После развода. Мы не сберегли нашу любовь

Стою несколько минут, вдыхая этот свежий, холодный воздух, пытаясь унять дрожь в коленях. Смотрю на черную машину Демида. Он сидит внутри, я вижу лишь его темный силуэт за рулем.

И вот он — движение. Дверца со стороны водителя резко распахивается. Демид выходит. Захлопывает ее с таким громким, оглушительным хлопком, что вздрагивают голуби у парковки взлетают.

Демид обходит машину, его лицо мрачное. В руке он сжимает свой смартфон.

Останавливается в нескольких шагах от меня, посреди мелкой лужи, в которой пляшут солнечные зайчики.

Его тень длинная и угрожающая. Он не говорит ни слова. Просто протягивает руку со смартфоном. Большой палец тыкается в экран.

И из динамика, тихо, но с леденящей душу четкостью, доносится мой же собственный голос, ядовитый и шипящий:

«…направь свой талант промывки мозгов на то, чтобы мои дети поняли, что они хотят быть с мамой и что отец им не нужен…»

21

Я горько хмыкаю, и звук выходит сухим и презрительным. В горле першит от сдержанных слез.

— Я должна была догадаться, — выдавливаю я, и мой голос звучит чужим, сорванным шепотом. — Что моя сестра запишет наш приватный разговор и, конечно же, сольёт его тебе. Это же так на неё похоже. Ударить в спину и притвориться невинной овечкой.

Демид тяжело вздыхает. Он прячет телефон в карман своих дорогих, идеально отглаженных брюк. Ткань натягивается на бедре, подчеркивая его крепкое мускулистое бедро.

Он делает два шага ко мне, сокращая дистанцию до нуля. Я чувствую исходящее от него тепло и запах — дорогой сандаловый одеколон, смешанный с горьковатым дымом. Мой желудок сжимается.

— Поговорила с Альбиной, — тихо заявляет он, и его голос низкий, без раскачки и повышений. — Теперь поговоришь со мной. Раз уж ты тут.

Его пальцы — теплые, твердые, уверенные — обхватывают мою руку выше локтя.

Прикосновение не грубое, но не допускающее возражений. Мягко, но неумолимо он разворачивает меня и ведет к машине, слегка подталкивая вперёд. Мои ноги плетутся автоматически, ватные, непослушные.

Я оглядываюсь через плечо.

За огромным, чистым стеклом витрины, в раме из стеблей и листьев, стоит тень Альбины. Она держит в руках веточку красной орхидеи.

Этот образ — она в его футболке, с яркими цветами в руках — врезается в память и мозг чёткой и болезненной картинкой.

Я не смотрю под ноги. Туфля на каблуке срывается с бордюра и с глухим шлепком погружается в ледяную воду глубокой лужи. Ледяная влага мгновенно заливается внутрь, обжигая кожу холодом.

Я ойкаю и торопливо, нелепо перескакиваю на сухой асфальт, чувствуя, как мокрый носок противно прилипает к стельке.

И с грустью вспоминаю, как раньше Демид, смеясь, подхватывал меня на руки перед такими лужами и переносил на другую сторону, прижимая к своей груди. Сильный и мой.

Теперь чужой.

Сейчас он даже не заметил. Он просто ведет меня дальше, к своей черной, отполированной до зеркального блеска машине.

Он распахивает передо мной тяжелую заднюю дверцу и вновь коротко, требовательно подталкивает меня в сторону салона.

Я спотыкаюсь, сердито вскидываю на него взгляд. Глаза застилают предательские слезы.

— Ты ещё и силком меня возьмёшь и затолкаешь в эту машину? — голос мой дрожит от унижения и злости.

Демид неожиданно резко подаётся ко мне, наклоняется. Его лицо так близко, что я вижу мельчайшие морщинки у глаз, тень щетины на щеках, холодную решимость в карих глазах, которые теперь смотрят на меня без капли тепла.

