Incoscienti giovani

— Sì, grazie, Carlo. Due mezzi paccheri all’amatriciana. И принеси еще немного воды, пожалуйста. Ammazza che caldo oggi. Жарко сегодня.

Официант кивнул и скрылся в полумраке заведения.

Мия сделала маленький глоток прохладного вина. Она чувствовала, как в присутствии Дэнни ее Ретикулярная Активирующая Система покорно переключается в режим отдыха. Если рядом с Лауро ее мозг требовал мгновенного анализа и готовности к динамике, то здесь, в этом янтарном свете, парасимпатическая нервная система брала управление на себя. Пульс замедлялся. Мышцы лица расслаблялись.

— Над чем ты сегодня работал? — спросила она, наблюдая за его руками. Руки реставратора — это особый инструмент. Длинные, сильные, но лишенные грубости пальцы с аккуратно остриженными ногтями.

Дэнни отломил кусочек фокаччи. В его глазах появился тот самый глубокий, сфокусированный свет, который бывает у людей, говорящих о своем призвании.

— Письма кардинала семнадцатого века. Бумага долгое время хранилась в подвале с неправильным уровнем влажности. Поражена грибком, пересушена, крошится от одного неосторожного прикосновения.

— И что ты делаешь в таких случаях? — Мия чуть подалась вперед. Ее Внутренний Сценарист обожал метафоры.

— Большинство людей думают, что реставрация — это исправление ошибок прошлого, — Дэнни говорил негромко, его голос идеально вплетался в гул улицы. — Но это не так. Если бумага деформирована, ты не можешь просто взять и распрямить ее силой. Она порвется. Утратит свою суть. Первое, что я делаю — я помещаю ее в специальную увлажнительную камеру. Я даю ей время напитаться влагой, расслабиться. Я позволяю ей вспомнить свое первоначальное, естественное состояние.

Мия слушала, и ее психологический бэкграунд мгновенно начал переводить его слова. «Это же терапия, — подумала она. — Абсолютно точная, нейробиологическая метафора работы с психикой».

— Только когда волокна становятся мягкими, — продолжал Дэнни, — я беру тончайший японский скальпель и кисть. Я очень медленно, миллиметр за миллиметром, снимаю слой плесени. Просто очищаю его от грязи, укрепляю разрывы особой бумагой и возвращаю документу его достоинство. Я даю ему возможность читаться ясно.

Официант принес две тарелки с дымящейся пастой, щедро посыпанной пекорино. Аромат томатов, гуанчиале и черного перца заполнил пространство между ними.

Мия смотрела на Дэнни, и внутри нее разливалось невероятное, теплое чувство.

Теория Психосинтеза Ассаджиоли описывает архетип Опекуна как ту часть нашей души, которая отвечает за безусловное принятие. Опекун не требует от тебя быть великим Режиссером. Ему не нужны твои сценарные повороты и сложные концепции. Опекун говорит: «Твои страницы помяты, и на них есть плесень. Но я не собираюсь тебя рвать. Я помещу тебя в безопасную среду, успокою твои раны и бережно очищу их, чтобы ты снова смогла быть собой».

— Ты лечишь время, Дэнни, — тихо сказала Мия, накручивая пасту на вилку. — Это потрясающий труд.

— Я просто возвращаю вещам их целостность, — он пожал плечами, словно не видел в своей работе ничего выдающегося. — Но знаешь, о чем я сегодня думал, глядя на этот манускрипт?

— О чем?

Дэнни отложил вилку и посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был мягким, но в нем читалась невероятная проницательность.

— Я думал о тебе. О твоем методе. Ты говоришь людям: «Смените жанр. Напишите новый сценарий». Это гениально, Мия. Ты даешь им силу действовать. Но иногда… иногда людям нужно, чтобы кто-то просто посидел с ними в их старом, помятом сценарии. Без попытки немедленно вытащить их на съемочную площадку и заставить играть героя.

Мия замерла. Это было сказано без малейшей тени критики. В его словах была только глубокая, исцеляющая забота.

— Ты всегда держишь спину идеально прямо, — продолжил Дэнни, и его голос стал еще тише, почти интимным. — Твой внутренний Режиссер всегда на посту. Даже сейчас, сидя здесь, в этой расслабленной остерии, ты сканируешь кадр. Ты анализируешь освещение, мои слова, свои реакции.

