Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь

Она одета в стильное бежевое пальто прямого кроя, поверх небрежно, но со вкусом повязан белый кашемировый шарф.

Через плечо — небольшая сумка-ридикюль на золотистой цепочке. На ногах — аккуратные полусапожки на устойчивом, но элегантном низком каблуке.

Волосы уложены в легкие, живые кудри, которые игриво колышутся при каждом движении. Она красива. Нельзя отрицать этого. У нее есть врожденное чувство стиля, та самая легкая небрежность, которая дается либо с рождения, либо за большие деньги.

— Так я пойду, за витриной, — говорит Василий Игнатович, сметливым взглядом оценив ситуацию. — Буду, наверное, через минут тридцать вместе со сборщиками.

Я киваю, не в силах отвести глаз от Насти, и рабочий спешно удаляется вглубь помещения, в коридор, где есть запасной выход.

Когда звук его шагов окончательно затихает, в магазине воцаряется тишина, напряженная.

Я не встаю с кресла. Смотрю на Настю снизу вверх, как ребенок на взрослого, и тихо, почти беззвучно, спрашиваю:

— Настя, ты зачем пришла?

Она издает короткий, неловкий смешок, похожий на покашливание, и начинает оправдываться, быстро перебирая слова:

— Я… я просто проходила мимо. Вспомнила, что Арсений говорил, ты где-то тут… в этом районе снимаешь помещение. Для магазина. Решила зайти. Поздороваться. Поздравить с началом новой жизни, с такими… большими планами.

Снова этот смешок. Снова неловкая улыбка. Она переводит взгляд на блестящую кофемашину позади меня, и ее глаза вдруг по-настоящему загораются.

— Ой, а у тебя есть кофемашина? — восклицает она, и в ее голосе слышится неподдельный восторг. — Я как раз умираю от желания выпить кофе! Не отказалась бы от чашечки!

Она торопливо делает несколько шагов в сторону островка с аппаратом, останавливается передо мной и смотрит с вопросительным, детским ожиданием.

— Она подключена? Работает?

Я опять медленно, как во сне, киваю.

— Да. Подключена.

Лицо Насти снова растягивается в милой, открытой улыбке.

— А как ты смотришь на то, чтобы выпить по чашечке? Я сварю! — предлагает она уже почти весело.

Я молчу. Продолжаю смотреть на нее с немым вопросом во взгляде. Что тебе нужно? Зачем ты здесь?

Не дожидаясь моего ответа, она с легкостью скидывает с плеча свою нарядную сумочку и перебрасывает ее на свободное розовое кресло. Движение привычное, хозяйское.

— Я все же сварю нам кофе, и мы немножко поболтаем, хорошо?

— О чем? — наконец выдавливаю я. Мой голос звучит хрипло и чуждо.

Настя замирает на полпути к кофемашине. Ее плечи слегка опускаются. Она оборачивается ко мне, и ее улыбка становится виноватой, почти несчастной. Она понижает голос до доверительного, интимного шепота.

— Я хочу поделиться своими страхами. И… попросить у тебя совета.

Она делает паузу, глотает воздух, и ее следующие слова заставляют меня опять замолчать:

— Все же мы с Арсением на целых полгода забираем твоих детей. И я хочу обсудить детали нашей поездки. И детали того, как я буду строить отношения с твоими детками. Чтобы… чтобы все было правильно.

9

Я нажимаю кнопку звонка, но делаю это тихо, почти неслышно, и сразу же отпускаю палец. Не хочу будить, если мама отдыхает.

Но уже через секунду слышу за дверью торопливые шаги. Щелчок замка, и дверь распахивается не просто открывается, а широко распахивается, будто меня здесь ждали.

— Настенька! Привет, моя милая, привет, моя хорошая! — мамино лицо озаряется такой яркой, сияющей улыбкой.

Она тянется ко мне, затягивает в прихожую, и я тону в её крепких, пахнущих домашним уютом и сладкими духами объятиях.

