Часовня без стен

Архивариус N

Часовня без стен

Глава 1. Встреча

Юноша нашел его там, где никто и не думал искать. Не на вершине горы, озаренной солнцем, а в старой часовне, что стояла на отшибе, у края каменоломни. Не храм, а скорее, убежище от ветра – четыре стены под протекающей крышей, давно позабытые паломниками и священниками.

Юноша вошел, сбив с ног полуистлевшую дверь. Пыль, взметнувшаяся в узких лучах сквозь щели в ставнях, закружилась в воздухе, словно встревоженная его вторжением. В углу, на простой деревянной скамье, сидел мужчина. Он не был стар в привычном смысле. Его возраст угадывался не по морщинам, а по некой завершенности позы, по спокойствию, с которым он наблюдал за пляской пылинок, будто видел в этом великое таинство. Он чинил что-то в руках – старый, тщательно разобранный фонарь.

– Я ищу мудреца, – голос юноши прозвучал громче, чем он хотел, сорвавшись на высокую ноту отчаяния и вызова.

Мужчина не вздрогнул. Он медленно опустил на колени деталь фонаря – кусочек помутневшего стекла – и поднял глаза. Взгляд его был не пронзительным, а принимающим, как поверхность глубокого озера.

– Здесь нет мудрецов, – сказал он тихо. Голос был низким, без усилий заполнившим тишину часовни. – Есть только места, где тишина говорит громче. Это одно из них. Садись. Ты мешаешь свету.

Юноша огляделся, смутившись. Мешать свету? Он осторожно, чтобы не поднять новое облако пыли, присел на другую скамью, спиной к холодному каменному стопу, где когда-то стоял алтарь.

– Мне сказали, что здесь живет человек, который знает ответы, – начал он снова, стараясь говорить тверже.

– А на что был похож тот, кто тебе это сказал? – спросил мужчина, снова взяв в руки стекло и протирая его краем рукава. – Был ли он счастлив? Спокоен? Или же в глазах его горел тот же огонь, что и в твоих сейчас – огонь, который не греет, а жжет изнутри?

Юноша замер. Он вспомнил старика-пастуха на тропе: сгорбленного, с потрескавшимися губами, но с улыбкой, казавшейся неотъемлемой частью его лица, как морщины от солнца. «Спускайся к старой каменоломне, – сказал пастух. – Там один живет. С глазами, как у спокойной воды. Может, он тебе и не ответит, но вопрос твой после него звучать по-другому будет».

– Он… был умиротворен, – выдавил наконец юноша.

– Значит, он нашел свой ответ. Или перестал искать его снаружи. – Мужчина повертел отполированное стекло, поймав им лучик света. Пятно заиграло на стене, оживив полустертую фреску с изображением рыбы. – А ты что ищешь? Конкретную вещь? Или звук, который утихомирит шум в твоей голове?

Юноша почувствовал, как привычная, изъеденная мысль, тысячу раз прокрученная в его уме, рванулась наружу, как вода из прорванной плотины.

– Я потерял смысл, – выпалил он, и слова прозвучали как приговор. – Все, что я делаю, – бег по кругу. Учусь, работаю, общаюсь, сплю. Зачем? Чтобы завтра сделать то же самое? Чтобы накопить на дом, который станет клеткой? Чтобы оставить после себя след, который ветер сотрет за пару лет? Все кажется пустой формальностью, игрой, правила которой я не выбирал. В чем смысл этой игры? В чем смысл вообще?

Он замолчал, тяжело дыша, ожидая удара – насмешки, глубокомысленной цитаты, утешительной лжи.

Мужчина молчал. Он аккуратно вставил чистое стекло обратно в фонарь, закрепил его. Потом достал из складок плаща огниво и несколько раз чиркнул. Искры упали на фитиль, и внутри фонаря затеплился крошечный, но удивительно устойчивый огонек. Он поставил фонарь между ними на каменный пол. Свет очертил круг, за границами которого сгустились тени.

– Видишь этот фонарь? – спросил мужчина. – Он старый, потрескавшийся. Стекло мутное, даже чистое. Он не может осветить всю эту часовню. Да ему это и не нужно.

– При чем тут… – начал юноша раздраженно.

– Он может осветить только этот маленький круг, – продолжал мужчина, не обращая внимания на его тон. – Но внутри этого круга все видно совершенно ясно: и пыль на полу, и трещину в камне, и твои руки, которые сейчас сжаты в кулаки. Он не отвечает на вопрос «как осветить весь мир». Он просто делает то, для чего создан: светит там, где стоит. Он и есть ответ. А не его объяснение.

