Год и вся жизнь

Она взяла букет, вдохнула аромат. На секунду её лицо стало беззащитным, почти детским.

– Спасибо, Витторио. Это очень… мило.

– Я не милый, – буркнул я. – Я просто подумал, что на свадьбу нужны цветы.

– Конечно, – она усмехнулась. – Практичный подход.

Мы вышли из отеля. Лео открыл дверь машины, и, когда Алессия садилась, я заметил, как он одобрительно поднял бровь. Ему понравилось.

– Лео, это моя… – я запнулся. – Алессия.

– Мы знакомы, – сказал Лео. – Я работал на её отца двадцать лет. Здравствуйте, синьорина.

– Здравствуйте, Лео, – она кивнула. – Отец о вас хорошо отзывался.

– Ваш отец был добр ко мне.

Дипломатичный ответ. Лео никогда не говорил лишнего.

В машине она сидела рядом со мной, на заднем сиденье. Букет держала на коленях. От неё пахло теми духами, и я старался дышать реже, чтобы не опьянеть.

– Вы волнуетесь? – спросила она вдруг.

– Нет. А ты?

– Немного, – призналась она. – Странно всё это. Выходить замуж за человека, которого почти не знаешь.

– Ты меня знаешь достаточно. Ты знаешь, что я работал на твоего отца. Что я не убийца, по крайней мере не в прямом смысле. Что я… – я запнулся. – Что я буду тебя защищать.

– А я? Что вы знаете обо мне?

– Что ты художница. Что ты умнее, чем кажешься. Что ты ненавидишь этот мир, но согласилась в него войти ради ответственности. Что ты любишь белые розы. И что у тебя красивая улыбка, когда ты забываешь быть железной леди.

Она повернулась ко мне. Взгляд долгий, изучающий.

– Вы наблюдательный, Витторио.

– Я просто смотрю. И слушаю.

– Это редкость. Люди обычно только говорят.

Мы замолчали. Машина петляла по узким улочкам старого города. Я смотрел в окно, но видел только её отражение в стекле.

Муниципалитет Палермо – огромное серое здание с колоннами и лепниной. Перед ним вечно толпятся туристы, но сегодня мы прошли через отдельный вход, где нас ждал Риччи.

Адвокат был в строгом чёрном костюме, с бабочкой – перестарался, но ему шло. Он нервно теребил папку с документами.

– Витторио, Алессия, – закивал он. – Проходите. Всё готово. Зал номер три, сейчас подойдёт чиновница.

Мы вошли. Зал был небольшим, но светлым – высокие окна, белые стены, длинный стол, покрытый зелёным сукном. На стене – герб Италии. В углу – искусственные цветы в горшках. Казённо, официально, но почему-то торжественно.

Чиновница оказалась женщиной лет пятидесяти, с добрым лицом и строгим пучком на затылке. Она оглядела нас с улыбкой.

– Молодожёны? – спросила она. – Поздравляю. Прошу ваши паспорта.

Мы отдали. Она проверила, кивнула.

– Свидетели?

– Мы, – Риччи и Лео шагнули вперёд.

– Хорошо. Тогда начнём.

Она зачитала стандартные фразы. Я смотрел на Алессию. Она стояла рядом, прямая, как струна. В руках всё ещё держала букет. Белые розы дрожали чуть-чуть – от её волнения или от ветра из открытого окна?

– Согласны ли вы, Витторио Манчини, взять в жёны Алессию Моретти?

– Согласен.

– Согласны ли вы, Алессия Моретти, взять в мужья Витторио Манчини?

– Согласна.

Её голос не дрогнул. Твёрдый, как сталь. Но когда она повернулась ко мне, чтобы обменяться кольцами (Риччи предусмотрительно купил их в ювелирном – два простых золотых ободка), я заметил, что её пальцы чуть подрагивают.

Кольцо на её пальце село идеально. Как будто я знал размер.

– Объявляю вас мужем и женой, – сказала чиновница. – Можете поцеловать невесту.

Мы замерли.

Целоваться? Мы не договаривались. В моём плане этого не было.

Алессия посмотрела на меня. В её глазах мелькнула паника – короткая, почти неуловимая. Потом решимость. Она шагнула ближе и чуть приподняла подбородок.

Я наклонился.

Поцелуй был лёгким – просто касание губ. Её губы пахли мятой и были мягкими, тёплыми. Секунда – и мы отстранились.