— Если понадобится, — он зло, сквозь сжатые зубы, шипит так, что мне становится по-настоящему страшно, — то свяжу и затолкаю. Мина, я сейчас очень зол.

От этой внезапной, чужой агрессии, которой раньше в нём не было никогда, во рту пересыхает.

Я спешно, почти падая, юркаю в прохладный, пахнущий кожей и его одеколоном салон. Плюхаюсь на упругое сиденье.

Демид обходит машину сзади. Его тень скользит по крыше.

Другая дверца распахивается, он грузно опускается рядом со мной. Громкий, оглушительный хлопок — он с силой захлопывает дверь, от которого вздрагиваю я и, кажется, вся машина.

Давящая тишина. Он откидывается на спинку сиденья, закидывает голову назад и закрывает глаза.

Широкой ладонью, сильными пальцами он медленно, с нажимом массирует переносицу. Я слышу его тяжелое, ровное дыхание. Вижу, как напряжены мышцы его шеи под воротником рубашки.

Наконец он медленно выдыхает, открывает глаза и поворачивает ко мне голову. Взгляд его пристальный, усталый, полный недоумения.

— Я тебя, Минерва, не понимаю, — говорит он тихо. — Ты требуешь, чтобы все от тебя отстали. Чтобы тебя никто не тревожил. Чтобы тебе никто не надоедал с разговорами, со встречами…

Он отрывает руку от лица и поворачивается ко мне всем корпусом. Его колено почти касается моего.

— Но сама ты, — он делает паузу, и в его голосе прорывается хриплая, сдержанная ярость, — сама ты прямо лезешь и лезешь. Лезешь то к детям, лезешь к Альбине теперь. Ты ведь так хотела спокойствия и одиночества.

Он разводит руками, жест резкий, раздраженный.

— Мы тебе обеспечили это спокойствие! Тебя никто не трогает, никто не тревожит, никто не нервирует, никто не просит поговорить! Мы сделали все, как ты просила! Но ты опять недовольна? Тебе этого мало?

Он подаётся в мою сторону, его лицо снова так близко. Его дыхание, пахнущее кофе и горечью, обжигает мою кожу.

— Минерва, — он делает короткую, напряженную паузу, и его голос срывается на тихий, яростный шепот. — Тебе не с Альбиной сейчас надо разговаривать о том, чтобы она поспособствовала тому, чтобы я потерял моих детей…

Он трясется от ярости. Я вижу, как дрожит его сжатая в кулак рука, лежащая на колене.

— …а со мной. Со мной, — он почти кричит эти слова, но тут же с силой заставляет себя понизить голос. — И будь добра объяснить чётко, чего ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хочешь.

Мне одновременно жарко и холодно. По спине бегут мурашки, а ладони леденеют. Нарастает знакомая, подлая тошнота, в висках стучит, в конечностях — слабость. Я чувствую, как к горлу вновь подкатывает ком слёз, а глаза начинают болеть и щипать.

Я отчаянно моргаю, пытаясь сдержать их.

Демид замечает блеск слез на моих ресницах. Его взгляд на мгновение смягчается, в нем мелькает что-то знакомое — усталость, может быть, даже капля жалости.

Он отворачивается от меня, снова накрывает лоб рукой и делает глубокий, шумный вдох, потом такой же выдох. Будто пытается сдержать бурю внутри себя.

А после вновь разворачивается ко мне. Его голос теперь тише, глуше, но от этого не менее напряженный.

— Минерва, — он переходит на шепот, и этот шепот звучит страшнее любого крика. — Я тебя очень прошу. Давай мы с тобой все же сейчас придём хоть к какому-то разговору. Я тебя, правда, не понимаю.

И я понимаю, что сейчас буду кричать и плакать.

22

Я больше не могу держать это в себе. Мой материнский страх остаться без детей и быть ими отвергнутой вырывается наружу тихим, надтреснутым признанием.