Он протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Контакт кожа к коже. Его пальцы были сухими, теплыми и невероятно надежными.

— Тебе не нужно быть Автором каждую секунду своей жизни, Мия. Рядом со мной ты можешь побыть просто манускриптом. Ты можешь расслабиться. Я не позволю тебе порваться.

Слова Дэнни ударили точно в цель, минуя все ее интеллектуальные защиты. Блуждающий нерв, получив сигнал абсолютного принятия, запустил выброс окситоцина. В горле Мии внезапно встал горячий ком.

Это было то самое чувство, которое современный человек, живущий в ритме постоянного выживания и социальной маскировки, испытывает крайне редко. Чувство, что тебе не нужно ничего доказывать. Не нужно держать фасад.

Она физически позволила своим плечам опуститься. Жесткая структура Режиссера, которая помогала ей справляться с хаосом мира и энергией Лауро, сейчас была не нужна. Мия чуть наклонила голову, чувствуя, как тепло его ладони передается всему ее телу.

— Спасибо, — только и смогла произнести она. Одно короткое слово, в котором было больше правды, чем в сотнях ее научных лекций.

Они продолжили обед в комфортной, густой тишине. Римский полдень набирал силу, но под маркизами остерии было прохладно. На соседнем столике двое пожилых итальянцев экспрессивно обсуждали футбол, размахивая руками: «Ma che dici, è un rigore netto!» (Да что ты говоришь, это чистый пенальти!). Эти звуки жизни создавали идеальный фон для их уединения.

Мия пила вино и позволяла себе просто быть. Она не анализировала. Не монтировала.

Но именно в моменты такого глубокого, звенящего покоя ее сознание — слишком сложное, чтобы долго оставаться в одной плоскости, — начало фиксировать странные микродетали.

Дэнни заказал для нее Фраскати. Но она не помнила, чтобы когда-либо говорила ему, что предпочитает именно это вино в жаркий день.

Когда она чуть сдвинула руку на столе, чтобы избежать солнечного луча, пробившегося сквозь щель в маркизе, Дэнни мгновенно, не прерывая разговора, чуть сдвинул графин с водой, чтобы тот создал спасительную тень ровно в том месте, куда она положила ладонь.

Это было абсолютное, безупречное считывание ее настроек. Словно он был запрограммирован на удовлетворение ее потребностей еще до того, как они успевали оформиться в ее голове.

В голове Мии снова промелькнула та самая мысль, которая посетила ее утром у фонтана.

«Он слишком идеален, — прозвучал голос ее Внутреннего Наблюдателя. — Ни один реальный человек не может быть настолько безупречным Опекуном. Реальные люди ошибаются. Они устают. У них есть свои неврозы. А Дэнни… Дэнни соткан из чистого света моей потребности в безопасности».

Она посмотрела на него. Он допивал свой кофе, глядя на улицу. Золотистый свет подчеркивал теплоту его лица. Он был абсолютно реальным. Она могла коснуться его, могла почувствовать запах его кожи. И все же…

Если Лауро был ее подавленной Тенью и страстью, а Флавио — Мудрецом, то Дэнни был ее Внутренним Родителем. Той инстанцией психики, которая обнимает испуганного внутреннего ребенка и говорит: «Все хорошо. Я здесь».

Разве может реальный мир быть таким совершенным оркестром?

— О чем задумалась? — Дэнни перевел взгляд на нее, поймав ее изучающий взгляд.

— О том, как мне повезло, — Мия улыбнулась, искренне и тепло, сознательно отключая своего Наблюдателя. Она не хотела портить этот момент излишним психоанализом.

Она допила воду. Обед подходил к концу. Жара на улице достигала своего пика, и римские улицы постепенно пустели, погружаясь в сиесту.

Дэнни расплатился, оставив Карло щедрые чаевые с неизменным «Tutto perfetto, grazie» (Все идеально, спасибо).

Они вышли на улицу. Дэнни проводил ее до Пьяцца Рисорджименто, где их пути расходились. Ему нужно было возвращаться в прохладные залы ватиканских архивов, а ей — в Трастевере.

— Вечером я буду занят с одной сложной страницей, — сказал он, обнимая ее на прощание. — Но завтра мы могли бы поужинать.