Юноша смотрел на дрожащее пламя. Его пыл сменился недоумением и досадой. Он пришел за мудростью, а ему показывают фонарь.

– Это… и есть твой ответ на мой вопрос о смысле жизни? – в голосе его зазвенела горечь.

– Нет, – просто сказал мужчина. – Это ответ на другой вопрос. На тот, который ты задашь, когда устанешь от своего.

Он поднял фонарь и протянул его через круг света юноше.

– Бери. Дорога обратно будет темной.

– Я… я приду снова? – спросил юноша, машинально принимая теплый металл.

– Ты придешь, когда поймешь, что вопрос «в чем смысл?» – это только дверь. А ты стоишь на пороге и стучишь в косяк, потому что боишься переступить его и увидеть, что находится в комнате. – Мужчина снова отвернулся, разбирая другой старый механизм, уже со стопки за своей скамьей. Разговор был окончен. Тишина, которую он прервал своим приходом, снова сомкнулась, но теперь она была иной – наполненной не пустотой, а присутствием.

Юноша вышел из часовни. Над каменоломней уже сгущались сумерки. Он зажег фонарь. Колеблющийся свет упал на неровную тропу под ногами, на острые камни, на упрямый побег полыни, пробивавшийся между плит. Он не осветил всю дорогу до дома. Только три шага вперед.

И пока он шел, шаг за шагом, в его уме, вопреки ожиданиям, звучал не вопрос о смысле. Звучали слова Мужчины: «Почему этот вопрос жжет именно тебя?»

Это и было началом.

Интерлюдия. Три шага света

Дорога заняла больше двух часов. Фонарь освещал лишь островок мира в океане тьмы. Юноша (он еще чувствовал себя юношей, мальчишкой с огромной, не по размеру, проблемой) сначала злился. На себя, на пастуха, на того безымянного в часовне. Он ждал откровения, а получил… что? Загадку? Уловку? Эту жалкую железную банку с огнем внутри.

Но по мере того как ноги начинали ныть, а ум, устав от бешеной круговерти одних и тех же мыслей, начал сбавлять ход, он стал замечать странное. В этом маленьком круге света все было реально. Каждый камешек, каждая былинка. Он видел фактуру, тени, детали. За пределами круга мир перестал существовать как проблема, как абстрактная концепция «жизни, лишенной смысла». Он был просто темнотой и возможностью. И его единственной задачей было ставить следующий шаг в свет.

Он вдруг с острой ясностью вспомнил, как в детстве боялся темноты в своей комнате. Тогда отец дал ему не фонарь, а колокольчик. «Если станет страшно, позвони», – сказал он. И сам страх отступил не тогда, когда он звонил, а в тот момент, когда он мог это сделать. Возможность действия победила ужас небытия.

«Возможность действия…» – подумал он, уже видя огни своего городка внизу.

Он вошел в свою маленькую комнату, поставил фонарь на стол и сел перед ним. Огонек все так же ровно горел, отбрасывая его огромную, танцующую на стене тень. Он выключил электричество. Комната погрузилась во мрак, и снова остался только этот круг.

– В чем смысл? – шепотом повторил он свой вопрос в тишину.

И впервые за много месяцев вопрос прозвучал не как крик отчаяния, а как тихое, искреннее удивление. Он смотрел на пламя и думал не о смысле всей жизни, а о смысле вот этого конкретного вечера, этой дороги, этой тишины. И о том, почему вопрос Мужчины – «почему он жжет именно тебя?» – отзывался теперь внутри глубже, чем его собственный.

Он лег спать, не гася фонарь. Его свет был слабым, но он отсекал тьму, делая ее не враждебной пустотой, а просто фоном. И сон пришел быстро, без привычных метаний.

А на столе фонарь светил. Просто потому, что мог. И в этом уже был какой-то ответ, который он пока не мог облечь в слова.

Глава 2. Я и Маска

Юноша вернулся через неделю. Он шел днем, поэтому фонарь нес выключенным, как трофей или пропуск. Дверь часовни была прилажена на место. Он толкнул ее, и она открылась с тихим скрипом.

Мужчина был там. На этот раз он сидел у самого окна, где падал луч солнца, и что-то вырезал из темного дерева. В воздухе пахло смолой и старой пылью. Он не обернулся, но кивнул, будто ждал.

