Щас… А! Вспомнила! «Черпани борщом по лаптю!» Во как. До сих пор гадаю, чтобы это значило.

- Да-а уж, - удивилась и Нюра мудрёному предсказанию. – А может, ерунда всё это?

- Может, и ерунда.

- А ты бы спросила у Ксени, что её загадка означает.

- Так она не помнит ничего! Бабы допытывались, а она пугается, плачет. Как, скажи, память отшибает.

- А Акулина чего с палкой гонялась? Ей что не понравилось?

- А ей Ксеня другое сказала. «Мать бить – красным пламенем гореть».

- И что?

- Бьёт ли Акулина старую Фёклу или нет – не знаю, не видала, но орёт на неё… ох! Вот это сама слыхала. Да все слыхали. А недавно хата у них сгорела. Едва успели выскочить. Вот она и злобствует, думает, что Ксеня порчу навела… Правда, сама Акулина с того времени перед матерью присмирела.

- Знаешь, Дуня, - прищурила бабка глаз, - брешет Акулина, не думает про порчу.

- А ты откуда знаешь?

- Кабы думала – не полезла бы с палкой драться. Побоялась бы. А вот отвести от себя недобрые слухи, мол, девка перехожая в моих бедах виноватая, оно самое то.

Дуня молча наклонилась над грядками.

- Можа, и так, - добавила немного погодя.

Когда бабка возвращалась к своей речке, издалека увидела четыре фигуры на высоком берегу. Одна из них отделилась и побежала навстречу.

- Маруся… Ишь ты… Соскучилась… Хорошо, что я не с пустыми руками, а с гостинцами, - порадовалась Нюра.

Вечером всё приглядывалась к Ксене, а когда улеглись спать, долго ждала – прислушивалась. Может, что скажет.

И услышала:

- Барин Николай идёт… Сонины слёзы считать.

Вот и пойми…

Глава 38

Стеша размазывала обидные слёзы по щекам и жаловалась сёстрам.

- Мамка опять наругалась. Даже за косу дёрнула. Дуркой обозвала. Сказала, что толку от меня, как от козла молока…

Девочка тяжело задышала. Кому понравится сравнение с козлом? И совсем не хотелось расти непутёвой дуркой. Но как исправиться – не знала.

Сестрички, хоть и слушали, но сочувствием не сильно прониклись, потому что от роду им было чуть больше полгода. То, что старшая сестра, по мнению их матери, не отличалась умом, им было безразлично. Стешу они любили – и всё.

Дети сидели под яблоней и слюнявили хлебные корки. Стеша смотрела за ними, заодно рассказывая про горькую долюшку.

- Давеча чкнула пальцем в лоб. Вот такой вот косточкой, - согнула палец, пытаясь наглядно показать, что даже и пальцем можно нанести рану. И душевную, и телесную. – А что я такого сказала?

Стеша задумалась. Засомневалась. Может, она и вправду дурка? Есть одно дело, которое вызывает недоумение. Потому что очень чётко Стеша вспоминает одно, а мать утверждает другое.

Она точно помнит, что в начале зимы у мамки родилась одна девочка, а потом, может, дня через два, другая.

Но мать сказала, что, если ещё раз услышит такую дурь, выпорет Стешу хворостиной, как кузькину мать. Или покажет кузькину мать. Стеша от расстройства не запомнила.

Вот девочка и недоумевала – как так? Кому верить? Себе? Своей голове и памяти? Или матери?

Хотела сунуться с расспросами к отцу, да вспомнила, что того как раз дома не было – ходил на дальнюю охоту. Ещё кабана тогда с мужиками принёс. Это же Стеша запомнила? Запомнила. Почему же запуталась в рождении своих сестёр?

Перевела зарёванные глаза на них. Судорожно вздохнула, но уже начала успокаиваться.

Ах, какие хорошие её сестрички. Обе беленькие, глазастенькие, а всё равно непохожие.