— С удовольствием, — Мия закрыла глаза, вдыхая его запах, запоминая это ощущение абсолютного укрытия.

Она смотрела, как он уходит, пересекая площадь. Песочный лен, спокойный шаг. Светлый кадр из фильма о глубокой, исцеляющей привязанности.

Ее парасимпатическая нервная система была напитана до краев. Раны были увлажнены и очищены японским скальпелем его заботы.

Мия развернулась и пошла в сторону реки. Тело было расслабленным, но ум уже начал просыпаться. Опекун сделал свое дело. Он дал ей ресурс. И теперь, набравшись сил в этом Свете, ее психика была готова к вечерней встрече на крышах Рима. Ей нужна была дистанция. Ей нужен был свежий воздух, бокал вина и человек, который не будет ее спасать. Ей нужен был Флавио.

Солнце медленно клонилось к западу. Сценарий продолжал разворачиваться, а Режиссер снова занимал свое кресло, готовясь к смене оптики.

Римские крыши — это отдельный континент. Когда город внизу задыхается от дневного зноя, гула скутеров и бесконечного потока туристов, здесь, наверху, существует своя суверенная территория. Здесь гуляет свежий ponentino — западный вечерний ветер, приносящий прохладу с Тирренского моря. Здесь в больших терракотовых кадках растут лимонные деревья и розмарин, а над головой, с пронзительным, почти истеричным щебетом, носятся стаи черных стрижей — le rondini.

Мия сидела на широком каменном парапете террасы, свесив ноги вниз. Здание находилось на холме Яникул, и отсюда, с высоты пятого этажа, весь исторический центр лежал перед ней как на ладони, залитый густым чернильно-синим светом наступающих сумерек. Купол Святого Петра светился вдалеке мягким, теплым золотом.

Флавио стоял рядом, облокотившись на парапет предплечьями. На нем была расстегнутая на пару пуговиц темная рубашка. Между пальцами он рассеянно крутил незажженную сигарету — привычка, лишенная нервозности, скорее просто повод занять руки ритмичным действием.

Между ними, на нагретом за день камне, стояла запотевшая бутылка холодного Верментино и два пузатых стеклянных бокала.

Мия все еще была в своем песочном льняном платье, но от утренней строгости не осталось и следа. Ткань слегка помялась, волосы растрепал ветер. Если обед с Дэнни был актом исцеления и безопасности, то этот вечер на крыше с Флавио был актом абсолютной, ироничной свободы.

Она сделала глоток белого вина. Вкус был свежим, с легкой минеральной нотой, идеально контрастирующим с теплом вечера.

— У тебя такое лицо, Regina, — произнес Флавио, не глядя на нее, а продолжая наблюдать за полетом стрижей, — словно ты сегодня лично смонтировала трехчасовой арт-хаусный фильм, и теперь пытаешься понять, дадут ли тебе за него Золотую пальмовую ветвь.

Мия усмехнулась, болтая вином в бокале.

— Почти угадал. Я сегодня весь день занималась эффектом Кулешова на собственной психике.

Флавио повернул голову. В его темных глазах плясали отражения городских огней.

— Звучит как диагноз. Просвети простого римского бариста, что это значит.

Мия глубоко вдохнула запах розмарина, который ветер доносил из кадок на террасе. Разговаривать с Флавио было легко. Он никогда не пытался ее спасать, как Дэнни, и не пытался разрушать ее границы, как Лауро. Он был идеальным зрителем, который смотрит твое кино с заднего ряда, попивая вино и отпуская меткие комментарии.

— В начале двадцатого века был такой режиссер, Лев Кулешов, — начала Мия, физически расслабляя спину. — Он доказал, что смысл кадра создается не самим кадром, а тем, что идет до и после него. Нейтральное лицо актера кажется зрителям скорбящим, если перед ним показать гроб. И кажется радостным, если показать играющего ребенка. Мозг сам склеивает смыслы.

— Geniale, — кивнул Флавио. Гениально. — И как ты применила это к себе?

— Я поняла, что всю свою жизнь я делаю этот монтаж на автопилоте. Моя тревога, мои страхи — это просто нейтральные физиологические реакции. Учащенный пульс, прилив крови. Ничего больше. Но мой Внутренний Сценарист берет этот пульс, монтирует его, скажем, с уходом человека или сложным разговором, и вешает ярлык: «Это катастрофа». Я страдаю не от реальности. Я страдаю от собственного кривого монтажа.