– Поздравляю, – чиновница захлопнула папку. – Можете забрать свидетельство завтра.

Риччи заулыбался. Лео остался невозмутим. А я смотрел на Алессию, на её чуть смущённое лицо, на лёгкий румянец, проступивший на щеках.

– Ну вот, – сказала она тихо. – Мы женаты.

– Да, – ответил я. – Женаты.

Мы вышли из муниципалитета под яркое солнце. На ступеньках нас встретили несколько туристов, которые приняли нас за настоящую пару и захлопали. Алессия смущённо улыбнулась им.

– Сфотографироваться? – предложил Риччи. – На память.

Мы встали рядом. Лео щёлкнул на телефон. Потом Риччи сфотографировал нас вдвоём. Я стоял, положив руку ей на талию – легонько, едва касаясь. Она не отстранилась.

– Что теперь? – спросила она.

– Теперь – обед, – сказал я. – Если ты не против. Я заказал столик в одном месте. Неофициально. Просто поесть.

Она посмотрела на меня. Долгий взгляд.

– Хорошо. Я не против.

Мы сели в машину. Лео повёз нас в ресторан.

– Куда мы едем? – спросила она.

– В одно место за городом. Там готовят лучшую пасту в Сицилии. И никто не будет мешать.

– Вы всё продумали?

– Я старался.

Она улыбнулась – той самой тёплой улыбкой, которую я уже видел однажды.

– Знаете, Витторио, – сказала она. – Кажется, из вас получится неплохой фиктивный муж.

– А из тебя – неплохая фиктивная жена.

Мы ехали дальше. А за окнами проносился Палермо – город, который свёл нас вместе. И который, может быть, однажды станет нашим общим домом.

Но об этом я пока не думал. Я просто смотрел на неё и чувствовал, как внутри разгорается что-то тёплое. То, чему я не мог дать названия.

И, кажется, не хотел.

Ресторан назывался «La Casa del Pescatore» – Дом рыбака. Он стоял на скале, в получасе езды от Палермо, прямо над морем. Белое двухэтажное здание с террасой, увитой виноградом, и видом на бескрайнюю синеву, которая на горизонте сливалась с небом.

Лео высадил нас у входа и уехал парковаться. Я открыл дверь перед Алессией, и она вышла, прижимая к себе букет – белые розы она так и не выпустила из рук.

– Красиво, – сказала она, оглядываясь. Ветер с моря трепал её волосы, и она убирала их рукой, чуть щурясь от солнца. – Я не знала, что здесь есть такие места.

– Здесь много таких мест, – ответил я. – Ты просто не искала.

– Я не хотела искать, – она посмотрела на меня. – В Палермо я всегда чувствовала себя в клетке.

– А сейчас?

Она задумалась. Потом улыбнулась – той самой редкой улыбкой.

– Сейчас… немного по-другому.

Мы вошли внутрь.

Хозяин ресторана, пожилой сицилиец с роскошными седыми усами и животом, выдававшим любовь к собственной кухне, встретил нас как старых друзей. Энцо часто сюда приезжал, и я бывал с ним. Но сегодня я заказал столик на своё имя.

– Синьор Манчини! – расплылся он в улыбке. – Рад видеть. А это, наверное, ваша…?

– Моя жена, – сказал я. И впервые эти слова прозвучали не как формальность. – Алессия.

Хозяин всплеснул руками:

– Синьора! Поздравляю! Самый лучший столик – на террасе, с видом на море. Прошу вас.

Мы прошли на террасу. Там действительно было идеально – белые скатерти, живые цветы в вазочках, лёгкий ветер, приносящий запах соли и водорослей. Внизу, под обрывом, бились волны. Чайки кричали где-то далеко.

Алессия села, положив букет на соседний стул. Я сел напротив.

Официант принёс меню и бутылку прохладного белого вина – «я позволил себе выбрать, синьор Манчини, надеюсь, угодил». Я кивнул. Вино было местное, из виноградников на склонах Этны.

– Выпьешь? – спросил я, разливая.

– Немного, – она взяла бокал. – За что пьём?

– За нас, – сказал я. – За новый год нашей жизни.

– За год, – поправила она, но чокнулась.

Вино было лёгким, чуть терпким, с послевкусием цитрусов. Она сделала глоток, прикрыла глаза.

