DJAGER

Тагет подошёл к носилкам и склонился над Тобиасом. Его руки — спокойные, уверенные, не дрогнувшие ни на секунду — провели по груди парня, надавливая и проверяя. Я видела, как его пальцы слегка утопают в деформированной плоти, осязая скопившийся воздух. Как кожа под нажатием проминается, точно сухой снег, а затем неохотно возвращается обратно, оставляя багровые пятна.

— Разрыв лёгких, — отчеканил он. Голос оставался сухим и скучающим, как у врача, зачитывающего диагноз в тысячный раз. — Пневмоторакс. Обширная подкожная эмфизема.

Он выпрямился, бегло глянул на Тобиаса, затем перевёл взгляд на меня. В его глазах мелькнуло нечто, напоминающее сожаление. Но не оттого, что перед ним умирал человек. А оттого, что «материал» оказался бракованным. Что образец, на который возлагались надежды, не оправдал расчетов.

Он коротко кивнул санитарам. Те подхватили носилки и потащили Тобиаса к выходу. Его голова беспомощно свесилась набок, как у сломанной куклы.

Я смотрела ему вслед, и в голове оглушительно набатом билась одна мысль: он жив. Ещё жив.

Я порывалась броситься к нему. Вырвать из рук санитаров, прижать к себе, закрыть собственным телом, унести прочь из этого ада. Но не смогла. Ноги словно намертво приросли к бетону, превратившись в корни. Руки висели бесполезными плетьми. Я просто стояла и смотрела, как его уносят, не в силах ни закричать, ни заплакать, ни сделать хотя бы шаг.

Только смотрела.

— Ваша очередь, — произнёс Тагет.

***

Кресло встретило меня холодом. Металлическим, беспощадным — таким, который не согреет даже чужая кровь. Я села, и ремни тут же затянулись с хищной поспешностью: сначала на запястьях, потом на лодыжках, а затем на груди. Они впились в тело, сдавили, намертво зафиксировали, превращая меня в бессильную часть машины. Я слышала, как они скрипят, подстраиваясь под движения, как металл встречается с металлом с визгом, похожим на человеческий крик, как натягивается под давлением кожаных пут плоть, готовая вот-вот лопнуть.

Датчики прижались к вискам — холодные, липкие, как прикосновение мертвеца. Ещё два — на грудину, на живот и на шею. Я чувствовала их повсюду: они впивались в кожу, отслеживая каждый мой вдох, каждое сбивчивое ударение сердца, каждую каплю страха, разгонявшуюся по венам, точно ртуть. Я больше не была человеком — я превратилась в график на мониторе, в сухой набор цифр, которые Тагет станет изучать с тем же холодным интересом, с каким палеонтолог рассматривает древние окаменелости.

Я закрыла глаза.

Но темнота не стала спасением. Она явилась лишь началом.

В этой непроглядной тьме мгновенно всплыли его слова. Тёплые, тихие, словно шепот перед сном. Словно молитва, которую шепчешь, когда надеяться больше не на что.

«Положение тела — полулёжа. Голова с упором. Не двигайся. Смотри только прямо перед собой».

Я откинулась назад. Затылок упёрся в жёсткий подголовник, резина жалобно скрипнула под тяжестью головы. Я замерла. Даже пальцы рук одеревенели.

«Дыхание — ровное, без задержек. Считай. Вдох — раз, выдох — два. Не сбивайся».

Я едва заметно приоткрыла рот. Вдох — раз. Выдох — два. Вдох — раз. Выдох — два. Лёгкие наполнялись воздухом, выталкивали его и наполнялись вновь. Ритмично. Механически. Точно кузнечные мехи, точно поршни тяжелой паровой машины, точно чужие лёгкие, взятые мной во временную аренду.

«Расслабление. Представь, что ты в воде. В тёплой, спокойной воде».

Я отчаянно попыталась. Представила, что не лежу в железной капсуле, а погружаюсь в ванну — ту самую, о которой грезила в стерильной белой комнате. Вода тёплая, почти горячая, мягко обжигает кожу, но не причиняет боли. Она ласкает, как мать, которой у меня никогда не было. Вода доходит до самого подбородка, бережно держит, не давая уйти на дно. Я расслабила плечи. Затем руки. Затем ноги. Мышцы отпускали напряжение неохотно — словно собака, которую силой отгоняют от миски с костью.

«Не паникуй».