Флавио наконец поднес зажигалку к сигарете. Раздался тихий щелчок, вспыхнул огонек, выхватив из полумрака четкую линию его скул. Он глубоко затянулся и выдохнул тонкую струйку дыма в римское небо.

— И теперь ты решила стать гениальным монтажером, — констатировал он с мягкой, почти бархатной иронией. — Ты сидишь в своей студии и контролируешь каждую склейку. Пульс участился? «Стоп, меняем кадр, это не паника, это азарт». Платье помялось? «Это не неопрятность, это стиль инди». Я прав?

— В этом и есть суть моего метода, Флавио, — Мия чуть вздернула подбородок, защищая свою территорию. — Если ты не монтируешь свою реальность, за тебя ее монтируют твои травмы, твои страхи и общество. Ты превращаешься в массовку.

Флавио улыбнулся. Это была та самая улыбка, за которую Мия обожала и одновременно ненавидела своего Внутреннего Мудреца. Улыбка человека, который знает секрет, но не собирается доказывать его с пеной у рта.

— Senti, Mia, — он стряхнул пепел в крошечную керамическую пепельницу. Послушай. — Твой метод работает. Я вижу, как ты вытаскиваешь людей из их личного ада, просто заставляя их выпрямить спину и сменить жанр. Ты великий Режиссер. Но знаешь, в чем главная трагедия всех великих режиссеров?

— В чем?

— Они никогда не ходят в кино просто ради удовольствия, — Флавио повернулся к ней, опираясь спиной о парапет. — Когда режиссер смотрит фильм, он не следит за сюжетом. Он смотрит, как выставлен свет. Он считает склейки. Он замечает, где актер переигрывает, а где микрофон попал в кадр. Он постоянно в работе. Он не умеет плакать над фильмом, потому что знает, как выдавили эти слезы.

Слова Флавио ударили точно в цель. В самое уязвимое место ее блестящей теории.

— Ты так боишься стать массовкой, — продолжил он, и его голос был спокойным, как течение Тибра в безветренный день, — что превратилась в контрол-фрика. Ты анализируешь каждую свою мысль. Ты подбираешь одежду, чтобы изменить биохимию. Ты режиссируешь даже свой отдых. Ты живешь в монтажной комнате, Мия.

Она замерла, глядя на свой бокал. Золотистое вино слегка подрагивало.

— Если я отпущу контроль, — Мия произнесла это тихо, почти шепотом, чувствуя, как внутри зарождается сопротивление, — я провалюсь в Драму. Я скачусь в автоматические реакции.

— Ma chi se ne frega della dramma! — Флавио рассмеялся, широко и искренне. Да кого волнует эта драма! — Мия, посмотри вокруг. Посмотри на этот город.

Он обвел рукой панораму Рима.

— Этому городу почти три тысячи лет. Его сжигали, разрушали, перестраивали. Он видел империю, падение, чуму, ренессанс. Думаешь, Рим сидит и анализирует свой жанр? Думаешь, он выпрямляет спину, чтобы казаться уверенным? Нет. Он просто стоит. Он грязный, красивый, шумный, древний и абсолютно живой.

Он шагнул к ней, забрал из ее руки бокал и поставил его на парапет. Затем он взял ее за плечи. Его хватка была легкой, но очень уверенной.

— Выключи камеру, Regina, — сказал он, глядя прямо в ее темные глаза. — Опусти хлопушку. Прямо сейчас. Этот ветер на твоем лице — это не саундтрек. Это просто ветер. Это вино — не реквизит для заземления. Это просто ферментированный виноградный сок, который сделали парни в Тоскане. Я просто Флавио, который курит на крыше и смотрит на красивую женщину.

Мия сделала глубокий, прерывистый вдох.

В ее голове, в этой сложной операционной системе, вдруг что-то щелкнуло. Как будто перегорел предохранитель в блоке гиперконтроля.

Она поняла, что ее метод IIIC — Сценарий, Съёмка, Сборка — это гениальный инструмент для кризиса. Это костыль, который нужен, чтобы научиться ходить заново, когда твоя психика сломана. Но когда кость срослась, костыль нужно отбросить. Высшая стадия режиссуры — это снять фильм так, чтобы зритель не замечал работы оператора. Высшая стадия Психосинтеза — это интеграция, при которой субличности работают в гармонии, а Дирижер может опустить палочку и просто слушать музыку.