— Я боюсь их потерять, — выдыхаю я шепот, — Боюсь, что Сеня и Игнат… что они откажутся от меня. И вы с Альбиной будете этому рады.

Горячий ком подкатывает к горлу, сдавливая его, и я не могу сдержать громкий, надрывный всхлип. От него вздрагивают мои плечи, и я судорожно прикрываю губы дрожащей ладонью.

А по щекам уже текут слезы — обжигающие, соленые, быстрые. Они капают на кожу рук, на темную ткань моего плаща, оставляя мокрые пятна.

Демид замирает. Я вижу, как напрягается его профиль, как резко сжимается его челюсть.

Но это не напряжение гнева, не раздражение. Это что-то другое. Он медленно поворачивается ко мне, и в его карих глазах, таких знакомых и таких чужих, я вижу не злость, а тревогу.

Острую, мгновенную встревоженность. Будто он сквозь завесу своей усталости и злости вдруг увидел не назойливую бывшую жену, а… близкого человека. Того, за кого он все еще невольно беспокоится.

И его голос, когда он заговорил, тихий и хриплый, полон горького недоумения:

— Но ты и сама хочешь, чтобы я остался без моих детей. И ради этого ты готова идти на какие-то безумные, нелепые игры и манипуляции.

— Я не знаю, как быть! — вскрикиваю я в отчаянии и отчаянно, слабо толкаю его в грудь. — Я не знаю, как быть сейчас с тобой и с Альбиной!

Слезы текут ручьем, размывая мир в мокрое марево. Мой шепот срывается, превращаясь в крик, отчаянный и горловой:

— Ты! Ты мне сделал больно! Ты меня уничтожил! Ты ушел к моей сестре! Я… я после этой новости умерла!

Я вновь толкаю его в грудь, вглядываясь сквозь мутную пелену в его темные, растерянные глаза.

— Поэтому… поэтому я хочу сделать тебе точно так же больно! Но пока у меня выходит, что только мне больно и страшно! Я не хочу тебе счастья с Альбиной! Я не хочу, чтобы ты с Альбиной воспитывал наших детей! Неужели ты этого не понимаешь? Они — мои дети!

Я бью кулаками по его груди, по плечам, по всему, до чего могу дотянуться. Удары глухие, бессильные, отскакивающие от его непробиваемой уверенности.

— Мои! Я их рожала!

— Минерва, — тихо, почти сдавленно говорит он, пытаясь успокоить, поймать мои запястья.

Но я вырываюсь, я не могу остановиться. Мой крик гулкими, оглушительными ударами бьется о стекла машины, окожаную обивку потолка.

— Я останусь одна! Вот чего ты хочешь? Чтобы я осталась в итоге одна, без тебя, без детей?!

Его пальцы — теплые, твердые, сильные — наконец перехватывают мои запястья. Он сжимает их — не больно, но так крепко, что любое движение становится невозможным. Рывком он притягивает меня к себе и обнимает.

Обнимает так крепко, что из моей груди вырывается весь воздух, весь крик, все отчаяние. Я замираю, прижатая к его груди. Чую знакомый, сводящий с ума запах — сандала, кожи, его кожи, немного кофе.

Слышу гулкое, частое биение его сердца под ухом.

— Успокойся, Минерва, успокойся, — тихо говорит он прямо над моим ухом.

Он начинает медленно, почти незаметно раскачиваться из стороны в сторону, как когда-то качал заплакавшую Сеню. Его дыхание ровное, глубокое.

— Я не хочу, чтобы ты осталась одна. Но и сам я не хочу остаться без детей. Неужели ты не понимаешь? Я люблю Есению и Игната. Они — мои дети, и я от них не отказывался. А ты… ты упрямо хочешь убрать меня из их жизни. Я тоже боюсь… боюсь, что рядом с тобой… что ты… начнешь их науськивать против меня…

Он замолкает, и тишину нарушает только мое прерывистое, всхлипывающее дыхание и тихий скрип кожи сиденья.