– Хорошее, – сказала она.

– Расскажи мне о своей выставке, – попросил я. – О том, что ты делаешь.

Она удивлённо подняла бровь.

– Правда интересно?

– Правда.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом начала говорить.

Оказалось, она пишет абстракции – большие полотна, масло, иногда акрил. Её стиль – слои краски, которые она накладывает так, что они создают глубину, почти трёхмерное пространство. Она называет это «визуальной тишиной» – картины, которые заставляют остановиться и просто смотреть.

– В Лондоне есть галерея, – рассказывала она, и глаза её горели. – Небольшая, но известная в узких кругах. Хозяин увидел мои работы два года назад и предложил контракт. Теперь у меня будет первая персональная выставка.

– О чём она?

– О памяти. О том, что мы помним и что забываем. О наслоениях времени. Я использовала старые фотографии – из семейных альбомов, из архивов – и переносила их текстуру на холст. Получается… не знаю, как объяснить. Это нужно видеть.

– Я бы хотел увидеть.

Она посмотрела на меня внимательно.

– Серьёзно?

– Да. Если ты пригласишь.

– Я… – она запнулась. – Посмотрим. Может быть.

Официант принёс закуски – морепродукты, маринованные кальмары, креветки в чесночном соусе, тонкие ломтики рыбы с лимоном. Алессия смотрела на это великолепие с сомнением.

– Я вегетарианка, – напомнила она.

– Я помню. Для тебя отдельно заказал.

Официант поставил перед ней тарелку с пастой – домашняя траффителле с соусом из печёных томатов, базилика и миндаля.

– Это местное блюдо, – объяснил я. – Без мяса. Попробуй.

Она попробовала. Закрыла глаза.

– Боже, – выдохнула она. – Это невероятно.

Я улыбнулся. Почему-то от того, что ей понравилось, стало тепло внутри.

Мы ели и говорили. Обо всём и ни о чём. Она рассказывала о Лондоне – о дождях, о мастерской на востоке города, о соседях-художниках, о коте, который приходит к ней на подоконник и требует еду. Я рассказывал о Сицилии – о море, о горах, о людях, о том, как пахнет жасмин по ночам.

– Ты любишь этот остров, – сказала она вдруг.

– Да.

– А я ненавидела. Но сейчас, слушая тебя… кажется, я начинаю тебя понимать. Ну, то есть понимаю, за что ты его любишь.

– Остров не виноват, – сказал я. – Виноваты люди. И обстоятельства.

– Ты прав. – Она отложила вилку. – Знаешь, я ведь никогда не видела его таким. Отцом. Он всегда был занят, всегда где-то там, но только не дома. А когда приезжал ко мне в Лондон, мы сидели в ресторанах, говорили о пустяках. Но никогда о главном.

– Он боялся, – сказал я. – Боялся, что если расскажет правду, ты отвернёшься. А он этого не пережил бы.

– Я и так отвернулась.

– Но ты приехала на похороны.

– Потому что он умер, – в её голосе дрогнула горечь. – Потому что умер, так и не сказав самого главного.

– Он сказал. В письме.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом кивнула.

– Да. В письме сказал. Но поздно.

Мы замолчали. Волны бились внизу. Чайки кричали. Время текло медленно, как сироп.

После обеда мы заказали кофе. Она пила эспрессо с крошечным кусочком лимона – так, как пьют на Сицилии. Я смотрел на её руки – тонкие пальцы, никаких колец, кроме нового обручального. Ногти короткие, без лака. Руки художницы – с въевшейся под ногти краской, которую невозможно отмыть до конца.

– Ты смотришь на мои руки, – заметила она.

– Извини.

– Ничего. Я привыкла. Люди всегда смотрят на руки, когда узнают, что я художница.

– Не поэтому.

– А почему?

– Просто смотрю. Ты красивая. И руки у тебя красивые.

Она улыбнулась – мягко, почти застенчиво.

– Ты не похож на человека, который говорит комплименты.

– Я не говорю обычно. Ты особенный случай.

– Почему?

– Потому что ты моя жена, – сказал я. – Даже если фиктивная.

Она посмотрела в сторону моря. Помолчала.

– Витторио, – сказала она тихо. – Спасибо тебе. За сегодня. За этот день. Я не ожидала… не ожидала, что будет так.