Я не паниковала. Я боялась. Но это была не паника — это был холодный, липкий, расчетливый страх. Он разливался по телу, заполняя каждую вену, каждую артерию, каждый капилляр. Страх не мешал соображать. Он заставлял думать быстрее — так, как думает загнанный в угол зверь.

Я открыла глаза.

Тагет стоял у пульта. Его руки покоились на рычагах, а длинные пальцы лениво гладили металл с той же ласковой жестокостью, с какой палач поглаживает лезвие топора. Фредерик сидел чуть в стороне, уткнувшись в мониторы, готовясь скрупулезно зафиксировать мою смерть, если она наступит.

— Начинайте, — отчеканил Тагет. — Подъём до десяти тысяч. Время — три минуты.

Фредерик сухо кивнул. Пальцы забегали по клавишам, выстукивая дробный ритм, похожий на похоронный марш.

Гул начал нарастать. Не просто звук — тяжело поднимающаяся из глубин вибрация. Она впивалась в кости, в мозг, в каждую клетку, заставляя внутренности содрогаться в унисон с машиной. Она стирала границу между мной и механизмом, превращая меня в беспомощное продолжение железной утробы.

Давление стремительно падало. Я продолжала дышать. Вдох — раз. Выдох — два.

Мир за бронестеклом поплыл — края стали мягкими, нечёткими, как размытая акварель на мокрой бумаге, как стирающиеся из памяти воспоминания. Я с трудом перевела взгляд на пульт.

Тагет не шевелился. Но на периферии зрения мелькнула едва заметная тень. Я повернула голову — медленно, с адским усилием, будто шею налили расплавленным свинцом, — и увидела Хельведа.

Он замер у дальней стены, прямо за спиной Тагета, в том самом углу, куда никогда не проникал свет.

Маска Ёкая — та самая, что въелась в его образ, точно глубокий шрам в плоть, — наглухо скрывала черты лица. Но я физически ощущала его взгляд. Тяжёлый, неподвижный, прожигающий бронестекло насквозь и добирающийся до самых глубин, где давно не осталось света. Он стоял неподвижно. Только смотрел — так, как смотрит человек, стоящий над бездной и уже знающий, что совершит прыжок.

Я не понимала, как он здесь оказался. Не знала, зачем пришёл. И не догадывалась, на что он решится.

А затем я заметила движение его руки.

Она скользнула к панели управления — быстро, плавно, словно змея в высокой траве. Пальцы безошибочно нажали какую-то комбинацию, переключили тумблеры, перенастроили систему. Всё заняло секунду. Едва ли больше. Но когда он потянулся к тумблерам, его левая рука чуть ощутимо дрогнула. Хельвед прижал её к боку — так, будто под рёбрами засела острая боль, которую он пытался скрыть.

Давление перестало расти.

Оно замерло. Застыло, как сломавшаяся стрелка часов, как споткнувшееся на бегу время. Гул стих — не сразу, а постепенно, будто капсула выдыхала, будто сама смерть неохотно задержала дыхание.

Фредерик зашевелился у монитора, его пальцы судорожно забегали по клавиатуре.

— Давление стабилизировалось, — произнёс он буднично, как о само собой разумеющемся.

Тагет шагнул к пульту и проверил показатели сам. Я увидела скрытое нетерпение в его жестах, когда он касался рычагов. Пальцы замерли на секунду, проверили, перепроверили, надавили на аварийный сброс.

Ничего. Неисправности не было.

Он не понимал, что происходит. Не мог понять. Потому что не догадывался, что Хельвед находился здесь. И не узнает никогда.

Я перевела взгляд на Хельведа. Он стоял всё так же неподвижно. Маска скрывала лицо, но я чувствовала — он смотрит сквозь меня. Без объяснений. Без единого слова.

Капсула окончательно встала. Включился аварийный режим.

— Барокамера завершила цикл, — объявил Тагет, и в его ровном голосе прорезалась холодная сталь. — Отключайте.

Ремни разжались с резким металлическим щелчком и уползли обратно в свои гнёзда, словно змеи, насытившиеся добычей. Чьи-то руки подхватили меня — не Хельведа, чужие, безликие, в резиновых перчатках. Меня вытащили из кресла и поставили на бетон. Ноги не держали — они стали ватными, чужими. Я бы мгновенно рухнула, если бы санитары не удерживали меня под мышки.

Я глухо зашлась кашлем. На губах выступила алая пена — горячая, пузырящаяся, живая. Кровь толчками потекла из носа и ушей, капая на белый пол багровыми пятнами, похожими на уродливые цветы. Капилляры не выдержали резкого перепада. Но лёгкие… лёгкие остались целы.