– Я думал о твоем вопросе, – сразу начал юноша, останавливаясь посередине комнаты. Он чувствовал себя немного менее потерянным, но еще более сбитым с толку. – «Почему этот вопрос жжет именно меня?» Потому что я чувствую, что живу не своей жизнью. Я играю роли. На работе – исполнительный сотрудник. С друзьями – весельчак. С родителями – заботливый сын. Но где же я? Кто я, когда остаюсь один, и все эти маски висят на стуле, как костюмы после спектакля?

Мужчина дорезал последнюю стружку, сдул ее с заготовки и наконец повернулся. В руках у него была деревянная маска. Не сложная, не ритуальная, а простая, почти детская – с двумя отверстиями для глаз и мягкой кривой, напоминающей улыбку, но без радости. Пустая улыбка формы.

– И что ты находишь, когда остаешься один? – спросил Мужчина, поворачивая маску в лучах света.

– Пустоту, – честно выдохнул юноша. – Тишину. И страх этой тишины. Поэтому я включаю музыку, листаю ленту, делаю что угодно, лишь бы не встречаться с… с этим никем.

– Интересно, – сказал Мужчина. – Ты говоришь: «Я играю роли». А кто этот «я», который играет? Дирижер? Или тоже актер, играющий роль «себя» для самого себя?

Он протянул маску юноше. Тот взял ее. Дерево было теплым, гладким, живым под пальцами.

– Маска – не враг, – тихо сказал Мужчина. – Враг – это забвение. Забвение того, что она надела. Ребенок, надевающий маску льва, не становится львом. Но он может рычать с такой искренней яростью, потому что помнит, что он ребенок. Он играет. Взрослый, надевающий маску начальника, часто забывает, что он ее надел. Он начинает верить, что он и есть его должность, его статус, его авторитет. Он срастается с ней. И тогда, сняв ее, он видит не лицо, а кровавую рану на том месте, где маска приросла к коже.

Юноша смотрел на пустые глазницы в дереве. Они смотрели на него.

– Как не срастись? Как помнить?

– Спроси по-другому. Не «как не срастись с маской», а «как познать то, что под ней». Потому что то, что под ней, – не пустота. Ты просто никогда не смотрел туда с настоящим вниманием. Ты боялся.

– Что я там увижу?

– Не «что». Не предмет. Увидишь процесс. Увидишь тишину, которая не мертва, а полна. Увидишь наблюдателя, который смотрит на твои мысли, твои чувства, твои роли. Того, кто осознает все это. Не имя, не профессию, не историю. Просто… присутствие.

Мужчина взял со стола еще один кусок дерева и начал медленно, без определенной цели, водить по нему ножом.

– Попробуй сейчас. Закрой глаза.

Юноша, смущенно оглядевшись, повиновался.

– Теперь вспомни себя на работе. Вспомни свою позу, свои слова, свое настроение. Увидь это со стороны, как сцену из кино.

Юноша вспомнил. Себя за столом, сгорбленного над отчетом, с легкой улыбкой-гримасой для начальника, проходящего мимо.

– Хорошо. А теперь спроси: кто наблюдал за этой сценой? Кто помнит это сейчас? Не «я-сотрудник». Другой.

Юноша молчал, вглядываясь внутрь. Была картинка. И было… было что-то, что эту картинку видело. Что-то, что было здесь и сейчас, в темноте за закрытыми глазами, и при этом помнило тот свет офиса.

– Это… странное чувство, – пробормотал он.

– Это и есть ты. Не маска, а тот, кто ее меняет. Тот, кто может надеть маску страдальца и спросить о смысле жизни. И тот, кто может снять ее и просто сидеть в тишине старой часовни. Оба – твои проявления. Но ни одно – не ты целиком.

Юноша открыл глаза. Мир казался чуть четче, будто пыль на лучах солнца танцевала осмысленней.

– Но как жить с этим? В мире требуют быть кем-то определенным! Идентифицироваться!

– Мир требует масок, – поправил Мужчина. – Это правила его игры. Ты можешь играть. Даже мастерски. Но внутренне – помнить. Всегда оставлять крошечный зазор между тем, кто действует, и тем, кто наблюдает. Как танцор, который полностью отдается движению, но краем сознания слышит музыку и чувствует пространство сцены.

Он снова протянул руку. Юноша отдал ему маску. Мужчина подошел к стене, где между камнями была трещина, и вставил маску туда. Она закрепилась, смотря теперь вглубь часовни, на свое отражение в пыльном стекле другого окна.