- Вот смотрите, что я помню… Помню, что был тогда вечер. Помню розовый снег. Это потому, что солнце его так раскрасило. А там, куда солнце не доставало, он уже был синим. Холодным. Потом в хату пришла тётка с каким-то кульком. Мать меня прогнала во двор, наказала корову напоить. Я пошла поить, а сама спешила, хотелось послушать, что тётка скажет. Но когда вернулась в хату, тётки уже не было. А у матери родилась дочка. Я не помню кто… То ли ты, Маньша, то ли ты, Глая. Но точно одна. Мамка мне показывала… Личико красное, сморщенное, как у бабушки старенькой.

Стеша захихикала, потом заглянула в светлые глаза сестриц – не обиделись? Но сёстры не обиделись.

- Во-от. А вторая родилась уже потом. Не помню, сколько дней прошло. Я проснулась, а рядом с первой уже вторая лежала. Поняли? Я сначала пыталась запомнить, кто первая, а кто вторая, а потом запуталась. Вы маленькие крепко похожие были. Это я теперь научилась вас различать. А мамка говорит, что вы родились сразу вместе… И что я дурка, - Стеша опять оттопырила нижнюю губу, но не заревела, сдержалась.

Маньше, видать, надоело слушать сестру, она бросила хлеб и поползла по траве. Но Стеша её ловко завернула. Не хватало, чтобы девки расползлись. Тогда мать точно прибьёт.

- А ещё я чтоточки видела… - Стеша перепуганно оглянулась, понизила голос. – Только это тайна. Её нельзя никому говорить. Мамка сказала – узнаю кому проговорилась – убью. Вот я и молчу…

- Стеха! – пронзительный женский визг заставил подпрыгнуть Стешу и выронить кусок хлебе Глаю. – Ты куда глаззя вылупила? Куры все грядки перерыли…

Мать ещё долго кричала, но Стеша уже не слушала. Она рванула спасать всё, что ещё можно было спасти.

А Маньша и Глая глядели ей вслед и хлопали большими глазами. Голубыми и зелёными.

Глава 39

На следующий день бабка и Ксеня пошли в другую деревню. За речкой виднелась маковка церкви. Вёрст пять будет, определила бабка, прищурив глаз. Далековато, да не сидеть же на месте. Под лежачий камень вода не течет, и краюха хлеба сама собой не появится.

- Ты там бывала когда-нибудь? – прежде, чем тронуться в путь, поинтересовалась у Ксени.

Та долго хлопала глазами, вспоминая, потом выдавила тихое и виноватое:

- Не, за речку я ещё не ходила.

- Тогда пошли.

Митьку с собой не взяли. Страшно было девок одних оставлять.

А когда вечером уставшие возвращались, неся в узелке каравай хлеба, шмат сала и пучок зелёного лука, издалека на берегу увидели лошадь. Она мирно паслась, на спине высилось седло, рядом никого не было видно. У бабки сердце нырнула сначала куда-то в живот, обожгло внутренности, а потом ударило в шею.

- Никак к нашим подъехали?

И ускорила шаг. А потом и вовсе чуть ли не побежала дробной рысью.

- Ксень, ты помоложе, беги… А то я пока доковыляю. Кабы чего ни случилось.

Но ничего страшного не случилось.

Пока испуганная и задыхающаяся бабка рассекала быстрые струи холодной воды, прибрежные ивы медленно открывали мирную картину. Правда, непривычную. Потому что на росшем горизонтально стволе одной из них сидел незнакомый мужик.

Нет, не мужик, почти сразу поменяла своё впечатление Нюра. Барин.

Окинула быстрым взглядом остальных. Девки целы. Митька с Марусей сидят около костра рыбу чистят, Ольга неподалёку песок пересыпает в ладонях.

- Бабушка! – бросилась навстречу Маруся.

- Тихо, тихо, не лезь в речку…

Мужчина встал.

- Доброго тебе здоровьица, - усмехнулся он.

«Молодой… Красивый. Зубами так и сверкает… А чего ты сверкаешь? Чему радуешься?».

Бабка стыдливо опустила юбку, которую пришлось задрать выше колен.

- И вам доброго здоровьица, - пропела фальшиво, в ответ показывая свои редкие коричневые зубы.

- Я тут с охоты мимо проезжал. Что, думаю, за дымок вьётся? Завернул, а тут, оказывается, вы обосновались.