Её руки тут же принимаются хлопотать вокруг меня: ловко разматывают с моей шеи шёлковый шарф, помогают снять бежевое пальто, вешают его на вешалку.

— Ну как, прошла встреча с бывшей грымзой нашего Арсения? — спрашивает она, и её пальцы, тёплые и сухие, нежно обхватывают моё лицо, заставляя меня поднять на неё взгляд. Она заглядывает мне в глаза, выискивая ответ.

Я смеюсь. Я увствую себя сейчас превосходно.

А по отношению к Полине… Я чувствую лишь снисхождение. Ну не такая уж она и грымза, в конце концов. Просто… серая. Серая и несчастная. И это её выбор.

— Всё прошло замечательно, мам, — говорю я, наклоняясь, чтобы снять сапожки на аккуратном низком каблучке.

Я прохожу вглубь квартиры, на пороге кухни оборачиваюсь на маму. Она такая милая. И она так сильно, так искренне старается быть для меня хорошей мамой, поддержать меня во всём. Я пожимаю плечами, делаю шаг на кухню.

Кухня светлая, почти стерильная в своей белизне: белые глянцевые фасады шкафов, белая столешница, белая техника.

Всё выдержано в строгом классическом стиле, ни одной лишней детали, ни пылинки. На столе — ваза с идеальными восковыми орхидеями.

Я шагаю к большому холодильнику, открываю тяжёлую дверцу. Внутри царит идеальный порядок: аккуратные контейнеры, расставленные в ряд бутылки, свежие овощи в специальных ящиках.

— Мама, а что у тебя есть покушать? — выглядываю я из-за дверцы, строю немного виноватую, детскую гримасу.

— Садись, садись, моя хорошая! — мама хлопает себя по бедрам. — Сейчас я тебя, сейчас я тебя накормлю котлетками и твоей любимой пюрешечкой!

Я прохожу к кухонному столу, сажусь на жёсткий стул. Поправляю воротник своей кремовой водолазки, подпираю лицо кулачком и наблюдаю, как мама шустрит на кухне — она так грациозна в этих движениях, будто танцует.

Она достаёт из шкафа глубокую тарелку в мелкий синий цветочек, открывает эмалированную белую кастрюлю.

Ловко накладывает пушистое белое пюре, затем из другой кастрюльки — две румяные, аппетитные котлеты.

Ставит тарелку в микроволновку, запускает её. Гулкий рокот наполняет кухню на несколько секунд.

— Поля без скандала отпускает детей…

И только потом она резко разворачивается ко мне, подпирает бока руками. На её лице — лёгкая, снисходительная усмешка.

— Да не любит она детей, раз так просто их отпускает, — хмыкает она. — И Арсения не любила. Я очень боялась, что у вас будут с ней проблемы, но тётка, видимо, никого в своей жизни не любит. И поэтому от всех так легко отказывается.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри всё распирает от торжества и самодовольства.

Поля совершенно не видит во мне угрозы, но зря.

— Ну, раз она так просто от всего отказывается, — смеюсь я, и моя улыбка становится всё шире, — то я стану женой для Арсения. И мамой для его деток.

Мама тяжело вздыхает, подходит к столу и садится рядом со мной. Она протягивает через стол руку, прижимает свою тёплую, чуть шершавую ладонь к моей щеке. В её глазах — неподдельная печаль.

— Ну, раз своих ты не можешь родить, — тихо говорит она, и в её голосе звучит смирение, — то пусть чужие станут твоими.

Я прижимаюсь щекой к её ладони, чувствуя её тепло и всю материнскую грусть, что в ней заключена. И тогда я наклоняюсь чуть ближе и шепчу. Шепчу тихо, почти зловеще, но с непоколебимой уверенностью в своём праве.