— И если ты не знаешь, как быть, — продолжает он, и его голос звучит устало, но без прежней стальной непримиримости, — то позволь мне определить нашу дальнейшую жизнь после этого развода. Почему бы тебе сейчас не довериться мне?

Я рывком отстраняюсь от его груди, поднимаю на него взгляд. Лицо мое распухшее, мокрое от слез, губы дрожат.

— Довериться? — горько выдыхаю я. — После того как ты мне изменял и ушел к моей сестре?

Демид хмурится, его пальцы слегка ослабляютхватку на моих запястьях, но не отпускают совсем.

— Я тебе не изменял. Я не тащил в нашу постель грязь и обман. Но с тобой мне стало, правда, находиться тяжело. Настолько тяжело, что я бы мог тебя возненавидеть. Неужели ты этого хотела?

— А сейчас ты меня разве не ненавидишь? — спрашиваю я, и голос мой звучит сипло и беспомощно.

Он качает головой, и в его глазах я наконец вижу не отчуждение, а тяжелое, выстраданное понимание.

— Нет. Я до сих пор вижу в тебе мать моих детей. И до сих пор понимаю, что тебе больно. И поэтому я… эти месяцы иду на поводу твоих капризов. Не вмешиваюсь в твою жизнь. Стараюсь сделать все, как ты просила. Но опять все не так, как должно быть.

— Я не знаю, как должно быть, — честно признаюсь я, упираясь сжатыми кулаками в его мускулистую грудь. Голова кружится от слез, от его близости, от этого внезапного перемирия. — Но если знаешь ты… — я горько усмехаюсь, — ну что ж. Я доверюсь тебе.

Я отвожу взгляд в сторону, в окно, где на мокром асфальте играют последние солнечные зайчики.

— И начну я… начну с того, что я тебе все же дам развод. Хватит за тебя цепляться. Хватит верить в то, что я так смогу отомстить Альбине.

В машине воцаряется гулкое, оглушительное молчание. Демид замирает, будто не веря своим ушам. Его пальцы окончательно разжимают мои запястья. Я отшатываюсь от него, вытираю слезы на щеках тыльной стороной ладони — грубо, почти с яростью.

А после прижимаю сжатый кулак ко лбу и шепчу:

— Если ты не совсем подонок… то ты… все же вернешь мне моих детей.

Я устало поднимаю на него взгляд. В моих глазах — пустота и смиренная, страшная покорность.

Я признаю свое поражение, и Демид это понимает, но… он не рад. Я вижу по его глазам, что в его душе сейчас нет радости.

— И я уже согласна на совместную опеку. Пусть хотя бы половину времени… они находятся со мной.

Демид медленно кивает. Он отводит взгляд, поправляет пальцами воротник своей белой рубашки, смотрит куда-то вперед, на руль, на темнеющий за лобовым стеклом вечер.

— Хорошо, — тихо говорит он. — Я переговорю с детьми. Постараюсь повлиять на них. Напомнить им, кто их мама.

Он поворачивает ко мне лицо, и в его взгляде я вижу тень того мужчины, которого когда-то любила. Того, кто мог быть справедливым. Того, кто любил своих детей.

— В моих планах нет цели заменить тебя для них Альбиной. Никогда и не было.

23

Я мечусь по гостиной, как тигрица в клетке.

Подошвы моих домашних тапочек тихо шуршат по ковру. Внутри у меня все клокочет от ярости и ревности.

Я не замечаю, как подношу ко рту руку и с остервенением впиваюсь зубами в ноготь указательного пальца.

Резкая, щемящая боль пронзает кожу, и я с отвращением отдергиваю руку. На бледной, идеально ухоженной коже — красная капелька крови. Я смотрю на нее с ненавистью. Проклятие.

я оторвала заусенец. Вредная привычка возвращается.

Демид уехал к Минерве. За бумагами с ее подписью. С ее согласием на развод.

— Ты прямо вся на иголках, — лениво вздыхает Алиса, которая пришла меня поддержать сегодня. — Что произошло?