– Как?

– Хорошо. Спокойно. Как будто мы… как будто мы не чужие.

– Мы не чужие, Алессия, – ответил я. – Мы просто не знаем друг друга. Но это можно исправить.

– У нас есть год.

– Да. Год.

Мы допили кофе. Я посмотрел на часы.

– Тебе пора.

Она тоже посмотрела. Кивнула.

– Да. Самолёт в семь. Нужно ещё забрать вещи из отеля.

– Я отвезу тебя.

– Не надо. Лео отвезёт. А тебе… тебе не нужно ехать в аэропорт. Мы уже попрощались.

– Я провожу тебя до машины.

Мы встали. Она взяла букет – розы чуть привяли, но всё ещё пахли. Я расплатился, поблагодарил хозяина.

На стоянке нас ждал Лео. Он открыл заднюю дверь, но Алессия не спешила садиться. Повернулась ко мне.

– Витторио, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты знал. Я не жалею о своём решении и о сегодняшнем дне.

– Я тоже не жалею.

– Ты прилетишь в Лондон? Через неделю?

– Если ты позовёшь.

– Я зову. Прилетай.

Она шагнула ближе. На секунду мне показалось, что она хочет поцеловать меня – по-настоящему, не как в муниципалитете. Но она просто коснулась моей руки.

– Береги себя, Витторио.

– Ты тоже. Пиши мне.

– Буду.

Она села в машину. Лео закрыл дверь, обошёл капот, сел за руль. Двигатель заурчал.

Я стоял и смотрел, как машина отъезжает. Как Алессия оборачивается и машет рукой через стекло. Как её лицо становится маленьким, потом исчезает за поворотом.

Я остался один.

Ветер с моря трепал волосы, задувал под пиджак. Я достал сигарету, закурил. Смотрел на горизонт, где синева сливалась с синевой.

– Чёрт, – сказал я вслух. – Чёрт, чёрт, чёрт.

Потому что я понял вдруг одну простую вещь.

Я не хотел, чтобы она уезжала.

Я сел в свою машину – Лео оставил мне вторую, сам повёл ту, в которой уехала Алессия. Завёл двигатель и поехал назад в Палермо.

Дорога вилась вдоль моря. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в золото и розовый. Красиво. Очень красиво. Но я смотрел на дорогу и думал о ней.

О том, как она смеялась, когда я рассказывал историю о том, как Энцо однажды упал с лодки в порту. О том, как она слушала, склонив голову набок. О том, как её глаза загорались, когда она говорила о живописи.

О том, какая она на самом деле – не железная леди, не холодная дочь мафиози, а просто женщина. Которая боится. Которая хочет быть счастливой. Которая ищет своё место в мире.

И о том, что я, кажется, начинаю влюбляться.

– Идиот, – сказал я себе. – Кретин. Она уедет через год. Ты знал это с самого начала.

Но сердцу не прикажешь. Оно стучало и стучало, и в этом стуке слышалось её имя.

Я вернулся на виллу, когда уже стемнело. Прошёл в дом, бросил пиджак на стул в холле. Поднялся в свою комнату.

На кровати лежало что-то. Маленькая коробочка.

Я подошёл. Открыл.

Внутри была записка и маленькая картина – масло, абстракция, но в ней угадывалось море, скалы, закат.

Записка гласила:

«Витторио,

Я купила это на блошином рынке в Лондоне год назад. Не спрашивай почему – просто понравилось. Теперь мне кажется, что это о Сицилии. Оставлю тебе. Чтобы ты помнил: у нас есть год.

Твоя жена. Фиктивная. Пока.

Алессия.

P.S. Я всё-таки напишу тебе в самолёте. Жди.»

Я перечитал три раза. Потом сел на кровать и рассмеялся. Громко, в голос, как сумасшедший.

– Фиктивная, – повторил я. – Пока.

Я посмотрел на картину. Потом на телефон. Потом на море за окном.

И улыбнулся.

Сообщение пришло, когда я уже лежал в постели.

«Взлетаем. Сицилия сверху красивая. Особенно на закате. Жаль, что я это поняла только сейчас. Спасибо за день. А.»

Я написал в ответ:

«Спасибо тебе. Хорошего перелета. Как сядешь – напиши. В.»

Через минуту – смайлик. Просто жёлтая улыбка.

Вероятно, такая же глупая, как на моем лице.

