Дверь в дверь. Как нацисты и евреи оказались соседями по эмиграции в Аргентине

Магнус, Ариэль

Дверь в дверь. Как нацисты и евреи оказались соседями по эмиграции в Аргентине

© 2023 by Verlag Kiepenheuer & Witsch GmbH & Co. KG, Cologne/Germany

© Екатерина Токовинина, перевод с немецкого, 2026

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Individuum®

1. Госпожа из Буэнос-Айреса

Представьте себе такую ситуацию: еврей сбегает из Гамбурга в Буэнос-Айрес, преодолевает расстояние в двенадцать тысяч километров… и оказывается в доме, где проживают нацисты. Даже в романе такой сюжетный ход показался бы немного притянутым за уши, но именно такова трагикомичная судьба моего дедушки, Хайнца Магнуса.

Дом находился по адресу улица Монро, 4140, на окраине Бельграно, самого немецкого района аргентинской столицы. В доме было четыре квартиры – две снизу и две сверху – и сад. В одну из квартир на первом этаже и въехали мои бабушка с дедушкой, даже не подозревая, какие соседи живут наверху. Это была семейная пара по фамилии Винклер, и проблемы, по правде говоря, были в основном с фрау Винклер.

– Она выглядела как Чарльз Лоутон в роли Квазимодо из фильма «Горбун из Нотр-Дама», – вспоминает старшая сестра папы, Габи, которая родилась в 1945 году. «Мало вас Гитлер поубивал!» – говорила фрау Винклер в хорошие дни. Во все прочие дни она изрыгала потоки оскорблений.

Похоже, бездетную фрау Винклер совсем не радовало соседство с малышами, а моя бабуля, Лизелотта Магнус (урожденная Якоби) родила троих подряд: Габи, Рут и Томми – моего папу. Однако стычки начались еще до рождения детей. Когда закончилась война, папин шурин Ханс Якоби привез с собой проигрыватель с пластинками и врубил на полную громкость «Интернационал» на немецком (в Аргентине он изначально получил известность именно в таком исполнении).

«Мало того, что Фатерлянд проиграл войну, так еще и это!» – взвыла Квазимодиха на верхнем этаже.

Однако на этот раз она не ограничилась одними воплями и выплеснула на террасу бабушке с дедушкой грязную жижу, которая скапливалась у нее в водостоке кухонной раковины. «Воняло как в клоаке», – вспоминает папа, родившийся в 1950-м. А еще она никогда не забывала крикнуть: «Жиды поганые!» или что-нибудь в этом духе. Один раз бабушка с дедушкой даже вызвали полицию, чтобы положить конец ее выходкам, и фрау Винклер действительно забрали в полицейский участок. Однако через пару часов она вернулась, и все осталось по-прежнему.

Больше всего доставалось моей тете Рут, родившейся в 1946 году Она любила делать растяжку в саду в обтягивающей спортивной одежде, и из-за этого Квазимодиха, конечно же, обзывала ее шлюхой. В один прекрасный день двенадцатилетней девочке надоели оскорбления, и она вызвала фрау Винклер на дуэль. Причем по классике жанра:

«А ну выходите, и разберемся по-мужски!» И фрау Вин-клер действительно выперлась из своей квартиры! Должно быть, проезжавшие мимо водители автомобилей, автобусов и трамваев сворачивали шеи, чтобы поглазеть на этакое шоу: спортивная, грациозная еврейка выступала против тучной злобной нацистки прямо посреди тротуара, на широкой авениде. Правда, особого экшена не случилось. Насколько мне удалось восстановить события, Рут просто отобрала у бабки трость и пригрозила задать ей хорошую трепку, но до рукоприкладства так и не дошло: лишившись опоры, толстая старуха сама бухнулась задом об землю.