— Жива, — пробормотал кто-то. Голос казался далёким, точно звучал из другой жизни, которая мне больше не принадлежала.

Тагет суетливо стоял у пульта, перепроверяя приборы снова и снова. Пальцы бегали по клавишам и экранам, но я видела: он в тупике. Он не мог найти сбой, потому что системной неисправности не существовало.

— Всё в порядке, — отрезал он наконец, маскируя замешательство. — Механизм работает корректно.

Он не знал истинной причины. И никогда не узнает.

Я с трудом повернула голову туда, где только что стоял Хельвед.

Пусто.

У стены никого не было — словно он мне просто привиделся. Словно он являлся лишь тенью, галлюцинацией, плодом моего перегруженного страхом сознания.

Я смотрела на пустую стену, и в голове неотступно крутилось: он спас меня. Рискнул всем — и спас. Не подошёл. Не произнес ни слова. Даже не посмотрел в глаза напрямую — только сквозь мутное бронестекло, только из непроглядной тени.

Почему?

Он не появлялся так долго. Я была уверена, что он исчез навсегда, растворился в бесконечных коридорах этого ада, превратившись в очередного призрака. А он пришёл. Спас. И снова канул во тьму.

Я перевела взгляд на дверной проём, куда унесли Тобиаса, на тёмные пятна на полу. Его кровь смешалась с моей, и я уже не могла различить, где чья.

Один спас мне жизнь. Другой становился для неё единственным смыслом.

Я не знала, что с этим делать. Знала лишь одно: они оба прочно въелись в меня — под кожу, в кости, в каждую клетку. И я панически боялась потерять любого из них.

Но один из них, кажется, уже потерян — навсегда, безвозвратно, в той форме, в которой я его знала. А другой… другой никогда не будет принадлежать мне. Потому что я даже не знала, кто он на самом деле.

Глава 33

Лазарет пах спиртом и запекшейся кровью. Этот запах въедался в лёгкие, оседал на языке горькой, липкой плёнкой, сурово напоминая: здесь нет места надежде.

Я сидела на стуле, придвинутом вплотную к койке Тобиаса. Металлические ножки впились в кафельный пол, и от этого прикосновения по позвоночнику пробегал ледяной импульс — будто сама мебель помнила всех, кто корчился здесь до меня, и не ждала ничего хорошего.

Он дышал тяжело. Хрипло. С каждым вдохом из уголка его губ вырывался влажный, булькающий звук — словно воздух с трудом пробивался сквозь слой крови, которая ещё не успела свернуться. Его грудь, плотно перетянутая бинтами, медленно поднималась и опускалась, и я следила за этим движением, как за тонкой нитью, готовой вот-вот оборваться.

Фрида закончила перевязку. Её руки двигались с безжалостной, отточенной экономией жестов — ни одного лишнего движения, ни капли человеческого сочувствия.

— Будет жить, — сухо бросила она, сделав пометку в планшете. — Но ближайшую неделю — никакой активности и никаких нагрузок.

Я кивнула. Говорить я не могла: в горле застрял тугой комок, который не получалось ни проглотить, ни выплюнуть.

Фрида ушла. Белый халат мелькнул в дверном проёме и бесшумно растворился в полумраке коридора.

Я смотрела на его лицо. Бледное, почти прозрачное, с глубокими синими тенями под закрытыми глазами — такими темными, будто кто-то с силой вдавил их пальцами.

Я осторожно взяла его за руку.

Пальцы были холодными — не живыми, совсем не теми, что согревали меня в комнате. Но я не отпускала. Сжимала их так, будто могла передать ему частицу собственного тепла, своей жизни и того упрямства, которое пока не давало мне окончательно сломаться.

— Ты обещал, — тихо прошептала я. — Ты сказал, что справишься.

Тобиас не ответил. Его грудь продолжала вздыматься — тяжело, хрипло, с мучительным надрывом. Я цеплялась за этот рваный ритм, как за единственный маяк в беспросветном тумане. Он жив. И пока этого достаточно.

Я просидела так, наверное, час. Может, больше. Время в лазарете текло совсем иначе — вязко, тягуче, словно засохшая на полу кровь, которую не смыть никакой дезинфекцией. Я смотрела на его заострившиеся черты и вспоминала, как он подвинул свою кровать к моей. Как протянул то яблоко и посмотрел на меня так, будто я… будто я была единственным человеком во всём мире, имевшим значение.