— Я очень постараюсь стать для них роднее матери. Которая так легко и бездумно отпускает их далеко от себя. Это она зря… Но, видимо, мозгов у неё совсем нет. Променяла детей на магазинчик косметики.

Я откидываюсь на спинку стула, и моё лицо снова расплывается в высокомерной улыбке.

— Мать года, — произношу я с лёгким презрением, — я бы моих детей никуда бы не отпустила.

10

Комната Ариши тонет в мягком, золотистом свете закатного солнца. Пылинки танцуют в лучах, ложатся на розовое покрывало, на разбросанные фломастеры и на белую спинку кровати, где сидит моя дочка.

Аришка раскладывает в ряд своих кукол и плюшевых игрушек — медвежонка в синей курточке, зайца с одним пришитым глазом, потрёпанную Барби в блестящем платье. Она озадаченно чешет свою пухлую щёчку и тяжело вздыхает.

— Я же вас всех не могу взять с собой, — её голосок тихий, разочарованный. Она жует губы, прижимает ладошки к лицу и смотрит на игрушечное семейство с настоящей тоской. — Что мне делать?

Я не могу сдержать улыбки — такой горькой и нежной одновременно.

Придвигаюсь к кровати, опускаюсь на колени на мягкий ковёр. Кладу руки на матрас, а потом и сама ложусь щекой на руки.

Сижу так и смотрю на дочу. Стараюсь запомнить каждую её черту, каждую ресничку, каждую светлую волосинку на её виске. Солнце освещает её, как маленького, озадаченного ангелочка.

Одета она в свою любимую розовую пижаму с единорогами, а волосы, ещё влажные после ванны, заплетены в две не очень ровные, но до боли милые косички с маленькими сиреневыми бантиками на кончиках.

— Мам, а ты что думаешь? — Арина переводит на меня свой широко распахнутый наивный взгляд. — Кого мне взять?

Я улыбаюсь, и губы мои подрагивают.

— Я не знаю, солнышко. По кому ты больше всего будешь скучать?

В дверь заглядывает Павлик. Он стоит несколько секунд, молча созерцая картину: разложенные игрушки, печальную сестру, меня у кровати. Потом с подростковым высокомерием фыркает.

— Ты уже взрослая для игрушек, Арина. Тащить этот хлам через тысячи километров.

Он делает вид, что разворачивается и уходит, но я-то знаю.

Знаю каждую его уловку. Он не просто так заглянул. Он хотел обозначить своё присутствие, и сейчас всем своим видом, всей своей показной небрежностью ждёт, чтобы его остановили. Потребовали, чтобы он остался здесь, с нами.

— Павлик, не уходи, — говорю я тихо, и голос мой звучит хрипло. — Пойди, посиди с нами.

Он закатывает глаза, издаёт громкий, театральный вздох, но всё же заходит в комнату. Шаркая ногами в толстых разноцветных носках, он подходит к кровати и под возмущённый вздох сестры плюхается на матрас.

Он скидывает ногой плюшевого зайца мне на колени, хватает медведя в синей курточке, вертит в своих уже таких больших, но всё ещё по-детски неуклюжих руках.

— Давай через считалочку выберешь, кого возьмёшь с собой, — предлагает он Арине, которая сердито оглядывается на него. — Эники, беники, ели вареники…

— Отстань, — фыркает Арина, поддаётся к нему, отнимает свои медвядя и возвращает его в аккуратный, безупречный ряд.

Я отдаю ей зайца.

Несколько секунд она молчит, сосредоточенно думая, а потом снова смотрит на меня. И я вижу в её глазах уже не детскую озадаченность. Вижу тёмную, взрослую тоску. И вину.

Сердце моё сжимается.

— Милая, что случилось? — шепчу я.

Арина шмыгает, сглатывает. Я вижу, как у неё дрожит подбородок, и понимаю — она может заплакать в любой момент. Протягиваю к дочери руку, касаюсь её маленького плечика сквозь мягкую ткань пижамы.