Плечи Мии опустились. Физически, по-настоящему. Не потому, что она скомандовала себе расслабиться, а потому, что напряжение утратило смысл.

— Ты невыносим, — она улыбнулась. И эта улыбка была самой искренней за весь день. В ней не было ни грамма эстетики ради кадра.

— Я знаю, — Флавио вернул ей бокал. — За это ты и приходишь ко мне на крышу. Чтобы я стряхивал с тебя этот тяжелый налет интеллектуального пафоса.

Они замолчали. Тишина перестала быть кинематографичной паузой, она стала просто тишиной вечера.

Мия пила вино и смотрела, как зажигаются огни в окнах домов на противоположном берегу. Ей было легко. Флавио был воздухом. Он давал ей дистанцию. Способность посмотреть на игру со стороны и понять, что это всего лишь игра.

И в этот момент абсолютной, кристальной ясности произошел сбой.

Флавио затушил сигарету. Он посмотрел на ночное небо и негромко произнес:

— Главная трагедия большинства людей не в том, что у них плохая жизнь. А в том, что они застряли в Плохом Жанре. Они живут в унылом арт-хаусе, даже не подозревая, что пульт переключения каналов лежит у них в кармане.

Внутри Мии все оборвалось.

Это была не просто похожая фраза. Это была дословная, буквальная цитата из второй главы ее собственной рукописи. Рукописи, которая сейчас лежала на жестком диске ее ноутбука, запароленная и скрытая от всего мира. Текст, который никто, кроме нее, никогда не читал.

Воздух на крыше внезапно стал плотным, как перед грозой. Огни Рима на секунду мигнули, словно в электросети упало напряжение.

Мия резко повернула голову к Флавио.

— Что ты сейчас сказал? — ее голос прозвучал чужой, металлической нотой.

Флавио посмотрел на нее с абсолютно спокойным, безмятежным выражением лица.

— Я сказал, что люди часто застревают в плохом кино. Что-то не так?

— Нет. Ты сказал фразу про Плохой Жанр и пульт переключения каналов. Слово в слово. Флавио, откуда ты знаешь эту формулировку?

На долю секунды в его темных глазах промелькнуло что-то странное. Не испуг. Скорее, легкая досада, словно актер массовки случайно произнес реплику из чужого сценария и теперь ждал, пока режиссер крикнет «Снято».

Но затем Флавио мягко, обезоруживающе усмехнулся.

— Tranquilla, Mia. Успокойся. Это витает в воздухе. Мы с тобой обсуждаем эти концепции каждый вечер. Я просто перефразировал твои же мысли. Ты так глубоко погрузила меня в свою психологию, что я начал говорить твоими словами. Заразился от тебя профессиональной деформацией.

Его объяснение было логичным. Оно было идеально правдоподобным. Дефолт-система Мии немедленно схватилась за эту логику, как за спасательный круг. Конечно. Они столько об этом говорили. Он просто резюмировал ее теорию.

Но на глубинном уровне, там, где работала интуиция, Мия знала: это была ложь. Вернее, не ложь, а программная заплатка. Система попыталась сгладить баг.

Флавио подлил вина в ее бокал.

— Ты снова загрузилась, Regina, — он мягко коснулся ее руки. — Твои глаза опять стали черными, как объектив камеры. Я же просил: выключи монтажный стол.

Его прикосновение было теплым. Физическим. Настоящим.

Мия сделала глубокий вдох. Психика защитила себя сама, блокируя пугающее осознание. Если это симуляция, то она слишком прекрасна, чтобы ломать ее прямо сейчас. Чтобы проснуться, нужно сначала доиграть эту роль до конца.

— Извини, — она моргнула, сбрасывая оцепенение. — Наверное, я просто слишком устала сегодня. Слишком много переходов из одного состояния в другое.

— Вот поэтому мы здесь, — Флавио поднял свой бокал. — За неидеальное кино. За ошибки в кадре. И за то, чтобы иногда позволять вещам просто происходить. Salute.

— Salute, — Мия слабо улыбнулась, чокнувшись с ним. Звон тонкого стекла пролетел над ночным Трастевере.

