Попала так попала

Выйдя из дома, не пошла по знакомым улицам. Свернула в лабиринт узких переулков. Мне нужен проводник, обещанный стариком. И место, где можно спрятаться на оставшиеся два дня. А то воля мёртвой хозяйки выпрет наружу в привычной обстановке. Не допущу.

Я шла быстро, почти бежала, и с каждым шагом чувствовала, как внутри ворочается выжидающая ярость. Не только моя. Теперь нас было двое. И на Совете говорить будет не только раскаявшийся палач. Говорить будет и монстр, который не хотел умирать. И я ещё не знала, чей голос окажется громче.

Переулки встретили меня запахом яблок. Здесь не было золотых вывесок и цветочных гирлянд. Пахло жизнью, которую «Живая Роса» никогда не покупала, потому что она была слишком чистой и слишком настоящей.

Я двигалась, низко опустив капюшон. Хвост обмотала вокруг талии под плащом — он всё ещё дёргался, выдавая нервную дрожь, которую я не могла унять. Каждый раз, когда он бил меня по бедру, вспоминала слова старика: «Она была гораздо жёстче, чем ты думаешь». Теперь знала это наверняка.

Дважды мне казалось, что левая рука снова начинает жить своей жизнью. Первый раз — когда проходила мимо уличного торговца, жарившего на решётке тонкие ломтики чего-то, пахнущего мясом. Пальцы сами потянулись к кошельку. Второй — когда увидела девочку лет десяти, сидевшую у стены с пустыми, выжженными глазами. Рука дёрнулась, будто хотела закрыть ей лицо. Или ударить. Я не поняла, просто прикусила губу до крови и пошла дальше.

Проводник ждал меня там, где и обещал старик — у разбитого фонтана с отбитой головой каменной русалки. Это был невысокий, жилистый мужчина с лицом, будто вырезанным из старого корня. Один глаз у него был молочно-белым, второй — чёрным, как у ворона.

— Ты опоздала на семь минут, — сказал он вместо приветствия. Голос хриплый, будто им долго не пользовались.

— Меня пытались убить внутри моего же тела. Это отнимает время.

Коротко кивнул, будто такое объяснение было для него в порядке вещей.

— Меня зовут Кха. Я проведу тебя через Нижние Слои до самого Зала Совета. Но не по парадной лестнице. По той, по которой носят «сырьё». Ты готова идти путём, которым ходят те, кого потом выжимают досуха?

Я молча показала ему флакон с «Криком». Кха посмотрел на него без страха, но с уважением, какое отдают старому, проверенному оружию.

— Значит, готова. Идём. У нас два дня и одна ночь. Если Лиадр внутри тебя проснётся по-настоящему — я тебя убью. Без разговоров. Договорились?

— Договорились, — дёрнула головой и впервые за всё время почувствовала, как внутри что-то холодно усмехнулось. Не я. Она.

Кха заметил. Его единственный зрячий глаз сузился.

— Она уже здесь, да?

— Она никогда и не уходила.

— Хорошо. Пусть слушает. Может, хоть сейчас поймёт, что мы с ней сделаем.

Он развернулся и нырнул в узкую щель между двумя покосившимися домами, где даже дневной свет казался серым. Я последовала за ним.

Спуск был долгим и отвратительным.

Мы шли через забытые коллекторы, где когда-то сливали отходы «Живой Росы» — те, что не удалось продать даже самым отчаянным. Стены были покрыты чёрной, плесенью, которая слабо поблёскивала и шевелилась, будто дышала. Иногда из боковых ответвлений доносились звуки — не крики, нет. Именно то, что остаётся после крика, когда голос уже сорван, а человек ещё жив.

На одном из поворотов Кха остановился и присел на корточки. Взор упёрся на небольшую нишу в стене. Там, в железной клетке размером с собачью, сидело то, что когда-то было человеком. Теперь это было «сырьё» в последней стадии — истощённое, с прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали синие вены. Глаза были открыты, но в них уже не было ничего разумного. Только вычищенная до дна тоска.

Кха протянул руку и осторожно коснулся прутьев.

— Это был мой брат, — сказал он ровно. — Четырнадцать лет назад. Лиадр лично подписывала заказ. Я помню её подпись.

Он поднялся. В его руке появился маленький стеклянный пузырёк с чёрной жидкостью.