— Ну что ты… Хочешь, я поговорю с папой, чтобы он взял дополнительный чемодан для твоих игрушек? Для всех. Меня он послушает.

Арина снова шмыгает и тяжело вздыхает, её плечики опускаются.

— Это не из-за игрушек.

— А из-за чего? — спрашиваю я, хотя внутри уже всё обрывается, предчувствуя удар.

— Из-за бабушки, — мрачно, глядя в потолок, произносит Павлик. Он закидывает руки за голову и делает вид, что ему скучно, но я вижу, как напряжена его шея. — Она нас в субботу предателями назвала.

Арина наконец не выдерживает. По её щеке скатывается первая круглая, блестящая слеза. Она смотрит на меня, и в её взгляде — такая мука, такое недоумение, что мне хочется закричать.

— Мам, а мы… мы правда предатели? — выдыхает она. — Мы тебя бросаем?

11

Слова Павлика оставляют в моих ушах звон.

«Она нас в субботу предателями назвала».

И сначала — тишина. Абсолютная, оглушающая. Я слышу, как в ушах шумит кровь.

Затем из самой глубины, из того темного уголка души, где копилось годами, поднимается волна. Сначала это просто жар за грудиной, потом — стремительный, огненный потоп, который смывает все: усталость, боль, и мое материнское спокойствие.

Гнев. Чистый, беспощадный, опьяняющий гнев.

Я резко вскакиваю на ноги. Движение такое порывистое, что голова кружится на секунду. Пылинки в закатных лучах взметаются вихрем.

— Мам? — тихо, испуганно говорит Арина.

Я стою, сжав кулаки, дышу прерывисто, как загнанный зверь. Смотрю на моих детей. На Павлика — его поза еще показно-небрежная, но взгляд пристальный, настороженный.

На Арину — ее большие глаза полны страха, губы подрагивают.

И в этих глазах, в этом ожидании взрыва, я вижу саму себя. Маленькую девочку, которая жмется у двери после ухода отца и ждет, когда мама начнет кричать, обвинять, называть предательницей за то, что та захотела провести выходные с папой.

Я помню это ощущение в груди — смесь ужаса, вины и полного непонимания, за что же тебя так ненавидят за простую детскую любовь.

Я прижимаю ледяные, дрожащие ладони к горящим щекам, закрываю глаза. Перед веками пляшут красные круги. Я

делаю глубокий, медленный вдох. Выдыхаю. Еще раз. Воздух выходит со свистом.

Я не позволю. Я не позволю ей сломать их детство, как когда-то сломала мое.

Я не позволю им чувствовать себя виноватыми за то, что они любят своего отца.

Я не моя мать. Я не стану винить моих детей за любовь к папе.

— Мам? — снова шепчет Арина, и в ее голосе — мольба.

Я медленно, очень медленно опускаюсь обратно на мягкий ковер. Ворс приятно колется сквозь тонкую ткань джинс. Я смотрю на дочь, потом перевожу взгляд на сына. Углы моих губ с невероятным усилием ползут вверх в слабую, но искреннюю улыбку.

Выдыхаю. И говорю тихо, но так четко, чтобы каждое слово отпечаталось в их сердцах:

— Я не считаю вас предателями. И меня нельзя бросить, потому что я не вещь, а человек.

Арина хмурится, пытаясь осмыслить. Павлик рывком садится, опирается локтями на колени, чтобы лучше видеть мое лицо. Его взгляд теперь взрослый, серьезный.

— Я знаю, что вы сильно любите отца, — продолжаю я, делая паузу, чтобы они услышали каждую букву. — И он… он для вас хороший папа. Он также был хорошим мужем, и в последний год перед нашим разводом он продолжал стараться быть хорошим мужем для меня. И я… на него, конечно, злюсь, ревную, но это лично мои обиды. Это моя личная боль. Но вместе с этим я не отрицаю того, что он хороший папа и он обещал мне, что будет хорошим бывшим мужем.