Настоящий нокаут произошел позже, когда у дедушки наконец лопнуло терпение. К тому времени, в начале шестидесятых, господин Винклер уже покончил с собой, и подружки Габи частенько приходили к ней в гости посмотреть на сумасшедшую бабку с верхнего этажа. Хайнц же не видел ничего смешного в постоянной травле со стороны соседки, и у нас даже есть основания предполагать, что хроническое заболевание сердца, от которого он умер в 1966 году, в возрасте всего лишь 52 лет, не в последнюю очередь было связано с неадекватной госпожой Винклер. Так или иначе, его хрупкому здоровью вряд ли пошло на пользу то, что однажды он окончательно вышел из себя, выскочил из квартиры и начал швырять наверх все, что попадалось под руку – причем с поразительной меткостью. После этого происшествия фрау Винклер подуспокоилась, но здоровье дедушки уже было не восстановить. И хотя он все-таки пережил старую нацистку, но пережил так же, как и многие другие евреи, прошедшие через нацистский режим: с видимыми и невидимыми ранами.

Это анекдотичное столкновение растянулось во времени и поэтому больше напоминало дурацкий сериал, но в моей семье о нем всегда вспоминали с некоторой беззаботностью. Если приходилось к слову, и сам я пересказывал эти события в такой же манере. Лишь во время поездки по Германии, когда я выступал с чтениями и слушатели задавали вопросы о том, как уживались в Аргентине немецкие и еврейские выходцы из Германии, я вдруг осознал, что жизнь на улице Монро, 4140, была отнюдь не нормальной. Возможно, в нашей семье это считалось нормой, потому что в психике срабатывал некий защитный механизм вытеснения: во-первых, моим родным было просто неоткуда взять денег на переезд, к тому же было бы чрезвычайно несправедливо съезжать, не выдержав травли. Однако такое положение дел казалось нормальным и другим аргентинцам, которые прекрасно знали о положении дел и об этой странной форме сосуществования внутри «немецкой колонии» двух больших групп с противоречиями, которые казались неустранимыми.

Каким же образом произошло столкновение представителей одной и той же культуры (а вовсе не разных культур!), оказавшихся так далеко от родины? И как в итоге в этой одной культуре уживались две враждующие стороны? Этими вопросами пострадавшие задавались, пожалуй, в последнюю очередь, однако именно ответы на них позволили мне по-новому взглянуть на ситуацию. Как представитель второго поколения, рожденного в Аргентине, я, конечно же, больше чувствую себя аргентинцем, чем немцем. Вы, наверное, спросите – а как же это соотносится с немецкой и еврейской идентичностями? Мне не хотелось бы разделять их, и все же, вопреки моему желанию, это разделение существует, а раньше, когда моя семья была вынуждена бежать в Аргентину, оно чувствовалось еще сильнее.

Меня воспитывали одновременно как еврея и как немца, причем второе в итоге перевесило, в том числе и потому, что я снова живу в Германии, как и двое из трех моих братьев и сестер. Однако все немецкое во мне быстро улетучивается, когда я сталкиваюсь с немцами или иностранцами сомнительных взглядов. Правда, я почти никогда не возмущаюсь в ответ на грубые нападки. Негодование кажется мне неэлегантным, и даже пустой тратой сил. Мне ближе ирония.

Здесь стоит также задуматься о том, могу ли я в самом деле дистанцироваться от изучаемой темы, ведь это весьма непросто. Как бы мне ни хотелось этого избежать, углубляясь в историю немцев в Аргентине, я и сам становлюсь предметом исследования. В одном лишь выборе и подходе к чтению источников уже проявляются признаки субъективизма, о существовании которых я и сам не подозревал. Иными словами, я вижу в книгах гораздо больше свастик, чем среднестатистический читатель – порой даже там, где, возможно, их вовсе нет. Подобная одержимость уже позволяет многое понять о том, что происходит в сознании третьего поколения немецко-еврейских эмигрантов, которые снова вернулись на родину.

Все это звучит очень ясно и продуманно, но вместе с тем и смущает. И это даже хорошо. Значит, мы приближаемся к ядру травмы. Речь идет, конечно же, об унаследованной травме, причем я имею в виду всех участников этой истории. Сейчас у нас есть больше пространства для маневра, чем тогда, когда рана еще оставалась открытой и даже грозила навсегда разделить немцев и евреев. Или же Холокост окончательно закрепил этот раскол внутри немецкой культуры? Сейчас некоторые из нас, немецких и не-немецких евреев и немцев, живущих за границей, способны говорить о той боли спокойно, а иногда даже с юмором, но может ли затянувшийся рубец в любой момент вновь разойтись? Я в это не верю – иначе я никогда не смог бы вернуться в Германию. И, к сожалению, все-таки верю. Именно это внутреннее противоречие, как мне кажется, и лежит в основе мировоззрения людей с такой биографией, как у меня. Чтобы понять, как оно сформировалось, я предлагаю взглянуть на динамику напряжения в аргентинской «лаборатории». Эта история будет вполне занимательной, хоть эти события и происходили в середине прошлого века. Впрочем, им предшествовала история более давняя и длящаяся до сих пор.