Я резко разворачиваюсь к Алисе.

Она развалилась на моем кремовом диване, словно домашняя кошка, и лениво листает глянцевый журнал. Ее равнодушие бесит меня еще сильнее.

— Что произошло? — срываюсь я на крик, и мой голос звучит визгливо, немузыкально. — Демид поехал к моей сестре! За документами на развод!

Алиса медленно, с преувеличенным безразличием поднимает на меня взгляд. Ее идеально подведенные черные глаза смотрят пусто.

— Это же хорошо, — она слабо улыбается, отчего ее кукольное лицо кажется еще более невыразительным. — Они наконец разведутся. И ты наконец-таки сможешь затащить Демида под венец. Тебя стоит поздравить.

Она не понимает. Она абсолютно ничего не понимает! Ее глупость и поверхностность вдруг предстают передо мной во всей своей убогой красе.

— Ты не понимаешь! — я топаю ногой. — Они вообще не должны были контактировать! В этом был весь смысл! Демид — со мной. Ее дети — со мной. А она — одна. Никому не нужная, жалкая, сломленная! А теперь… теперь она сама зовет его! Сама вручает ему эти бумаги! И он… он обрадовался! Он сказал, что рад, что она наконец готова жить дальше и что больше не видит в нем не врага!

Я задыхаюсь.

Воздух не попадает в легкие. Комната плывет перед глазами. Она что-то задумала.

Я знаю свою сестру.

Всю жизнь я играла на ее несдержанности, на ее нервозности, на ее вспыльчивости. На ее фоне я всегда была ангелом. Милой, доброй, всепонимающей Альбиной, которая всех примет и обо всех позаботится.

А теперь… теперь Минерва принимает правила, установленные Демидом. Соглашается. Доверяется. Эта покорность, эта внезапная разумность… Это плохо. Это очень плохо.

Его может потянуть обратно. В нем всегда была эта дурацкая тяга к «справедливости» и «правильным поступкам». Он может увидеть в этом шанс… шанс на что-то новое. Не на любовь, нет. На дружбу. На уважение. А для мужчины как Демид уважение иногда важнее страсти.

— Она что-то задумала, — рявкаю я, делая несколько шагов к Алисе. — Я тебе точно говорю, она что-то задумала!

— Ну, и что? — Алиса зевает, прикрывая рох изящной ладонью. — Подпишет бумаги и все. Твоя победа.

— Возможно, она решила соблазнить его назло мне! — выпаливаю я первую пришедшую в голову чудовищную мысль.

Алиса хмурится и качает головой, ее темное каре колышется.

— Вряд ли. В последнюю нашу встречу она была полностью разбита. И у нее даже в мыслях не было вновь сойтись с Демидом. Она отдала его тебе с потрохами.

— О, — горько хмыкаю я. — Ты не знаешь мою сестру. Не просто так она сменила игру. То «не подходите ко мне», то «не трогайте меня, вы мне не нужны»… А теперь сама приглашает Демида забрать документы на развод и готова обратно принять своих громких и капризных детей!

— Мне кажется, ты сейчас зря паникуешь и много надумываешь, — тяжело вздыхает Алиса и отбрасывает журнал. Он с мягким шуршанием падает на диван. — Преувеличиваешь.

— Нет! — я почти кричу и снова засовываю палец в рот, снова грызу ноготь, чувствуя солоноватый вкус крови на языке. Боль снова пронзает кожу. — Ай! Черт!

Я смотрю на окровавленный палец с бессильной яростью. Потом перевожу взгляд на Алису, и во мне созревает план. Низкий, подлый, отчаянный.

— Мы должны что-то придумать, — говорю я тише, и мой голос становится почти ласковым. Я делаю еще один шаг к дивану. — Мы должны отвлечь ее от Демида.

— Каким образом? — Алиса приподнимает свою черную, идеально изогнутую бровь. В ее глазах мелькает любопытство. — Я заинтересована.