— Я каждый раз, когда прохожу здесь, даю ему каплю «Последнего молчания». Чтобы не мучился. Сегодня — последний раз. Дальше мы пойдём другим путём.

Он разбил пузырёк о прутья. Запахло горьким миндалём. Тело в клетке вздрогнуло раз, другой — и обмякло. Лицо наконец-то стало спокойным.

Кха не стал прощаться. Просто погладил хвост и пошёл дальше.

Я шла за ним, и внутри меня впервые за всё время не было сопротивления. Ни судороги, ни чужого голоса. Только тяжёлая, как свинец, тишина.

Она тоже смотрела.

И, кажется, впервые — видела.

Мы вышли на поверхность глубокой ночью, в квартале, который официально назывался «Складские Террасы», а в народе — просто «Мясные ряды». Пахло кровью и страхом так густо, что даже «Крик» в моём кармане казался почти лишним.

Кха привёл меня в полуподвальное помещение без окон. Внутри горела всего одна масляная лампа. На столе лежали чистые пергаменты, чернила и — неожиданно — маленькая стопка детских рисунков. На всех была нарисована одна и та же девочка с кардамоновыми глазами и разорванным ртом.

— Моя дочь, — сказал Кха, заметив мой взгляд. — До того, как её забрали. Рисунки нашёл в камере после… после. Бери. Они тебе пригодятся больше, чем мне.

Я взяла верхний рисунок. На обратной стороне дрожащей детской рукой было написано: «Мама, не плачь, когда они будут меня есть. Я буду стараться быть сладкой».

Что-то внутри меня — не знаю уже, я или она — сломалось с тихим, почти неслышным треском. Слёзы текли.

Я села за стол, разложила перед собой дневник Лиадр, детские рисунки и чистый пергамент.

— Два дня, — тихо сказала я. — За два дня мы напишем такую речь, что Совет либо сдохнет, либо заплачет кровавыми слезами. И мы будем говорить втроём.

Кха кивнул и впервые за всё время почти улыбнулся — страшно, криво, но по-настоящему.

— Тогда начинай. У нас мало времени, а мёртвых внутри тебя, кажется, становится всё больше.

Я обмакнула перо в чернила, посмотрела на последнюю запись в дневнике Лиадр, на детский рисунок и на свои-чужие руки.

И начала писать.

От имени всех нас.

Первые слова дались с трудом, будто перо весило тонну. Я вывела заголовок: «Обвинительное заключение». Но тут же зачеркнула его. Это было слишком сухо, слишком официально. Это была не речь, а протокол.

Я отложила перо и закрыла глаза, пытаясь услышать их. Голос Лиадр — холодный, точный, привыкший отдавать приказы, но теперь надломленный ужасом собственного творения. Голос девочки с рисунка — тонкий, звенящий, ещё не понимающий всего кошмара, но уже знающий, что такое боль. И мой собственный голос — голос мести, голос чужака в этом мире, которому нечего терять.

«Начнём не с обвинения, — прошелестел в голове голос Лиадр, на удивление спокойный. — Начнём с гордости. С того, что они любят».

Я взяла новый лист.

«Почтенные члены Совета, — вывела я каллиграфическим почерком, который рука помнила сама. — Я, Лиадр, создательница Живой Росы, стою сегодня перед вами не как подсудимая, но как ваш самый успешный проект. Я — воплощение нашей общей мечты. Мечты о чистой, дистиллированной эмоции, очищенной от всего лишнего. От совести. От сострадания. От человечности».

Рука замерла. Это было сильно. Это было то, что они хотели бы услышать. Удар в самое сердце их самодовольства.

Я писала всю ночь. Кха сидел в углу, молча точил длинный, узкий нож и не спускал с меня своего единственного глаза. Он не был стражником. Он был зрителем. Иногда подливал масла в лампу или пододвигал мне кружку с горьким травяным отваром, который обжигал горло, но прояснял мысли.

Я писала о том, как Лиадр создавала первые эссенции. Как она выверяла формулы, добиваясь идеальной чистоты «продукта». Я цитировала её дневник, её восторженные записи о «новом уровне сенсорного восприятия». Я описывала это её словами, словами гениального парфюмера, который нашёл новый, невиданный ингредиент.

А потом, между строк о триумфе, я вплетала другое.