2. Аргентинские немцы

Чтобы ознакомиться с историей немецкой иммиграции в Аргентине, необходимо обратиться к внушительному труду Вильгельма Лютге и соавторов «История германства в Аргентине». Не только потому, что эта книга представляет собой первую и на сегодняшний день наиболее масштабную попытку осмыслить данную тему, но прежде всего потому, что она оказалась в центре собственного исследовательского замысла. Это очевидно уже по выбору заголовка: в защиту названия книги, вероятно, можно было бы сказать, что исследование посвящено не немцам, die Deutschen,– ведь изначально такого понятия не существовало[1], или, по крайней мере, немногие выходцы с территории современной Германии определяли себя именно так – а феномену «германства» (Deutschtum), который, с чисто технической точки зрения, скорее должен был носить инклюзивный характер, однако на деле приобрел совершенно противоположное наполнение.

Важно также отметить и дату публикации этой книги: 1955 год, то есть после того, как немецкая иммиграция в Аргентину достигла своего пика. Правда, многие из этих мигрантов исповедовали иудаизм или имели еврейское происхождение, то есть не были «настоящими немцами» с точки зрения людей, оставшихся в стране и приспособившихся к нацистскому режиму. Официальным поводом для издания книги послужило столетие создания «Немецкого клуба» в Буэнос-Айресе – старейшего немецкого объединения в стране, целью которого было «показать новоприбывшим, что немцы содействовали развитию Аргентины со времен основания аргентинского государства».

И даже раньше! Если верить историку-любителю Лютге, еще в незапамятные времена на этой земле, колонизированной испанцами, успели побывать немцы и иные выходцы из «Священной Римской империи германской нации». Так, в марте 1520 года на будущей аргентинской земле высадился немец Ханс Варг, командир артиллерии одного из пяти кораблей экспедиции Фернана Магеллана, в ходе которой на южной оконечности континента был открыт Магелланов пролив, соединяющий Атлантический и Тихий океаны. Варг был непосредственным участником этого географического открытия, однако погиб до завершения экспедиции, поэтому автор описывает это как «трагичную историю, которую можно назвать „почти сбывшейся“, как это нередко бывает с разнообразными начинаниями немцев». О каких таких многочисленных начинаниях немцев идет речь, автор не уточняет.

Немногим лучше обстояли дела у баварца Ульриха Шмидля, хотя он был в числе основателей Буэнос-Айреса в 1536 году и впоследствии опубликовал первое известное в истории описание страны. В книге о нем говорится, что он «со свойственной немцу преданностью» держался за своего предводителя и что, будучи «совсем не жестоким от природы», он рассматривал коренное население прежде всего как добычу. По словам самого Шмидля, он предпочитал захватывать не стариков, а молодых людей, что, по мнению Лютге, представляло собой «трогательную наивность»[2].

Уже в следующей главе автор сам с трогательной наивностью знакомит нас с основами расовой теории. Так, мы узнаем, что «помесь» первых поколений была ближе к индейцам, чем к европейским предкам, хотя постепенная ассимиляция со временем немного сгладила крайности: «приток свежей европейской крови» в конечном итоге смог воспрепятствовать «поглощению иммигрантов местным населением».

Однако немцы, к сожалению, «растворились в этой индейско-европейской смешанной расе», и сегодня «немецкий элемент» представляет собой лишь «каплю в смеси кровей» креолов. И все же «германство», прежде всего в лице конкистадора Шмидля, внесло отнюдь не малый вклад в освоение региона Рио-де-ла-Плата.