«Ты красивая. Вся. Каждая твоя часть».

Я думала о том, насколько родным он успел мне стать. Не так, как Бети. Совсем по-другому. Бети была мне сестрой. А Тобиас… Тобиас оказался тем единственным, кто пришёл, когда прийти было некому.

А теперь он лежал передо мной в крови, и я не знала, хватит ли у него сил выкарабкаться.

Его пальцы едва заметно дрогнули.

Я замерла, перестала дышать. Слабое, еле ощутимое пожатие отозвалось в моей ладони — будто он пытался напомнить, что он всё ещё здесь, что он ещё не ушёл на ту сторону. Я подняла голову.

Тобиас приоткрыл глаза. Мутные, невидящие, затянутые той самой пеленой, которая появляется у людей, только что вернувшихся с самого края. Но живые. В них всё ещё теплился свет — слабый, неровный, затухающий, но живой.

Его губы беззвучно шевельнулись. Я склонилась ниже, почти касаясь щекой его губ, чтобы разобрать шепот.

— Не смей плакать, — прошептал он. Каждое слово давалось ему с невероятной болью, будто он соскребал их со дна разорванных лёгких. — Я в порядке.

Я и не плакала. Слёзы выгорели дотла ещё там, на арене.

Я крепче сжала его холодную ладонь.

Тобиас закрыл глаза и снова провалился в небытие — мгновенно, точно камень, ухнувший в омут. Его дыхание осталось прежним — тяжелым и хриплым, но теперь в нём больше не слышалось обречённости. Теперь это было просто дыхание живого человека.

Я сидела, сжимая его руку, и чувствовала, как глубоко внутри меня поднимается тёмная, горячая волна. Не злость. И не отчаяние. Что-то совсем иное — опаляющее, невыносимое. Оно закипало в груди, сжимало горло спазмом, пульсировало в висках тяжелыми ударами.

Они сделали это с ним. Сделали так же, как с Бети. Как с Лиамом. Как со мной. И я не позволю им забрать ещё и его.

— Я вытащу тебя, — прошептала я в темноту палаты. — Обещаю.

Он не слышал. Но мне это было уже не важно. Потому что я знала: данное обещание отныне стало частью меня. Такой же неотъемлемой, как глубокие шрамы на теле. Как холодные клинки в руках. Как память о тех, кого уже не вернуть.

Я буду сидеть здесь до тех пор, пока он не откроет глаза. А потом… потом я сделаю всё, чтобы этот ад сгорел дотла.

Мы выберемся отсюда. Вместе. Или из этого места не выберется больше никто.

***

Фредерик появился в дверях через час.

Я не слышала его шагов. Не слышала, как он подошёл. Лишь длинная тень упала на порог, заставив меня поднять голову. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и молча смотрел на меня.

Он прекрасно знал, куда меня поволокли из барокамеры. Знал, что оттуда возвращаются далеко не все. Вернее — почти никто.

— Тебя вызывают, — произнёс он. Голос звучал ровно и безлико, но в нём невольно проскальзывало то, чего я не замечала за ним раньше. Сожаление? Или глухая усталость от собственной роли в этом механизме? — Вершители.

Я не стала спрашивать «зачем».

— Это долго? — мой голос прозвучал суховато и чужеродно.

— Не знаю, — Фредерик отвёл взгляд. — Сказали — проверка.

Я вглядывалась в его лицо, а в голове набатом бледнело одно слово: проверка. Проверка чего? Моей выносливости? Моей лояльности? Прочности свежих швов? Они просто хотели удостовериться, что их новая игрушка не сломалась окончательно.

Я снова перевела взгляд на Тобиаса и бережно поправила край его одеяла.

Развернулась и вышла вслед за Фредериком.

Он шёл впереди. Белый халат на спине натянулся идеально прямо, словно стрела. Он не оборачивался — то ли боялся встретить в моих глазах то, что потом станет преследовать его в ночных кошмарах, то ли просто привык. Привык бездушно вести людей на убой и стереть их лица из памяти еще до того, как остынут тела.

Коридоры утопали в тишине. Только гулкие шаги да резкое эхо, метавшееся между стерильными стенами, как запертая птица. Лампы горели слишком ярко — слепили, вырывали из-под ног рваные тени, превращая всё вокруг в мёртвую декорацию.

С каждым шагом воздух становился ощутимо тяжелее. Горячий запах дезинфекции смешивался со знакомым въедливым коктейлем: железо, въевшийся пот и застарелый человеческий страх. То, чем всегда пахло перед очередным судилищем.