Я вижу, как напряжение понемногу спадает с их маленьких плеч.

— И я знаю, что вам очень интересно, каково это — жить в Англии, — я слабо улыбаюсь, и это уже почти не больно. — Потому что мне в вашем возрасте тоже было бы интересно. И если бы меня папа позвал поехать с ним в Лондон, то я бы очень хотела поехать. Пожить с ним в другой стране.

Арина всхлипывает, и по ее щеке катится блестящая слеза. Я протягиваю руку и сжимаю ее маленькую, теплую ладонь.

— Я считаю, что вам стоит поехать с папой. Посмотреть на Лондон, пожить там, погулять, научиться английскому языку, завести новых друзей. Это же так интересно.

Горло сжимает предательский ком, но я глотаю его, заставляя голос оставаться ровным.

— А ты? — тихо, глухо спрашивает Павлик.

Я перевожу на него свой серьезный взгляд.

— А я буду по вам сильно скучать. Я вас буду ждать. Я буду звонить вам каждый день. Но вместе с этим я тоже тут буду жить. И жить буду хорошо и интересно. Я открою свой магазинчик, я тоже заведу новые знакомства. Я буду учиться новому. Разве вы будете злиться на меня из-за того, что я буду тут жить хорошо и весело?

— Нет, — немедленно, глухо отвечает Павлик.

— Моя любовь не станет меньше, — я закрываю глаза, чувствуя, как по щекам текут тихие, облегчающие слезы, — если вы уедете в Англию на шесть месяцев с отцом.

— Мам! — снова всхлипывает Арина и вдруг кидается ко мне с кровати, обвивая мою шею руками.

Я с тихим покряхтыванием перехватываю ее, устраиваю на своих коленях, прижимаю к груди, как маленькую, и начинаю медленно раскачивать. Целую ее макушку, вдохнув сладкий запах яблочного шампуня. Павлик тоже сползает на пол и садится рядом, прислонившись ко мне плечом. Его голова тяжело ложится мне на плечо.

— Тогда ты должна пообещать, что тебе тут тоже будет хорошо, — шепчет моя Ариночка.

— Обещаю, солнышко, — Я всматриваюсь в красные от слез глаза Арины, а потом в мрачное, но смягченное лицо Павлика. — А, может, даже в гости приеду.

12

— Вот, — говорю я, и голос мой звучит на удивление ровно. Я засовываю руку в карман своей легкой ветровки, ищу прохладный металл. Пальцы нащупывают два брелока. — Держите.

Павлику — сюрикен, отполированный до зеркального блеска, холодный и острый на вид. Арине — объемное сердечко из розового металла, гладкое и приятно тяжелое для своего размера.

— Это для ваших новых ключей, — объясняю я, пока они берут их, их пальцы осторожно касаются моей ладони. — От вашего нового дома. В Лондоне.

Аэропорт гудит, как гигантский улей.

Высокие сводчатые потолки теряются в полумраке, где мерцают огоньки информационных табло. Где-то далеко, эхом, объявляют рейс. Колесики чемоданов скрипят и грохочут по стыкам плит холодного, глянцевого пола.

Воздух плотный — смесь запахов кофе из ближайшей кофейни, сладковатой парфюмерной воды из дьюти-фри. Люди плывут мимо нас, не замечая нашей маленькой драмы.

Павлик торопливо, почти лихорадочно, снимает с плеч свой синий рюкзак. Молния на главном кармане щелкает, он цепляет к ее язычку брелок-сюрикен. Он блестит под ярким светом ламп, отражая суету вокруг.

— Дай я, — говорит он Арине, и его голос сдавлен. Он берет у нее из рук розовое сердечко и так же ловко пристегивает его к молнии на ее розовой курточке. Движения его пальцев уверенные, но я вижу, как дрожит его рука.

Я смотрю на них, на эти два брелока — острый стальной сюрикен и нежное розовое сердце. Символы моих детей.