Я полагаю, что уж к этому моменту – а мы, между прочим, находимся на тридцать седьмой странице почти четырехсотстраничного опуса – непредвзятый немецкий читатель, если таковой вообще существует, безошибочно распознает почерк нациста. Мне все было понятно еще по заголовку, хотя термин «германство» старше национал-социализма. И в самом деле, Вильгельм Лютге был членом НСДАП. Более того, все в его окружении состояли в этой партии – если не по факту, то как минимум по духу. А если и не по духу, то они все равно состояли в этой партии – как представлялось моей семье, а равно и всем еврейским семьям в стране (немецкого и иного происхождения).

Я охотно верю, что дети и внуки этих семей ни за что не переступили бы порог сохранившегося здания «Немецкого клуба». А вот меня несколько лет назад пригласила туда одна пожилая дама: впечатлившись моей историей, она захотела организовать публичные чтения. В итоге ей не удалось договориться с начальством, но я запомнил великолепный вид из окон и превосходное мясо в ресторане клуба – который, к слову, сейчас располагается в том же здании, что и Институт Гёте.

Следующим достижением немцев в деле становления аргентинской государственности – по крайней мере, по мнению господина Лютге (причем я как еврей скорее обращаю внимание на то, чего в тексте нет, чем на то, что в нем написано) – стали иезуитские редукции, созданные в XVII веке немецкими священниками, за которыми закрепилась репутация «образцовых колонизаторов». В целом, по мнению автора, этот «богоугодный эксперимент» представлял собой одно из «величайших достижений американской истории», поскольку индейцы, проживающие в миссиях, смогли достичь беспрецедентного «уровня культуры», «которого не знали ни прежде, ни после „освобождения“ из-под опеки отцов». Единственный упрек автора в адрес этих «духовных завоевателей» состоит в том, что они практиковали «религиозный коммунизм».

В середине XIX века поток иммигрантов в «далекую страну возможностей» увеличился, хоть и весьма умеренно. Лютге отмечает, что немцы слишком быстро смешивались с местным обществом, так что спустя несколько поколений от их «германства» оставалась лишь фамилия. «Причина этой быстрой ассимиляции заключалась, вероятно, не столько в слабой устойчивости немецкого народного духа к чужим влияниям, сколько в отсутствии политической и экономической поддержки со стороны родины». Ну да, ну да. То есть, по мнению Лютге, немцам недоставало «национального самосознания» – того самого чувства, которое пробудилось в них не без помощи Гитлера и вновь было отнято позднее.

«Это было весьма прискорбно, – продолжает автор, – особенно если вспомнить „великий проект“ Сармьенто». Аргентинский «национальный просветитель» и президент страны с 1868 по 1874 год мечтал о немецком переселенческом движении в Южную Америку, которое распространилось бы по всему континенту и помогло бы поднять сельское хозяйство и промышленность там, где стояли «бесполезные леса». Дальше автор цитирует самого Сармьенто: «Тогда Южная Америка смогла бы соперничать с Северной в могуществе и богатстве, и крупные государства с крепкой промышленностью установили бы равновесие между двумя расами, составляющими население Америки».

Аргентинские немцы вообще не отличались патриотизмом вплоть до Франко-прусской войны 1870–1871 годов. С прибытием представителя единой Германской империи началась новая эпоха. Лютге цитирует (под «цитирует» я имею в виду «приводит в полном виде») современный источник, в котором восхваляется исчезновение всякой вражды между немцами: «Люди, которые из-за разности своих жизненных установок прежде никогда не соприкасались друг с другом, вступили в дружеское общение; словом, немец был просто немцем». Распространилось ли это и на евреев? Едва ли – как мы увидим чуть дальше.

От себя автор добавляет, что этот «славный подъем немецкой нации» наконец вывел из мрака немецкую колонию в Буэнос-Айресе. «Они вдруг осознали, насколько убедительнее звучит грохот пушек по сравнению с речами философов». Теперь немецкие торговцы продвигались не хуже солдат: «Быстрые, как молния, многочисленные, они стремились вперед, и только вперед».