Глава 4. Лондонское одиночество

– Ты можешь молчать на трёх языках. Это впечатляет. И бесит. Особенно когда я знаю, что ты всё про меня понял, но ждёшь, когда я сама признаюсь.

Алессия

Самолёт оторвался от земли, и я прижалась лбом к холодному иллюминатору.

Сицилия уползала вниз – зелёная, золотая, в рыжих пятнах гор и синей кайме моря. Я смотрела, как она становится маленькой, как тает в облаках, и пыталась понять, что я чувствую.

Облегчение? Да. Определённо облегчение. Я улетала оттуда, где каждый угол дышал отцом, где прошлое лезло в глаза, где какой-то мужчина с тёмными глазами и странной привычкой смотреть слишком пристально заставил меня… заставил что?

Улыбаться? Расслабиться? Забыть на несколько часов, кто я и зачем приехала?

Я закрыла глаза и откинулась в кресле. Бизнес-класс – единственное, что я позволяла себе из денег отца. Он оплачивал мои счета все эти годы, и я ненавидела себя за то, что принимала эти деньги. Но гордость гордостью, а выживать надо. Лондон дорогой.

Стюардесса принесла шампанское. Я взяла бокал, сделала глоток. Пузырьки защипали язык.

В голове крутились картинки прошедшего дня.

Белые розы. Когда он сказал, что не знал про мои любимые цветы, я ему почти поверила. Почти. Слишком идеальное совпадение. Слишком красивый жест для человека, который, по его словам, «не милый». Может, Лео подсказал? Или Риччи? Неважно. Важно, что я стояла в холле отеля с этим букетом и чувствовала себя… глупо. Растроганной. Почти счастливой.

А потом был муниципалитет. Серые стены, казённая речь, и его рука, когда он надевал кольцо на мой палец. Пальцы у него тёплые, чуть шершавые. Рука, которая держала оружие. Рука, которая, возможно, убивала.

Я должна была помнить об этом. Но когда он поцеловал меня – легко, едва касаясь, как будто боялся спугнуть – я забыла. На секунду. На долю секунды я просто чувствовала тепло его губ и мягкость момента.

Идиотка.

Я сделала ещё глоток. Шампанское не помогало.

Потом был ресторан над морем. Он заказал для меня пасту без мяса. Он слушал про мои картины. Он смотрел на мои руки и говорил, что они красивые. Кто он вообще такой, этот Витторио Манчини? Холодный расчётливый менеджер мафиозной империи или… кто?

Я вспомнила, как он рассказывал про отца. Про то, как Энцо боялся мне всё рассказать. В его голосе была… нежность? К отцу? Ко мне?

– Прекрати, – сказала я себе шёпотом. – Прекрати искать в нём человека. Он часть того мира. Того мира, который ты поклялась уничтожить.

Да. Уничтожить.

Я сжала бокал так, что костяшки побелели.

Это была моя цель. Единственная причина, по которой я согласилась на этот дурацкий брак. Не потому, что он стоял под дождём и говорил про рабочих и их семьи. Не потому, что я испугалась войны. А потому, что этот брак давал мне доступ. Доступ к документам, к счетам, к структуре империи. К тому, что нужно, чтобы развалить её изнутри.

Я не просто хотела денег. Я хотела справедливости. За мать, которая покончила с собой, не выдержав правды о муже. За деда, которого убили. За всех, кто пострадал от бизнеса Энцо Моретти.

И Витторио – всего лишь инструмент. Пешка. Средство.

Так почему же, чёрт возьми, мне не по себе?

Самолёт летел над облаками. Я достала телефон – ещё можно было пользоваться, пока не дали команду отключить. Написала ему, что мы взлетаем.

До Лондона лететь три часа. Три часа, чтобы собрать себя по кусочкам.

***

Лондон встретил дождём.

Я люблю этот город за то, что он не притворяется. Он мокрый, серый, холодный, и ему всё равно, нравится тебе это или нет. Он просто есть. Честный.

Я взяла такси до дома. Ехать долго – от Хитроу до восточного Лондона почти час. Смотрела в окно на знакомые улицы, на красные автобусы, на людей с зонтами. Здесь я была в безопасности. Здесь я была собой. Не дочкой мафиози, не фиктивной женой, не наследницей империи зла. Просто Алессией, художницей, которая живёт одна и рисует свои странные картины.