И я улыбаюсь. Широко. Искренне.

— Наверное, — говорю я,, — когда вы вернетесь, вы уже будете совсем взрослыми. Я же вас совсем не узнаю.

— Мам, полгода всего, — фыркает Павлик.

Я прижимаю ладони к щекам моих детей. Они теплые, бархатистые. Арина подается ко мне, обвивает руками мою талию и утыкается лицом мне в грудь, в мягкую ткань ветровки.

Я чувствую, как она медленно, глубоко вдыхает, запоминая мой запах — запах домашнего мыла и моих духов.

И в этот момент я вижу их.

Из толпы у стойки регистрации выходят Арсений и Настя. Настя — в хлопковом летнем платье в цветочек. Арсений - в легких брюках и простой рубашке поло.

Настя поднимает руку и машет мне. Неловко, виновато.

Арсений проводит по волосам рукой, поправляя, и этот жест такой знакомый, такой его — нервный, когда он волнуется.

Наши взгляды встречаются. Всего на секунду.

И эта секунда пронзает меня, как током. Не тогда, когда я обнимала детей и не тогда, когда вдыхала запах волос Арины.

А сейчас. При взгляде на него. Щемящее, острое чувство тоски, отчаяния, будто я снова стою на краю той самой пропасти, в которую едва не рухнула год назад при нашем разводе. Всего на секунду. Но я оказываюсь там. Я даже испуганно отступаю на шаг, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

И я вижу, как в его темных, непроницаемых глазах пробегает тень.

Они подходят. Настя тут же приобнимает Арину, которая все еще прижимается ко мне.

— Ну что ты, моя хорошая? — ее голос ласковый, сладковатый. — Только не говори, что передумала лететь с нами.

А Арсений неожиданно берет меня под локоть. Его пальцы твердые, теплые и решительные

— Пойдем, — тихо говорит он мне на ухо, и его дыхание обжигает кожу. — Давай отойдем в сторонку. Я хочу с тобой кое-что обговорить. Лично.

— Ой, а вы куда? — слышится удивленный, чуть испуганный голос Насти. Я улавливаю в нем ту самую нотку ревности, которую она так старательно скрывает.

Арсений оборачивается к ней, и его взгляд становится властным, тем самым, что не терпит возражений.

— Мне тоже надо попрощаться с Полиной, — говорит он ровно, без эмоций. — Мы ненадолго.

И он уже увлекает меня за собой, прочь от детей, прочь от Насти, в сторону ряда пустующих кресел у огромного, холодного окна, за которым виднеются силуэты самолетов. Мои ноги идут за ним почти автоматически, а сердце колотится где-то в висках, заглушая гул аэропорта.

13

Я медленно опускаюсь в глубокое кресло. Оно мягко принимает мой вес, будто пытается утешить.

Арсений несколько секунд медлит, вглядывается в огромное окно аэропорта, в котором, как в гигантском зеркале, отражаются люди — безликие, спешащие тени. Огни табло, размытые до цветных бликов, плывут у самого потолка.

А после и он сам опускается рядом, в соседнее кресло. Пружины под ним тихо скрипят.

Я сглатываю комок, застрявший в горле, смотрю на него и чувствую его напряжение — оно исходит от него почти физически, как жар. О

н смотрит прямо перед собой, локти уперты в колени. Его пальцы, длинные, с аккуратными ногтями сцеплены в белый от усилия замок.

Несколько раз он нервно дёргает правым коленом, а после резко, почти с раздражением, откидывается на спинку кресла. Закрывает глаза и медленно, с шипением, выдыхает. Воздух пахнет его одеколоном — лёгким, древесным, чужим.

— Ты явно нервничаешь, — тихо заявляю я и тоже откидываюсь назад, кладу ладони на прохладные пластиковые подлокотники.