К слову, о «движении вперед»: как отмечает автор «Истории германства», церковь и школа традиционно были «основными учреждениями, служившими сохранению народности» – пока в Аргентину не прибыл новый тип мигрантов, который уже не принадлежал «к лучшим слоям немецкого бюргерства», а отличался «республиканским, можно сказать, почти социалистическим настроем». Когда «новые элементы», то есть социал-демократы, изгнанные бисмарковскими антисоциалистическими законами, попытались демократизировать жизнь общины, начались безобразные конфликты. «Двери и окна зала заседаний пришлось закрыть, чтобы посторонние не стали случайными свидетелями прискорбного зрелища, которое представлял собой разлад среди немцев».

Здесь следует отметить, что немцы всё же внесли реальный, значимый вклад в развитие региона: так, они открыли здесь первые две типографии, а отец Сигизмунд Аспергер провел важную реформу врачебного дела. «Если бы к нам не приехал этот немец, половины населения провинции нашего ордена, вероятнее всего, уже не было бы в живых», – цитирует Лютге некоего испанского священника. Далее он отмечает, что аргентинский флаг был освящен 25 мая 1812 года в церкви, построенной немцем, причем «знамя нес еще один немец, барон Хольмберг». А Хольмберг, между прочим, был известен тем, что отучил своих ополченцев от «дурного обыкновения сиесты».

Кстати, о солдатах когда в 1825 году началась аргентино-бразильская война, первые немецкие поселенцы страны внезапно оказались никудышными воинами. «Эти немцы даже не в состоянии присмотреть за своими лошадьми», – злобствовал в своих дневниках профессиональный военный Брандсен. Но даже если военные заслуги колонистов «безусловно, не относятся к славным страницам в истории германства в Аргентине», автору «нет нужды ретушировать отдельные эпизоды, ведь в аргентинской армии было достаточно немцев, которые зарекомендовали себя храбрыми солдатами».

Каждый раз смеюсь, когда в книге попадаются такие места! А вот смеялся бы мой дед – вопрос спорный, во-первых, потому что он вряд ли когда-либо захотел бы прочитать эту книгу. То же касается и моего отца. Для формирования иронической дистанции все же должно смениться не одно поколение. Можно ли считать это прогрессом? Думаю, да. Но эта дистанция должна присутствовать с обеих сторон. Тогда общая отстраненность неожиданно сможет превратиться в близость и, возможно, позволит вновь найти точку соприкосновения. Такие далекие – и такие близкие.

Другие достижения немцев, упомянутые в книге, практически затмевают вклад всех остальных – куда более многочисленных – диаспор в стране. Если вкратце: первых овец-мериносов вывел немец из Бремена; именно немцы «засадили голые равнины иными деревьями, помимо персиков, и наладили садоводство»; немецкое происхождение имели и геологи, заложившие «основы аргентинской геологии». Немцу Нойману из колонии «Новая Германия» приписывается открытие уникального метода выращивания йерба-мате, из которого делается аргентинский национальный напиток; другой немец по имени Ханс Кайдель в 1907 году «при бурении водных скважин в Комодоро-Ривадавии случайно обнаружил нефть». Первым (и последним) аргентинским губернатором милых нашим сердцам Мальвин (так называются Фолклендские острова на языке морских и островных пиратов) был гамбуржец Луис Вернет; первый детский сад, Kindergarten, в Аргентине открыли тоже немцы (именно поэтому мы до сих пор используем буквальный перевод, jardín de infantes). Первый автомобиль, проехавший по аргентинской земле, первый токарный станок с паровым приводом, первая паровая мельница – все это дело рук немцев. Гребной клуб «Тевтония» популяризовал «тогда еще почти неизвестный в Аргентине гребной спорт»; немецкие строительные фирмы прокладывали первые трамвайные линии и линии метро, возвели первый аргентинский небоскреб и даже Обелиск, ставший «символом Буэнос-Айреса».

Удивительно, но этот перечень все еще не является исчерпывающим. Как подчеркивает роскошное издание «Аргентина – Германия: 150 лет двусторонних отношений», к нему следует добавить бандонеон[3] (а значит, и аргентинское танго) и пятнистую корову[4], «которая помогла создать аргентинский миф». А в «Истории нравов в кино» Курта Морека (один из псевдонимов писателя Конрада Хеммерлинга) сообщается, что в начале прошлого века Буэнос-Айрес был настоящей столицей порнофильмов, и даже здесь «производство находилось в руках немца».