«Прогонит!» - ёкнуло у бабки.

- Предлагал мальцу утку зажарить, - указал на дичь, лежащую некрасивой горкой неподалёку, - а он ни в какую. Бабка Нюра, мол, запретила чужое брать. Дай, думаю, дождусь Нюру, погляжу, что за бабка такая строгая. А ты вон какая.

«И чегой-то вздумал глядеть? Ай старушек не видел?»

- Вижу, вы люди хорошие…

Бабка и тут промолчала.

- Только нехорошо так-то по свету ходить… Или нравится?

- Да чего тут может нравиться? От хорошей жизни разве по миру ходят?

Бабка не хотела жаловаться, да разговор цеплял и уводил за собой.

- Митька мне рассказывал про вашу долюшку.

Митька вскинул чуть удивлённый хмурый взгляд.

«Брешет… Не рассказывал Митька…».

- Вот я и надумал вас к себе позвать.

У бабки тут рот и открылся.

- Во-он моё село, - махнул он в сторону, откуда Нюра с Ксеней только что вернулись. – И в том селе хатка пустая стоит. Кривая да кособокая, зато ничья. Дед с бабкой недавно умерли. Заходите, живите.

- А… а… А у нас и деньги есть…

- Зачем мне ваши деньги? Себе оставьте.

- А как же?

- А так. Будет Митька ко мне на конюшню бегать. А? Будешь помощником конюха? Или коров стеречь?.. Девки будут работать…

- Не, девки не могут…

- Ба, я могу, - робко поправила Ксеня.

- Вот и живите себе… Это же лучше, чем по свету шататься?

- А…

- Ну, - барин встал, - мне пора. Если надумаете, найдёте меня там, - махнул он рукой за реку. - Господский дом увидите – не ошибётесь.

И барин пошёл через реку прямо в штанах.

- А утки? – закричала Маруся вслед.

Но барин лишь рукой махнул и не оглянулся. Потом, уже на противоположном берегу, всё же обернулся, но посмотрел не на уток.

Глава 40

- Вот такие невесёлые дела, Василий.

Александр замолчал. Непростой рассказ утомил, перевернул всё внутри, но и заставил по-новому взглянуть на себя и ситуацию.

Кто он? Получается, подлец. И будь это другой, Александр бы не протянул руку для пожатия.

Ему до последнего казалось, что всё простительно, что так получилось, что любовь и страсть заставили потерять голову – с кем не бывает?

А ведь можно взглянуть на это с другой стороны. С той, которая только что открылась.

Соблазнил невинную девушку, воспользовался её неопытностью, а потом благополучно убрался за границу. Девушке пришлось одной понести всю тяжесть последствий – беременность, роды, потерю ребёнка, потерю любви и уважения семьи. Во всяком случае, тех членов, которые оказались в курсе.

Долгая пауза и молчание собеседника не сразу проникли в сознание, а когда Александр понял, что Василий ничего не ответил, резко поднял глаза, готовый увидеть во взгляде друга презрение. Но к его удивлению, никакого презрения не было, а была лёгкая, почти весёлая усмешка.

- Что ты?

- А я вот смотрю на твою поникшую голову и удивляюсь.

- О чём ты?

- О тебе… Вот ведь счастливчик! А накрутил всего так, будто тяжелее доли и на свете нет.

- Счастливчик? – Александр не понимал.

- А кто? У кого денег – куры не клюют? Кто отхватил наследство старого скряги? Кого полюбила красивая девушка, умная и добрая, полюбила тогда, когда за душой не было ни гроша… Ну или почти не было. Девушка, с которой можно счастливо идти по жизни… У кого, наконец, уже есть дочь?

- Но вот дочь моя неизвестно где…

- Верно. А ты бы хотел, чтобы судьба всё преподнесла тебе на блюдечке с голубой каёмочкой? Так что ли? А ты бы томно вкушал её подношения? Нет, брат, так не бывает. Надо и самому потрудиться.

И снова всё перевернулось в душе. Действительно, всё не так уж и плохо. Что это он расклеился?

С благодарностью взглянул на друга. Встал, протянул руку.