— Надо найти ей мужика, — выдыхаю я, и на губах у меня появляется зловещая улыбка. — Вот. Надо найти ей мужика, который запудрит ей мозги и отвлечет от Демида.

Алиса пожимает плечами.

— Минерва после прошлого раза не доверяет мне. Наша дружба закончилась, когда она увидела мое сообщение от тебя. Поэтому я не смогу никаким образом подослать к одинокой беременной разведенке какого-нибудь альфонса.

— Да, ей нужен мужик, — повторяю я, и идея мне нравится все больше. — Может, мне даже мама в этом поможет. А то она так переживает о старшенькой… Так переживает… — я говорю это с язвительной усмешкой. — Вот и найдем ей мужика. Заботливого, внимательного… Или наоборот — яркого, опасного. Лишь бы он занял все ее пространство.

Алиса смотрит на меня с странным выражением лица — смесь удивления и брезгливости.

— А ты не боишься, что если Демид увидит рядом с беременной бывшей женой какого-то левого мужика, то он заревнует? Ты этого не боишься?

Ее слова — удар. Резкий и жестокий. Именно этого я и боюсь больше всего. Его мужского инстинкта. Его собственничества. Даже к той, кого он больше не любит.

От этой мысли что-то вздрагивает у меня внутри, и я бессильно сжимаю кулаки. Я резко запрокидываю голову и смотрю в потолок.

— Как же я ее ненавижу! — вскрикиваю я в пустоту, а потом вновь смотрю на Алису. — Может, ей отдать моего бывшего мужа? А что? Мне кажется, Демид не будет к Ивану ревновать.

— А Иван согласится?

— Надо, чтобы кто-то вложил в его голову мысль соблазнить Минерву, — мило улыбаюсь я, — твой брат, например, может…

— Может, — соглашается Алиса, — не зря же они дружат, но, — Алиса щурится, — все эти месяцы у него раны зализывал.

— Алиса, — я подсаживаюсь к ней и беру ее за руки, — ты же знаешь, я в долгу не останусь.

24

— Ваня? — удивленно охаю я.

Я ожидала увидеть за калиткой курьера с пакетом еды, а меня ждал он. Бывший муж моей сестры. Призрак нашего общего прошлого.

Бывший муж моей сестры.

Петли на калитке тихо поскрипывают. Надо бы смазать — мелькает у меня в голове автоматическая, быстрая мысль, о которой я тут же забываю.

Я закутываюсь плотнее в тонкий шерстяной кардиган. Воздух холодный, промозглый, пахнет сырой землей и влажным асфальтом.

Где-то вдали каркает ворона — одинокий, тоскливый звук, сливающийся с серым, низким небом.

С другой стороны улицы доносится сирена скорой помощи.

А на Ваню страшно смотреть.

Раньше это был позитивный, крепенький мужичок с доброй, всегда сытой улыбкой и румяными щеками.

Сейчас передо мной стоял кто-то другой. Совсем не Ваня. Он осунулся, будто его изнутри выели. Щеки впали, обнажив скулы, а в волосах, всегда таких ухоженных, теперь явно больше седины, чем было всего пару месяцев назад.

Он нервно, судорожно скребёт неопрятными ногтями щеку, покрытую колючей седой щетиной, и пытается слабо, виновато улыбнуться. Получается кривая, болезненная гримаса, от которой сжимается сердце.

— Привет, Мина.

И одет он несуразно.

Мятые брюки, рубашка под грубым серым джемпером ему явно не по размеру — висит мешком, а рукава слишком длинные, почти закрывают пальцы.

Сам джемпер, когда-то сидевший идеально, теперь на нем болтается, будто сшитый на великана. Зрелище жалкое, отчаявшееся. Сразу видно — мужик одинокий, на грани. Словно он вот-вот или свалится замертво, или пойдет топиться в ближайшей реке.