«…идеальная нота чистого страха, полученная от шестилетнего мальчика, который боялся темноты. Мы держали его в полной изоляции тридцать семь дней то увеличивая, то сдвигая пространство. Урожай превзошёл все ожидания. Эссенция Первородный Ужас стала хитом продаж в квартале Золотых Шпилей…»

«…для создания эссенции Безутешность мы использовали матерей, у которых только что отняли детей. Важно было, чтобы они видели своих младенцев в соседних клетках. Это усиливало концентрацию горя в слезах почти втрое. Вы помните, господа, какой фурор произвели конфеты Материнская Скорбь на прошлогоднем балу?..»

Левая рука больше не дёргалась. Она лежала на столе спокойно, но я чувствовала, как под кожей нарастает холод. Лиадр не боролась со мной. Она помогала. Она вспоминала. Она вытаскивала из глубин памяти самые отвратительные детали, самые точные цифры, самые циничные формулировки из своих старых отчётов. Она сама становилась оружием.

Под утро, когда чернила почти закончились, взяла рисунки дочери Кха. Я смотрела на девочку с разорванным ртом и кардамоновыми глазами, и слова полились сами тихим, детским шёпотом.

«…а потом вы говорите о качестве. О чистоте. Вы говорите, что дарите миру красоту. Но я хочу спросить вас, почтенные. Какого цвета красота? Она цвета кардамона, как глаза девочки, которая просила маму не плакать? Или она цвета синяков на её теле? Какой у неё вкус? Вкус сладкой булочки, которую ей обещали, если она будет хорошо себя вести? Или вкус крови на её губах? Вы продаёте не эмоции. Вы продаёте разорванные детские рты».

Я закончила писать, когда первый серый луч света пробился сквозь щель под дверью. Руки дрожали так, что я едва могла удержать перо. Внутри была пустота. Мы все высказались.

Кха подошёл, взял исписанные листы. Он не умел читать — я поняла это по тому, как он держал пергамент. Смотрел на ровные строчки, на кляксы, похожие на слёзы, на перечёркнутые слова, и его лицо каменело.

— Хватит? — спросила шёпотом.

— Более чем, — хрипло ответил он. — Даже если они тебя убьют после первого же абзаца, эти слова уже нельзя будет забыть.

Он аккуратно свернул листы в трубку и протянул мне.

— Отдохни. У тебя есть день. Завтра на рассвете мы выдвигаемся. Путь до Зала займёт почти сутки. И он не из приятных.

Кивнула, но знала, что не усну. Села на грубый тюфяк в углу, прислонилась спиной к сырой стене и достала медальон старика. Холодный металл приятно студил ладонь. Десять минут чистого, неотвратимого вИдения. Что они увидят? Мою боль? Боль Лиадр? Или что-то гораздо худшее? Увидят ли они то, что видела я в коллекторах? Брата Кха в клетке?

Внезапно в голове прозвучал новый голос. Не мой, не Лиадр, не детский шёпот. Он был древним, как сама земля, и усталым, как вечность. Голос старика-аптекаря.

«Ты думаешь, медальон покажет им прошлое? — пророкотал он беззвучно. — Глупая девочка. Он покажет им то, что ты чувствуешь. То, чем ты стала. Он покажет им Крик».

Я вздрогнула и крепче сжала медальон. Показать им «Крик». Не дать выпить, а заставить увидеть его суть. Заставить их самих стать флаконом, в котором смешиваются агония, ярость и отчаяние.

Да. Этого будет достаточно.

Я закрыла глаза, и впервые за долгое время внутри меня воцарился мир. Не тишина, а именно мир. Согласие. Палач, жертва и мститель наконец-то договорились. Мы были готовы. И Совет тоже будет готов. Готов к своему последнему послевкусию.

Я проснулась оттого, что кто-то тихо плакал у меня в груди.

Не снаружи — внутри. Плач был таким глубоким и безнадёжным, что казалось, будто у меня под рёбрами сидит маленькая девочка и раскачивается в темноте, обхватив колени. Я не сразу поняла, что это не дочь Кха. Это плакала сама Лиадр. Та, прежняя. Та, что когда-то верила.