Они стояли на крыше еще долго. Мия слушала город, пила вино и смотрела на Флавио.

Когда бутылка опустела, а ночной воздух стал прохладным, Мия попрощалась. Флавио проводил ее до тяжелой кованой двери, ведущей на лестницу.

— Buonanotte, — он подмигнул ей. И в этом подмигивании снова проскользнула таинственная, мета-ироничная искра. Словно он говорил: «Мы оба знаем правду, но давай продолжим этот красивый сон».

Мия спустилась вниз по каменным ступеням.

Она шла домой по пустым улицам Рима. В ее голове больше не было хаоса. Интеграция прошла успешно. Свет Дэнни, Хаос Лауро и Воздух Флавио больше не воевали между собой. Они заняли свои места в оркестре.

Она не контролировала кадр. Она была внутри него. И впервые за долгое время Режиссер позволил себе стать просто женщиной, идущей по ночному городу, не зная, каким будет следующий поворот сюжета.

ГЛАВА 4

В Риме есть особое время суток, которое местные называют la controra. Это тяжелые, тягучие послеполуденные часы, когда солнце стоит в зените, безжалостно раскаляя базальтовые кубики мостовых. Воздух становится настолько густым, что его, кажется, можно резать ножом. Город замирает. Владельцы лавок с грохотом опускают металлические saracinesche — жалюзи, туристы прячутся в тени базилик, а сами римляне закрывают окна тяжелыми деревянными ставнями persiane, погружая свои квартиры в спасительный, прохладный полумрак.

Мия сидела в своей студии. Ставни были почти полностью закрыты, пропуская внутрь лишь узкие, графичные полосы ослепительного света. Кондиционер тихо и монотонно гудел, поддерживая идеальные двадцать градусов.

Перед ней на тяжелом дубовом столе лежал лист плотной акварельной бумаги. Рядом — открытая баночка с ультра-черной тушью Dynamic и несколько линеров разной толщины.

Она готовила эскиз для Лауро.

Вторник неумолимо приближался, и ее Внутренний Режиссер требовал, чтобы мизансцена была выстроена безупречно. Лауро просил не изящную геометрию, не тонкие линии, с которыми она привыкла работать, а плотный, радикальный черный блок (blackwork), перекрывающий что-то старое на его коже.

Мия обмакнула кисть в тушь и провела широкую, жирную линию по бумаге. Черный цвет впитывался в фактуру листа, поглощая свет.

«Разрушение — это первый акт любого стоящего фильма», — вспомнила она его низкий, спокойный голос.

Она отложила кисть и откинулась на спинку кресла. В тишине студии, наедине с этим черным квадратом на бумаге, Мия вдруг почувствовала острый, почти физический укол того самого состояния, о котором она писала целую главу в своем методе.

Синдром Мискастинга.

В киноиндустрии мискастинг — это провал еще до начала съемок. Это когда на роль сурового, молчаливого детектива берут невротичного комика. Актер может быть гениальным, он может выучить текст наизусть, но зритель, глядя на экран, все равно скажет: «Не верю». Потому что физика тела, тембр голоса и внутренняя энергия человека категорически не совпадают с предложенными обстоятельствами.

Мия посмотрела на свои руки. На тонкие запястья, на безупречно чистую белую рубашку, которая всегда служила ей каркасом уверенности.

Она учила своих клиентов выходить из ролей, которые им навязало общество. Учила сбрасывать тяжелые, чужие сценарии «удобной девочки» или «вечной жертвы». Но когда Лауро Висконти стоял здесь, в ее павильоне, и смотрел на нее своим тяжелым, пронизывающим взглядом, он словно раздел ее. Он увидел не гениального Режиссера. Он увидел женщину, которая надела на себя слишком строгий костюм, чтобы скрыть свою уязвимость.

«Вы не живете эту жизнь, вы ее режиссируете», — сказал он.

Эти слова били в самую болезненную точку. Это был Синдром Самозванца в чистом виде.

Вся ее теория — метод IIIC, управление Ретикулярной Активирующей Системой, смена жанров — всё это было гениальной интеллектуальной архитектурой. Но что, если эта архитектура была выстроена только ради одного: чтобы никогда больше не терять контроль? Что, если ее роль невозмутимого Мудреца и Творца — это тоже мискастинг?

Мия встала из-за стола и начала медленно мерить шагами студию.