Я шла и думала о Тобиасе. О том, как он лежит беспомощный на койке под капельницей и даже не догадывается, куда меня уводят. О том, что случится, если я отсюда уже не вернусь.

Фредерик замер перед массивной металлической дверью и приложил палец к сканеру. Система отозвалась сочным щелчком, и створка медленно отъехала в сторону, выпуская наружу сырой, леденящий воздух — точно из свежеотрытого склепа.

— Заходи, — тихо бросил он.

Я шагнула через порог.

Дверь за моей спиной немедленно заломилась. Тяжёлый звук сработавшего замка отдал болезненным импульсом прямо в позвоночник.

Пути назад больше не было.

***

Комната встретила меня тишиной.

Не той, что приносит покой, — нет. Это была глухая, тяжелая тишина глубоководья: когда вокруг непроглядная тьма, толща воды давит на барабанные перепонки, а ты понятия не имеешь, что именно таится в этой черноте и когда оно набросится. Тишина затаившегося хищника, который уже выбрал добычу и теперь просто ждёт, пока жертва перестанет метаться.

Меня привели сюда явно не для разговоров.

И не туда, где стены сияли стерильной белизной, а в воздухе пахло озоном и чужой кровью. Здесь всё выглядело иначе — грубее, примитивнее и оттого страшнее своей бытовой простотой.

Комнатушка оказалась совсем маленькой — метров пять на пять, не больше. Стены — голый бетон без единого окна или вентиляционной отдушины, без малейшего намёка на то, что за ними существует свежий воздух и настоящая жизнь. Лишь серая шершавая поверхность, готовая коснуться плеч, стоит подойти чуть ближе к краю. Пол — промерзший кафель, на котором мои следы растворялись так же быстро, как и остатки надежды. В глубине комнаты стеллаж с какими-то инструментами. И единственная дверь — металлическая, тяжелая, испещрённая едва заметными царапинами. Кто-то отчаянно пытался её вскрыть до меня.

В самом центре возвышалось нечто, заставившее моё сердце пропустить удар.

Чёрный столб.

Массивный, почти под самый потолок, с тусклой шершавой поверхностью, которая не отражала скудный свет, а жадно поглощала его. Наверху, на тонком металлическом кронштейне, крепилась видеокамера. Маленький красный огонёк пульсировал точно в такт моему пульсу — раз-два-три, раз-два-три. Будто прибор скрупулезно подсчитывал оставшиеся удары. Точно единственный глаз чудовища, следящего из тьмы не моргая.

Я не отрываясь смотрела на эту красную точку, а в голове неотступно крутилось: они видят меня. Они прямо сейчас стоят там, за бетонной толщей, перед экранами мониторов, вглядываются в моё лицо, фиксируют дрожь в пальцах. И просто ждут.

Голос Короля пролился из скрытых динамиков — негромкий, ровный, почти скучающий. Он разносился ото всюду и одновременно из ниоткуда:

— Вы успешно прошли пять кругов, — отчеканил он. — Выжили там, где остальные гибли. Это делает вас исключительно ценным образцом.

Пауза. Тягучая тишина, в которой продолжал ритмично пульсировать единственный красный огонёк.

— Однако мы выявили одну существенную проблему, — продолжил он. — Вы слишком привязываетесь к другим. Это мешает. Делает вас уязвимой. И сегодня мы это исправим.

Я судорожно сжала кулаки. Ногти до крови впились в ладони. Острая, вспыхнувшая боль отозвалась во всём теле — единственное доказательство того, что я всё ещё существую.

— Что вы задумали? — спросила я. Голос прозвучал твердо, без единой предательской дрожи.

— Устроить финальную проверку, — отозвался Король. — Сейчас в комнату войдут четверо ваших товарищей. У них будет четкое задание — сломать вас. Способ — абсолютно любой. Ваша задача — выжить. Выход из этой комнаты только один.

Динамик щелкнул и окончательно затих.

Тяжёлая дверь с глухим гулом отворилась.

***

Ни одного окна, ни единой щели, чтобы впустить хотя бы намек на свет из коридора. Только дверь — тяжёлая, металлическая, с массивными заклёпками, больше похожая на створку банковского сейфа. За ней остался мир, который я окончательно перестала понимать.

Я физически ощущала, как оглушительный пульс ударяет в висках, завязывается узлом в горле, отдаётся в кончиках пальцев. Воздух в тесной комнате казался плотным, вязким, с тошнотворным кисловатым запахом чужого пота и машинного масла.