Я открыла глаза. В подвале было уже светло — серый, больничный свет дня сочился сквозь щель под дверью. Кха сидел напротив, на табурете, и точил свой нож уже не в первый раз. Лезвие стало тоньше бритвы. Он посмотрел на меня так, будто слышал каждый звук внутри моего тела.

— Она начала говорить, — сказал он тихо. — Не кричать. Говорить. Это хуже. Я кивнула. Горло болело, будто всю ночь действительно кричало.

— Мы выходим через час, — продолжил Кха. — По Нижнему Тракту. Там сейчас ведут новую партию. Смешаемся. Будем выглядеть как надсмотрщики. Ты — старшая алхимичка, я — твой личный мясник. Молчи. Говорить буду я. А ты… — он кивнул на мою грудь, — разбирайся со своими жильцами.

Я встала. Тело слушалось послушно, почти ласково. Словно Лиадр решила больше не бороться открыто. Она выбрала другую тактику — шептать. И её шёпот был страшнее любой судороги. Мы вышли.

Запах «Мясных рядов» ударил в лицо, как пощёчина. Здесь уже шла утренняя разгрузка. По широкой улице, вымощенной грубым камнем, тянулась вереница закрытых повозок с решётками. Изнутри не доносилось ни звука — «сырьё» давно научили, что крик только увеличивает дозу «Успокоения».

Кха шагал уверенно, чуть сутулясь, как человек, который делает эту работу уже двадцать лет. Я шла рядом, капюшон низко надвинут, хвост плотно прижат к ноге. Каждый раз, когда мы проходили мимо очередной клетки на колёсах, я чувствовала, как внутри меня что-то сжимается и разжимается, будто сердце пыталось вывернуться наизнанку.

«Я их всех знала по именам, — прошелестел голос Лиадр где-то за левым глазом. — У каждой клетки был номер. И у каждого ребёнка — код. Я сама их придумывала. Нежность-7. Отчаяние-19. Первая любовь,-13…» Я споткнулась.

Кха мгновенно подхватил меня под локоть, будто это было обычным делом.

— Не здесь, — процедил он сквозь зубы. — Держи её на поводке.

Но Лиадр уже не останавливалась.

Она показывала мне всё.

Каждую формулу. Каждую ночь, когда стояла над колбами и слушала, как за стеной плачут. Как говорила себе, что это необходимо. Что мир хочет красоты, а красота требует жертв. Как она ненавидела себя — и продолжала. Потому что остановиться значило признать, что вся её жизнь — это просто изысканный способ каннибализма.

Мы спустились ещё ниже.

Здесь уже не было улиц. Только огромные туннели, по которым «товар» перевозили, чтобы не портить вид верхнего города. Под потолком тускло горели магические шары, выкрашенные в цвет варёного мяса. По стенам тянулись трубы, из которых иногда капало что-то густое и тёмное. Я шла, и с каждым шагом нас становилось всё больше.

Теперь отчётливо слышала троих. Лиадр — надломленную, но всё ещё гордую. Девочку — ту, с кардамоновыми глазами, которая уже не плакала, а просто смотрела. И четвёртого. Того, кого я раньше не замечала. Он не говорил. Он просто был. Тяжёлый, древний, как вся накопленная боль этого города. Я поняла, что это и есть «Крик». Не эссенция. Не напиток. Сама сущность. То, что рождается, когда кто-то наконец перестаёт врать себе.

Кха внезапно остановился и прижал меня к стене. Мимо прошла колонна охранников в форме «Живой Росы» — белые с золотом мундиры, на груди вышита пятиугольная булка. Они вели новую партию. Двадцать три ребёнка. Я сосчитала. Все в одинаковых серых рубашках. Все босиком. Самой старшей было лет двенадцать. Самому младшему — не больше пяти. Девочка в конце колонны подняла голову. У неё были глаза кардамонного цвета.

Что-то внутри меня взорвалось беззвучно.

Я не поняла, кто из нас троих это сделал — но моя рука сама собой поднялась и коснулась медальона под плащом. Металл стал горячим. Кха перехватил мою кисть железной хваткой.

— Не сейчас, — выдохнул он мне в ухо. — Если ты разобьёшь его здесь, мы умрём вместе с ними. А они всё равно ничего не увидят. Держись. Девочка прошла мимо. Она посмотрела мне прямо в лицо. И улыбнулась. Маленькой, дрожащей, совершенно невозможной здесь улыбкой.