- Прощай… Признателен, что помог увидеть всё в истинном свете…

- Куда ты?

- Свататься. План такой. Я прошу руки Анны. Мы женимся, и я требую, чтобы Дарья Васильевна вернула дитя. Всё! Всё просто, - Александр чуть ли не потёр ладони от предвкушения скорого разрешения проблем.

Василий пожал руку. Проводил приятеля до дверей.

- Да нет… Не настолько просто. Кажется, что ты не всё учёл… - с лёгкой грустью произнёс он, когда дверь за Александром закрылась.

- Александр Андреевич! – Дарья Васильевна вскочила с кресла. Губы и подбородок её задрожал от возмущения. – Какая Анна? Вы забываетесь! Анна в скором времени выходит замуж! И прошу, больше не ищите её в этом доме. Моей младшей дочери здесь нет.

Глава 41

В душе Дарьи Васильевны всё клокотало. И не успокаивалось вот уже несколько дней.

Как из милой девочки выросло такое порочное чудовище? Когда? Где она, как мать, проглядела? Кто повлиял на её развитие?

Это хорошо, что Екатерина вовремя узнала, что эта неблагодарная желает расторгнуть помолвку. Это хорошо, что Дарья Васильевна успела принять меры, чтобы ещё раз попытаться спасти ситуацию.

Но всё чаще приходит желание махнуть рукой на судьбу Анны и воздать ей по заслугам.

И только материнское сердце, милосердное и терпеливое, всё ещё не желает идти на крайний шаг. Ведь тогда возврата не будет.

За окном застучали колёса экипажа. Дарья Васильевна отдёрнула штору. Неужто Георгий Лукич вернулся?

Из-за этой взбалмошной девчонки все их планы покатились кувырком. Пришлось отложить поездку в поместье. Появилась срочная необходимость другой поездки.

Георгий Лукич повёз непутёвую к бабушке.

А куда ещё? Ничего лучшего Дарье Васильевне в голову не пришло. Вернее пришло – монастырь. Постричь неугодную в монахини и пусть остаток жизни замаливает свои грехи. Но это уже будет следующим шагом. А пока она попробует ещё раз устроить её судьбу. Последний.

Бабушка живёт в глухой деревне, в маленьком поместье.

Теперь, зная характер дочери, Дарья Васильевна не рискнула оставить её одну. Старушка не в счёт. За неблагодарной должен быть зоркий глаз. Поэтому пришлось пойти ещё на одну жертву, отправить вместе с ней верную Агафью. И теперь она без своей горничной, как без рук. И это обстоятельство отнюдь не прибавило тёплых чувств к дочери.

- Григорий Фёдорович! – ахнула Дарья Васильевна, когда ко крыльцу подъехала коляска не мужа.

Она сжала губы, задумчиво покачала головой, приготовившись к непростому разговору, и поспешила навстречу гостю. Что ему говорить, продумала уже давно.

- Дорогой Григорий Фёдорович, такая беда. Бабушка прислала письмо с нарочным - заболела. У неё, знаете, возраст такой, что в любую минуту… А в Анне она всегда души не чаяла. Слёзно просила увидеться с правнучкой. Вот Георгий Лукич и повёз. Анна просила вам кланяться. И письмо…

Дарья Васильевна передала пакет, вскользь отмечая, что Григорий Фёдорович вовсе не выглядел расстроенным. Кажется, если этот брак и состоится, то только благодаря её невероятным усилиям.

Престарелый жених небрежно развернул бумагу, пробежал глазами.

Дарья Васильевна украдкой заглянула через плечо, но без особого интереса. Содержимое прекрасно знала, ведь накануне это письмо писала Катя под её диктовку. Теперь беспокоило одно – насколько хорошо Григорий Фёдорович знает почерк своей невесты.

- Что ж, - сказал он, зевая, чтение, даже в малом количестве, вгоняло его в сон, - значит, увидимся осенью.

- Ну что вы! – горячо запротестовала Дарья Васильевна, опасаясь, что до осени её будущий зять утечёт, как песок между пальцами. – Вы непременно должны погостить у нас в поместье. Георгий Лукич настаивает. Если бы не его отъ