Пытаюсь на выдохе прогнать грусть и тоску, что подкатили к самому горлу. Тоску по бывшему мужу, который улетает на долгие полгода в другую страну. С чужой женщиной. С моими детьми.

— Нервничаю, — Арсений медленно кивает, не открывая глаз.

Потом всё же поворачивает ко мне лицо. Теперь мы оба смотрим друг на друга. Его глаза тёмные, усталые. В уголках губ — новые, чужие морщинки.

— У тебя всё получится, — обещаю я и слабо улыбаюсь, пытаясь сыграть для него равнодушие и даже лёгкую беззаботность.

Страшно, что он увидит в моих глазах ту самую любовь, которая за всё это время так и не покинула мою душу, так и не погасла.

Мне всё ещё больно. Но да, это уже не острая, режущая боль, а хроническая. Моя душа хронически больна Арсением. Это диагноз на всю оставшуюся жизнь.

Арсений в ответ лишь усмехается, коротко и беззвучно. И в этой усмешке я всё же чувствую его грусть. Похоже, он и сам не особо хочет уезжать так надолго. Похоже, он будет скучать. По родным местам. По привычной жизни. По чему-то, что теперь навсегда останется в прошлом.

— Может быть, настолько получится, что ты решишь остаться там и на несколько лет, — хмыкаю я, в желании вложить в его голову мысль, что ему не стоит возвращаться.

В Россию. Ко мне.

Но затем я пугаюсь собственной мысли — ведь вместе с ним на несколько лет в Англии могут остаться и дети. Я зажмуриваюсь, выдыхаю и вновь смотрю на Арсения.

— Хочешь избавиться от меня? — Арсений смеётся, и в его смехе слышится какая-то горькая нотка. — Ну, ты уж как-нибудь понежнее посылай меня в далёкий путь.

— Жаль, что в этот далёкий путь за тобой могут надолго последовать и наши дети, — честно признаюсь я и пожимаю плечами, делая вид, что мне всё равно. — Так что ладно, давай на полгода, как обещал.

— Я буду скучать, — неожиданно, тихо и чётко, признается Арсений.

И его ладонь — тёплая, сухая, тяжёлая — накрывает мою руку, лежащую на подлокотнике.

Его прикосновение заставляет моё сердце вздрогнуть и закровоточить с новой силой.

Я с усилием воли сглатываю и вспоминаю совет Ольги Викторовны, который та давала мне на одной из последних сессий уже после развода: «Признай свою боль перед тем, с кем тебе тяжело дышать. Скажи ему о ней. И тогда станет легче. Должно стать легче.».

Я делаю глубокий вдох. Воздух аэропорта кажется густым и сладковатым от чужих духов. Выдыхаю. И тихо отвечаю Арсению с той честностью, на которую способны люди лишь перед неминуемой разлукой.

— Увы, Арсений, — я не отвожу взгляда, пусть видит всё — и боль, и тоску, и эту дурацкую, неизбывную любовь. — Я тоже буду скучать.

Он смотрит на меня, и его пальцы слегка сжимают мои. Нежно. Почти по-родственному. От этого ещё больнее.

— Ну, я… я-то понятно, почему буду скучать, — я с грустью усмехаюсь. — А ты? Ты почему будешь скучать по мне?

Он молчит несколько секунд. Его взгляд блуждает по моему лицу, будто ищет что-то знакомое, утерянное.

— По привычке, наверное, — наконец говорит он, и его голос звучит приглушённо. — Четырнадцать лет — это ведь не шутки. Ты стала частью моей жизни, Поля. Даже после развода.

Слово «частью» режет слух. Не «любовью», не «смыслом». Частью. Как аппендикс. Удалили — и вроде жить можно, но что-то иногда напоминает.

— По привычке, — повторяю я, и губы сами растягиваются в горькой улыбке. — Я тебя поняла.

Я осторожно вынимаю свою руку из-под его ладони. Прикосновение становится невыносимым. Оно обжигает надеждой, которой нет и не может быть.