– Оставь ее здесь. Как напоминание. Когда будешь в своей жизни, в своих ролях, вспоминай иногда: твоя маска висит тут. А ты – там, где есть ты. Ты свободен не быть тем, кем ты кажешься.

Юноша смотрел на маску в стене. Она была уже не страшной, а просто предметом. Освобождающей реликвией.

– А если я забуду?

– Ты будешь забывать. Снова и снова. Это нормально. Потом ты почувствуешь стеснение, боль, фальшь – это маска приросла. Тогда вспомни про зазор. Сделай внутренний шаг назад. Спроси: «А кто сейчас это переживает?» И зазора будет достаточно, чтобы снова дышать.

Юноша кивнул. У него не было больше слов. Он смотрел на маску, на свет, на стружки на полу. Он чувствовал не ответ, а направление. И ощущал внутри тихое, робкое присутствие – того, кто задавал вопросы, того, кто слушал, и того, кто просто был.

– Спасибо, – сказал он наконец.

– Не мне, – улыбнулся Мужчина впервые, и это была не маска улыбки, а легкая складка у глаз, ожившая от искреннего света внутри. – Тому, кто начал смотреть.

Юноша вышел, не дожидаясь темноты. Он шел, и мир вокруг был тем же: дорога, камни, небо. Но внутри что-то сместилось. Он ловил себя на том, как в голове прокручивается разговор с коллегой, и вдруг – этот крошечный зазор. «А кто сейчас это обдумывает?» И мысль теряла свою власть, становилась просто картинкой.

Он не был свободен. Но он прикоснулся к возможности свободы. И это было больше, чем все ответы, которые он надеялся получить.

Интерлюдия. Зазор

На следующий день на работе он попробовал. На планерке начальник разносил всех, и привычная волна гнева и унижения начала подниматься в его груди. Он почувствовал, как сжимаются кулаки под столом, как маска «обиженного сотрудника» прилипает к его лицу.

И тогда он вспомнил. Маску в стене. Зазор.

Он сделал внутреннее усилие, словно отступил на шаг в глубину собственного сознания. Не переставая слушать, он спросил себя: «Кто сейчас чувствует этот гнев?»

И случилось чудо. Гнев не исчез. Но он перестал быть «им самим». Он стал чем-то, что происходило «в нем», как погода происходит в небе. Он наблюдал за грозовым фронтом обиды, но сам был не фронтом, а… пространством, в котором этот фронт двигался.

Он не стал улыбаться начальнику. Не стал спорить. Он просто кивал, делая заметки, и чувствовал это странное, двойное существование: человек на совещании и тихое, безмолвное присутствие внутри, которое все это видело.

После собрания коллега, бледный от злости, схватил его за рукав: «Ну как ты это терпишь? Как можно так унижаться?»

Юноша посмотрел на него и вдруг понял, что видит не коллегу, а человека, полностью отождествленного со своей маской «оскорбленного достоинства». Маска кричала, плакала, требовала справедливости. А под ней был просто испуганный человек.

– Он не унижает меня, – спокойно сказал Юноша, и его собственный голос прозвучал для него нового. – Он играет свою роль. А я решил не играть с ним в эту игру сегодня.

Коллега отшатнулся, будто увидел призрака.

Вечером, дома, Юноша сел перед зеркалом. Он смотрел на свое отражение – знакомые черты, усталые глаза. Раньше он видел здесь проблему, персонажа трагедии под названием «бессмысленная жизнь». Сейчас он видел лицо. Просто лицо. Маску из плоти и крови, за которой стояло что-то неуловимое.

Он улыбнулся своему отражению. Не потому, что было весело. А чтобы посмотреть, как двигаются мышцы, как меняется выражение. Он играл. И тот, кто наблюдал за этой игрой, был спокоен.

Он взял листок и написал: «Я – не то, что со мной происходит. Я – то, что это видит».

Это было не окончательное знание. Это был инструмент. Первый настоящий инструмент, который он получил в этой странной мастерской у каменоломни.

И он с нетерпением ждал следующей встречи. Не за ответами. А за тем, чтобы узнать, какие еще инструменты прячутся в тишине между словами Мужчины.

Глава 3. Время-Тиран

Юноша пришел раньше обычного, почти на рассвете. В часовне было холодно и сыро. Мужчина, завернутый в грубый плащ, разводил маленький костерок в выложенном камнями очаге, который Юноша раньше не замечал. Дым тонкой струйкой уходил в дыру в крыше.

– Мне страшно, – сказал Юноша без предисловий, присаживаясь на корточки у огня и протягивая к теплу закоченевшие руки.