Дом.

Мой дом – это переделанное викторианское здание бывшей фабрики на окраине Хакни. Здесь живут художники, музыканты, всякие творческие личности с нестабильным доходом и большими амбициями. В парадном пахнет кошками и марихуаной, лифт вечно сломан, а сосед сверху играет на ударных в час ночи.

Я люблю это место.

Третий этаж. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком. Я толкнула дверь и вошла.

Тишина.

Моя квартира-студия встречает меня запахом масляной краски, скипидара и затхлости – я не была здесь почти неделю. Огромное пространство с высокими потолками, залитое серым лондонским светом из окон во всю стену. Холсты на мольбертах, холсты на полу, холсты, прислонённые к стенам. Банки с кистями, тюбики с краской, палитры с засохшими остатками. Беспорядок, который я называю творческим.

Я бросила сумку у двери, сняла пальто – то самое чёрное, в котором была на похоронах. Повесила на крючок и прохожу вглубь.

На подоконнике сидел кот.

Рыжий, тощий, с облезлым ухом и наглыми зелёными глазами. Местный бродяга, которого я подкармливаю уже полгода. Он приходит и уходит, когда хочет, не признавая никаких обязательств. Мы квиты.

– Привет, Берт, – сказала я.

Кот лениво зевнул, показывая острые клыки. Мол, где была, хозяйка? Есть принесла?

Я подошла к холодильнику. Открыла его, но там оказалось пусто, если не считать засохшего лимона и бутылки воды. Надо было заехать в магазин. Ладно, завтра.

Насыпала коту корм в миску – всегда держу запас на такие случаи. Берт спрыгнул с подоконника и деловито зачавкал, забыв о моём существовании.

Я села на пол посреди студии и обняла колени. Тишина. Только дождь стучит по стеклу и кот жуёт.

Вспомнила, как мы сидели на террасе, и он смотрел на мои руки. Как говорил про мои любимые розы – совпадение. Как поцеловал меня в муниципалитете – легко, почти невесомо. Как улыбнулся, когда я сказала, что из него выйдет неплохой фиктивный муж.

– Не думай о нём, – проговорила я вслух.

Кот поднял голову, и словно осуждающе посмотрел в мою сторону.

– Ты вообще молчи. Ты даже мышей не ловишь.

Берт вернулся к еде. Я встала и подошла к окну. Лондон внизу мокрый, серый, бесконечный. Тысячи огней, тысячи жизней. И я одна из них.

В кармане джинсов – кольцо. Я сняла его ещё в самолёте, не могла терпеть чужой металл на пальце. Достала его и ещё раз оглядела. Простой золотой ободок, ничего особенного. Внутри гравировка? Я не посмотрела.

Поднесла к свету. Да, есть. Крошечные буквы: «VM ♥ AM». Витторио Манчини любит Алессию Моретти.

Смешно. Или трогательно? Не знаю.

Я примерила кольцо обратно. Оно сидит идеально, как будто создано для меня. Как будто он знал мой размер. Риччи узнавал? Или просто повезло?

Неважно. Я оставлю его. На год. Потом сниму и выброшу. Или продам. Золото ведь с каждым годом только дорожает.

Я направилась в ванную – маленькую, тесную, с вечно ломающимся душем. Посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. Уставшее лицо, тёмные круги под глазами, следы от слёз? Нет, я ведь не плакала. Но могла бы.

– Ты справишься, – сказала я своему отражению. – Ты сильная. Ты не она.

Мать не справилась. Мать сломалась. А я – нет. Я пойду до конца.

Я стояла перед зеркалом в своей тесной ванной, смотрела на своё отражение и пыталась узнать ту девушку, которая улетала на Сицилию всего несколько дней назад.

Тогда, в самолёте, я была полна решимости. Я летела хоронить отца, которого ненавидела, и одновременно получить ключи к его империи, чтобы разрушить её до основания. Я была холодна, расчётлива, я продумала каждый шаг. Я знала, что скажу адвокату, как буду смотреть на партнёров отца, как буду держать спину на похоронах, чтобы никто не увидел моей слабости.

А теперь я стояла здесь, в Лондоне, в своей ванной, и на пальце у меня блестело золотое кольцо с гравировкой, и я не могла перестать думать о мужчине, которого поклялась использовать как инструмент.