Затем вошли они.

Первый — Берсерк. Огромный, с массивной бычьей шеей и густой рыжей щетиной. Я своими глазами видела, как он на тренировках голыми руками крошит кирпичи. Его предплечья были толщиной с мою талию.

Второй — Ворон. Мелкий, вертлявый, с сальными чёрными патлами и острым хищным носом. Он вечно суетился возле стеллажей с инструментами, что-то непрерывно чинил, подкручивал и выискивал.

Третий — Хёгг. Их бессменный главарь. Холодные, обесцвеченные голубые глаза, тонкие, бескровные губы, всегда предельно собран. Его панически боялись даже надзиратели.

Четвёртый — Йотун. Здоровенный, как шкаф, молчаливый, с руками-кувалдами. Он никогда ни с кем не разговаривал. Только смотрел — тяжело, маслянисто, нагло раздевая взглядом.

Они быстро взяли меня в кольцо.

Берсерк встал справа. Хёгг — слева. Йотун навис прямо за спиной. Ворон юркнул к стене с инструментами и уже с шелестом копался в ящике.

Хёгг улыбнулся. Тонкие губы растянулись в довольной, змеиной усмешке. Он был по-своему красив этой хищной, отталкивающей красотой, и именно от неё становилось стократ страшнее.

— Ничего личного, — произнёс он. Голос звучал мягко, почти ласково. — Мы лишь выполняем приказ.

— И что вам за это пообещали? — спросила я. Губы намертво пересохли, шершавый язык прилипал к нёбу.

— Свободу.

Я чуть не расхохоталась ему в лицо. Выход на свободу отсюда был ровно один — вперёд ногами.

Берсерк сделал шаг вперед.

Я даже не успела среагировать. Его огромные грабли мёртвой хваткой обхватили мою голову сзади, пальцы толщиной с сардельки с жестокой силой вдавились в щёки. Вдавились так, что мягкие ткани изнутри намотались на острые края коренных зубов. Я услышала и почувствовала, как под языком что-то с треском лопнуло. Рот мгновенно наполнился густой, горячей слюной с отчетливым металлическим привкусом.

Кровь.

Я попыталась закричать, но из горла вырвался лишь жалкий, задушенный хрип.

— Бери скотч, — коротко бросил Хёгг Ворону.

Тот мгновенно подошёл, держа в руках тяжелый рулон серой липкой ленты — армированной, с прочной нитяной сеткой, какой обычно крепят тяжелые грузы к поддонам.

Липкий слой с силой налепили на лицо. За ним последовал второй полосой. Третий. Лента наматывалась вокруг всей головы. Ресницы с корнем выдирались, когда клейкая основа намертво цеплялась за веки.

Туго натянутый скотч с болью продавливал глазные яблоки глубоко в орбиты. Перед глазами поплыли слепящие белые круги. Я судорожно попыталась вдохнуть носом, но втягивала лишь ворсинки клея и липкий пластик.

— Открывай рот, — велел Хёгг. — Шире.

Я изо всех сил сжала челюсти.

Берсерк с новой силой надавил на щёки, размыкая зубы. Перед глазами всё потемнело от адской вспышки боли — своими же коренными зубами я продавила ткани щёк почти насквозь.

Хёгг неторопливо расстегнул ширинку.

От него пахло дешёвым мылом. И едким соленым потом.

Он грубо сгреб мои волосы на затылке и с силой потянул голову вниз.

***

Он с силой загнал член мне в рот.

Я впервые видела мужское достоинство так близко. И ожидала, наверное, чего-то интимного — того, о чём смущённо шептались девчонки в школе или что мельком показывали в порно на телефонах: упругого, горячего, страстного.

Реальность оказалась куском полумягкой, тепловатой плоти с тошнотворным запахом пота и несвежей мочи. Головка сходу упёрлась в нёбо, и я ощутила мерзкий, кислый вкус немытой кожи.

— Двигайся, сука.

Парень сгреб меня за волосы и рывком дёрнул голову вниз. Член пропихнулся глубже, впечатавшись прямо в глотку.

Меня вырвало.

Едкая желчь обожгла пищевод, хлынула в ротовую полость, смешиваясь с его запахом. Но он даже не подумал отступить — наоборот, вошёл ещё глубже, полностью перекрывая доступ воздуха.

— Глубокая глотка, детка. Дыши через нос.