– Холодно? – спросил Мужчина, не глядя на него.

– Не от погоды. От времени. Оно давит. Каждое утро я просыпаюсь – и уже слышу тиканье. «Ты должен успеть», «твои годы уходят», «смотри, другие уже добились, а ты…». Я заглядываю в будущее и вижу там только список дел, обязательств, целей, которые нужно достичь. А когда оглядываюсь назад… там лишь руины упущенных возможностей и горькое «что, если?». Я не живу. Я бегу по эскалатору, который едет вниз. Даже когда я здесь, с тобой, часть меня уже в будущем – думает, что я скажу дальше, как применю это, когда вернусь. А часть – в прошлом, сожалеет, что не задал тот или иной вопрос в прошлый раз. Как вырваться из этой ловушки?

Мужчина подбросил в огонь сухую веточку. Она затрещала, выпустив сноп искр.

– Время – не эскалатор, – произнес он задумчиво. – Оно больше похоже на эту реку за скалой. Ты стоишь на берегу и видишь: вот там, вверху по течению – прошлое. Оно уже утекло. Его вода не та, что касается твоих ног сейчас. А впереди, внизу по течению – будущее. Его еще нет. Ты видишь лишь русло, но не воду. – Он помолчал, давая словам осесть. – А где настоящее?

Юноша посмотрел на свои ноги, на камни под ними.

– Сейчас. Здесь.

– Да. Но ты не стоишь в реке. Ты стоишь «на мысли» о реке. Ты смотришь на воду, текущую мимо, и думаешь: «Вот она, моя жизнь, утекает». И от этого страдаешь. Но страдание – не от утекания воды. А от того, что ты забыл ощутить ее температуру. Забыл почувствовать, как камешек врезается тебе в ступню. Забыл увидеть, как солнце играет на ряби. Ты так занят идеей реки, что разучился быть в ней.

Он взял с земли плоский камень и протянул Юноше.

– Вот твоя проблема. Будущее – это один конец камня. Прошлое – другой. Ты пытаешься схватить его за оба конца одновременно. И он выскальзывает. А настоящее – это не конец. Это сама середина камня. Точка равновесия, где его можно удержать.

Юноша взял камень. Он был тяжелым, холодным, реальным.

– Но как удержать настоящее? Оно такое мимолетное! Только обратил на него внимание – оно уже стало прошлым.

– Ты путаешь настоящее с мгновением, – покачал головой Мужчина. – Мгновение – это вспышка. Настоящее – это пространство, в котором возникают и исчезают мгновения. Это не точка на линии. Это сама линия, осознаваемая целиком. Это вечное «сейчас», в котором разворачивается вся твоя жизнь: и память о вчера, и план на завтра. Но чтобы это ощутить, нужно сместить фокус с «содержания» времени на само «ощущение» бытия.

Он встал и подошел к окну. Небо на востоке начинало сереть.

– Попробуй. Закрой глаза. Отпусти мысль о вчера. Отпусти мысль о завтра. Просто слушай.

Юноша закрыл глаза. Сначала в голову полезли мысли: «Что я должен слушать? Получается ли у меня? Скоро ли рассвет?». Он заметил их, эти вертлявых обезьянок, и мягко, как советовали в прошлый раз, отступил на шаг назад, в позицию наблюдателя. Мысли продолжили свою возню, но уже где-то на периферии.

И тогда он начал слышать. Треск огня. Далекий крик птицы. Свой собственный вдох и выдох. Шум крови в ушах. Он почувствовал холод камня под собой, тепло огня на лице. Вес своего тела. Ничего не оценивая, просто отмечая: вот это есть. И это. И это.

– Теперь, – тихий голос Мужчины врезался в эту палитру ощущений, – спроси себя: кто все это слышит? Кто все это чувствует? Не «Юноша, который пришел за советом». А просто… сознание, которое воспринимает.

Юноша попытался. Он искал того самого «наблюдателя». И в какой-то момент произошло едва уловимое смещение. Мысли и ощущения не исчезли. Но он перестал быть ими поглощенным. Он был подобен небу, в котором плывут облака мыслей и пролетают птицы-ощущения. Небо не бежит за облаками. Оно просто есть. Оно – пространство для всего.

Он открыл глаза. Мир не изменился. Но «качество» его присутствия в мире изменилось. Все было на своем месте, но больше не давило. Даже чувство страха перед временем было теперь просто еще одним облаком на его внутреннем небе – заметным, но не всепоглощающим.