И во мне вспыхивает та самая женская жалость, сердобольность, которая так часто толкает нас, женщин в возрасте, подбирать бездомных кошек и… сломленных мужчин.

Мы всегда хотим их починить, отмыть, привести в чувство.

И сейчас во мне просыпается это навязчивое, почти материнское желание — хоть как-то поддержать его, этого опустившегося Ваню. Ведь в его потерянном взгляде я с ужасом вижу и свое отражение. Ту же пустоту. То же отчаяние. Ту же боль от предательства самых близких.

Я делаю шаг назад, отходя от калитки, и делаю слабый, приглашающий жест рукой.

— Проходи, Вань.

Он перешагивает через порог, делает неуверенный шаг ко мне. От него горьковатым одеколоном.

— Я как-то внезапно зашёл… — его голос хриплый, глухой. — Я случайно… тебе не мешаю?

Я качаю головой, заставляю уголки губ подняться в натянутой, неестественной улыбке и стараюсь, чтобы мой голос звучал легче, чем есть на самом деле.

— Ты меня не отвлекаешь, — даже пытаюсь пошутить, но шутка выходит плоской и несмешной. — Я сейчас, наоборот, рада незваным гостям, как одинокая бабулька. В доме слишком тихо. И пусто.

Иван мрачно кивает, понимающе, и медленно, словно каждый шаг дается ему с огромным усилием, плетется по дорожке к дому. Гравий шуршит под его шагами.

Я провожаю его взглядом, и жалость накатывает новой, горькой волной. Раньше на всех наших семейных сборищах он был главным шутником, душой компании. Его смех заглушал все, а сейчас от того человека не осталось и следа.

Альбина уничтожила его.

У крыльца он останавливается и оглядывается на меня, а я замираю в нескольких шагах от него. Хмурится, и его взгляд становится каким-то острым, пронзительным.

— Я слышал… что ты все-таки подписала документы? На развод с Демидом.

Я лишь киваю. Коротко и слабо. Новый порыв ветра заныривает под кардиган, и я вся сжимаюсь от холода, который идет не снаружи, а изнутри.

Иван тяжело вздыхает, и в его голосе звучит хриплое, искреннее осуждение.

— Совести у него нет… Разводиться с беременной женой.

Я пожимаю плечами, смотря куда-то мимо него, на оголенные ветви яблони.

— Он был готов оставаться в браке. Формально. Это я… я решила его отпустить. Отпустить к любимой женщине. Не быть для него врагом. Не держать его из упрямства.

Поднимаюсь по ступенькам, встаю рядом с Ваней. Вглядываюсь в его глаза, в эти глубокие, уставшие впадины. Вижу в них ту же пустоту, что и у меня внутри. Заботливо беру его за руку. Манжета джемпера шершавая под пальцами, а рука под ней — костлявая.

— Нам двоим придется принять реальность, Ваня. Принять то, что моя сестра и твоя бывшая жена… и мой муж… теперь вместе.

Говорю это и мое сердце сдавленно бьется.

В порыве внезапного, острого сочувствия, отчаянной потребности в хоть каком-то родном тепле, я обнимаю его.

Легко, по-родственному, по-дружески, как брата. Просто чтобы показать: он не один. Что я здесь. Что я разделяю его боль, его тоску, его растерянность. Что мы двое в одной лодке, выброшенные за борт теми, кого любили больше всего.

И замираю.

Потому что чувствую влажные, горячие, дрожащие губы на своей шее. Грубые от щетины.

Секунду мне кажется, что это показалось. Может, это ветка какая? Или просто дыхание…

Но нет. Это губы. Это поцелуй. Жаждущий, отчаянный, несуразный.

Господи, нет! Зачем?!

Я резко, почти с отвращением, отстраняюсь, отскакиваю на ступеньку ниже. Прижимаю ладонь к тому месту на шее, где еще горят его слезы и щетина. Кожа горит.

— Ваня, — вырывается у меня хриплый, испуганный шепот. — Ты что творишь?