Все мои предки происходили из Германии; я учился в немецкой школе и несколько лет жил в Гейдельберге и Берлине, но я всегда ощущал себя аргентинцем, а не немцем. И лишь теперь я начинаю понимать, что это почти одно и то же.

3. История одного немецкого еврея

Я столь подробно цитировал «Историю германства в Аргентине», чтобы показать, что это вовсе не моя история – хотя я и немец, и аргентинец. Как мог подметить непредвзятый читатель, в версии Лютге отсутствует одна небольшая деталь, а именно: немецкие евреи. В почти четырехсотстраничном томе есть лишь три подглавки, посвященных еврейской части немецкой колонии – притом весьма проблематичных.

Между тем, даже с этой точки зрения имелись веские основания приписать всю историю аргентинской государственности немцу, а именно Луису Хартвигу Бри (1834–1917).[5] Правда, вероятно, господа из Немецкого клуба – «места встречи всех пресыщенных женатых мужчин и скучающих холостяков, предающихся возлияниям», которое в праздничные дни превращалось в рыночную площадь, «где дочерей выставляли напоказ и продавали тому, кто предложит больше», как говорится в романе 1933 года «Морат пробивается вперед» немца нееврейского происхождения Макса Рене Хессе, – не знали, что Бри, которого принято считать первым аргентинским евреем, родился в Гамбурге.

Однако Лютге и его соавторы, безусловно, знали – и все же не упомянули – о том, что барон Мориц Хирш, чей дед был одним из немногих евреев, удостоившихся дворянского титула, появился на свет в Мюнхене в 1831 году Похоронив единственного сына, барон решил вложить наследство в (еврейские) благотворительные проекты. В то время аргентинские власти активно поощряли иммиграцию. В 1889 году на пароходе «Везер» из Бремена прибыли восемьсот русских евреев; это составляло половину всех евреев, проживавших тогда в Аргентине.

В «Истории еврейской иммиграции» Хаима Авни отмечается, что среди них было несколько семей из Подолья (исторической области на границе современных Украины и Молдовы), бежавших от угрозы погромов. Они направили представителя в Париж, чтобы организовать переселение в Палестину, однако тот потерпел неудачу и вместо этого приобрел землю в Аргентине. К тому моменту, когда переселенцы прибыли туда, купленный участок настолько вырос в цене, что продавец – крупный аргентинский землевладелец – расторг сделку. В качестве утешения им предоставили земли гораздо худшего качества.

Долго ли, коротко ли, но этот обман дошел до ушей Хирша. При финансовой поддержке еврейской общины Берлина и при содействии основанного там же Немецкого центрального комитета помощи русским евреям был создан грандиозный проект – Еврейская ассоциация колонизации (Jewish Colonization Association, JCA), целью которой было превратить Аргентину в новый Сион, а барона – в нового Моисея.

Однако и этот проект потерпел неудачу – как, впрочем, и попытки немецких колонистов, которые еще с середины XIX века искали счастья в различных регионах страны. Еврейская ассоциация колонизации планировала переселить в Аргентину миллион евреев, но в действительности за первое десятилетие удалось перевезти лишь десять тысяч, то есть всего 1 % И среди них было немало тех, кто вскоре вернулся обратно. Однако в краткосрочной перспективе состояние барона (которое, подчеркнем, предоставлялось переселенцам лишь в виде льготных займов) спасло множество жизней и поддержало стихийную еврейскую миграцию.

В 1905 году английский путешественник Элькан Адлер писал, что независимо от реальной ценности или успешности колоний Хирша, именно они в конечном итоге способствовали тому, что в Аргентине осело так много еврейских иммигрантов – больше, чем в любой другой стране Южной Америки. Адлер даже представлял себе Буэнос-Айрес как следующий Нью-Йорк – и был не так уж далек от правды: сегодня здесь, пожалуй, больше психоаналитиков, чем в родном городе Вуди Аллена. «Еврейские гаучо» judíos), как назвал их знаменитый аргентино-еврейский писатель Альберто Гершунов в одноименной книге 1910 года, «сеяли пшеницу и пожинали докторов». Так что мы вполне можем утверждать, что именно та волна иммигрантов подготовила почву для евреев из Германии, которые начали уезжать, опасаясь участившихся погромов.