– Я… я чувствовал что-то подобное, – прошептал он. – Но тогда это было случайностью. А сейчас… это как навык.

– Это не навык, который ты применяешь, – поправил Мужчина, возвращаясь к огню. – Это естественное состояние, которое ты вспоминаешь, когда перестаешь отождествляться с потоком. Время перестает быть тираном, когда ты перестаешь быть его рабом, бегущим вдоль берега. Ты заходишь в реку. И понимаешь: да, вода течет. Но ты – не вода. Ты – тот, кто стоит в потоке. Ты можешь плыть по течению к своим целям, но ты не «есть» это течение. Ты можешь оглядываться на пройденный путь, но ты не «есть» эти воспоминания.

Юноша смотрел на пламя. Оно горело сейчас. Каждое мгновение оно было новым, живым, совершенным в своей текучести.

– А как быть с целями? С планами? Их же нужно строить в будущем!

– Строй. Но строй их «сейчас». Действуй «сейчас». Будущее – это не место, куда ты придешь. Это призрак, который материализуется только через твои действия в настоящем. Составь план – и забудь о нем. Погрузись в действие, которое ведет к нему. Пойми: смысл не в достижении цели в будущем. Смысл – в той полноте, с которой ты живешь путь к ней в настоящем. Достигнешь ты ее или нет – вторично. Главное – не проспать путешествие в погоне за пунктом назначения, которого не существует.

Рассвет разлился по небу золотом и багрянцем. Луч ударил прямо в лицо Юноше.

– Смотри, – сказал Мужчина. – Солнце встает. Это происходит сейчас. Ты можешь думать: «Какая красота! Жаль, что это скоро кончится, и наступит обычный день». А можешь просто быть этим светом на своем лице. Быть холодом утра. Быть тишиной перед пробуждением мира. В этом – вся вечность.

Юноша сидел, чувствуя тепло солнца, смешивающееся с теплом огня. Внутри него было тихо. Тиканье часов в его голове смолкло. Осталось только биение сердца – ровное, неспешное, существующее только в этом ударе, и в следующем, и в следующем.

Он понял, что не нашел способа «управлять временем». Он нашел нечто более важное – способ не быть его заложником.

Интерлюдия. Утро без будущего

Тот день был другим.

Обычно его утро было автоматом: звонок будильника – раздражение – мысль «опять на работу» – быстрые сборы – бег на автобус. Все во имя будущего: чтобы не опоздать, чтобы успеть, чтобы потом, потом…

В это утро он проснулся до будильника. И вместо того чтобы хвататься за телефон или прокручивать в голове список дел, он просто лежал. Чувствовал тепло одеяла, прохладу воздуха у лица, предрассветный полумрак за окном. Он слушал тишину. И наблюдал, как в этой тишине, одна за другой, начинают всплывать мысли. Не гоняя их прочь, он просто отмечал: «А, мысль о работе». «А, мысль о вчерашнем разговоре». Они теряли свою власть, становясь просто событиями в пространстве его осознания.

За завтраком он ел тост. Не залипая в экране, а чувствуя хруст, вкус масла, тепло чая. Это заняло те же пять минут, что и всегда. Но это было прожито, а не проскочено.

На автобусной остановке он не смотрел каждые десять секунд на часы. Он смотрел на иней на ветках дерева, на причудливые узоры. Когда приехал автобус, он сел и просто смотрел в окно. Город проплывал мимо, не как знакомая декорация к его спешке, а как живой, изменчивый организм.

На работе, когда начальник снова начал сыпать поручениями со сроками «вчера», Юноша не ощутил привычного спазма тревоги в желудке. Он взял блокнот, записал. И почувствовал странное: сроки были в будущем, но действие по их выполнению можно было начать только сейчас. Сейчас – открыть файл. Сейчас – написать первый абзац. Будущее не исчезло, но перестало быть дамокловым мечом. Оно стало просто направлением.

В обеденный перерыв коллега, вечно измотанный, спросил: «Ты что, такой спокойный? Таблетки какие-то новые пьешь?»

Юноша задумался и честно ответил:

– Я просто пытаюсь не убегать из того момента, в котором нахожусь.

Коллега покрутил у виска и ушел.

Вечером, прогуливаясь по пути домой, Юноша увидел старую женщину, кормящую голубей. Она делала это с такой сосредоточенной нежностью, будто это было самым важным делом в мире. В ее движении не было прошлого (сожалений) и будущего (ожиданий). Было только настоящее: рука, бросающая крошки, птицы, клюющие, зимний воздух.