Путник

– Сергей – обратился он к следователю с неизменно властным тоном, скрывавшим беспокойство, – нам необходимо закончить дело как можно быстрее. Путник должен быть отправлен в Сибирскую исправительную колонию. Этой бедной забытой тюрьмы, где мало кто выживает, хватит, чтобы обеспечить полное исчезновение всех вопросов относительно меча.

Следователь не мог не понимать грубого намека в намерениях прокурора. Тюрьма, о которой шла речь, хотя и не была официальным местом заключения особого режима, славилась зловещей репутацией. Мало кто вернулся оттуда, и те, кто возвращался, навсегда оставались пациентами психиатрических больниц.

Геннадий Павлович был уверен, что, заключив Путника в это ужасное заведение, он раз и навсегда решит все проблемы. Меч, будучи вещдоком, без особого труда перейдёт в архив, а позже и в личное владение Осипова, которому уже удавалось повернуть некоторые аспекты мировой юриспруденции в свою пользу.

Этот план, хотя и граничил с безумием, олицетворял для прокурора конечную цель, за которой стоял не только азарт коллекционера, но и некая мистическая жажда власти, что переплелась с его повседневной работой. Теперь оставалось лишь воплотить задумку в жизнь, заставляя все элементы расследования двигаться в нужном направлении, прокладывая путь к его неизбежной победе.

Спустя неделю в зале суда стояла напряжённая тишина. Судебные заседания всегда вызывали свойственный волнующий трепет, но этот день был особенным. Город собрался, чтобы увидеть развязку дела о Путнике и его таинственном мече. Геннадий Павлович Осипов занимал своё место с судьёй, вглядываясь в пергаментное лицо обвиняемого, чьи глаза казалось проникали сквозь всё вокруг, несущие в себе беды и невыносимую тяжесть неизвестности.

Защитник Путника, убеждённый в его невиновности, пытался привести аргументы, которые могли бы доказать, что меч был найден, а не украден, но улики были неумолимо против него. На Путника легло страшное обвинение – незаконное хранение оружия и хищение государственной собственности в крупном размере. Стражи порядка в городе твёрдо стояли на том, что подобный артефакт мог принадлежать только музею, и уж никак не случайному путешественнику без понятной истории.

– Обвиняемый, – прогремел голос судьи, – принимая во внимание все предъявленные в суде улики и с учетом вашего признания в неумении объяснить происхождении спорного артефакта, вы признаётесь виновным. Суд приговаривает вас к пятнадцати годам лишения свободы в колонии строгого режима.

Эти слова оказались как молотом, разбивающим оковавшие невидимые цепи для Осипова и окончательно разрушающим надежду Путника. Обвиняемого уводили из зала суда, он не проявлял видимого протеста и не делал попыток оправдаться – лишь лёгкая улыбка мелькнула на его лице, словно он знал нечто недоступное остальным.

Древний меч, о котором велась такая ожесточённая борьба, стал вещдоком. Вскоре его должны были поместить в безликую коробку и отправить на хранение в архив, который, как каждый в зале понимал, скоро станет личной вотчиной Геннадия Павловича. Это была новая победа для прокурора, где в игре были не только тщеславие и власть, но, возможно, и нечто более мистическое. Теперь Оиспов мог спокойно ждать, зная, что его коллекция вот-вот освежится великим трофеем.

После вынесения приговора, Путника отправили в ближащую тюрьму, что служила местом временной изоляции до отправки осуждённых в их места окончательного заключения. Это был мрачный, постылый мир, едва освещённый тусклыми лампами, напоминающий о безысходности.

Тюремная камера, в которой оказался Путник, была общей. Аура безнадёжности и грубости буквально пронизывала всё вокруг. Здесь каждое звено цепной реальности и мело свой неписанный закон, и новенькие, особенно такие, как Путник, должны были пройти своеобразный обряд инициации.

Заключённые разных мастей и судимостей, каждый со своей историей, изначально воспринимали Путника как чужака. Его странный внешний вид и молчание вызывали у них недоверие и даже враждебность. Они окружили его своим вниманием, но это оказалось неблагоприятным. Над ним издевались, проверяя на прочность и прощупывая слабые места. Каждый новый день становился для Путника испытанием – якобы невинные насмешки перерастали в дерзкие издёвки и откровенные акты издевательства.

В этом чужом и враждебном мире ему приходилось искать силы и сохранить свой внутренний мир. Каждую ночь, когда наступала удачно тихая минута, он закрывал глаза и мысленно возвращался к чудесным заброшенным храмам, где каждый камень хранил в себе тайну. Он упрямо держался за обрывки воспоминаний, не позволяя себе утонуть в волнениях и отчаянии.

Но среди тех, кто его окружал, нашлись и те, кто, по-видимому, хотел понять недосказанное в его напряжённой личной мистерии. Один из сокамерников, внешне молчаливый, но с острыми гранёными глазами – Федор, почтительным шёпотом обратился к Путнику.

– Ты вроде иной, чем все. Твоя тишина говорит громче многих слов. Может у тебя есть история, которую стоит услышать?

Путник обернулся на звук, впервые в этих хрипотценных стенах внимательное к нему было человеческим, а не подчеркнуто жестоким. В его глазах сверкнул одинокий луч надежды – может, это место испытаний всё-таки раскроет перед ним нечто новое или станет началом чего-то важного.

Путник выправил спину и посмотрел в глаза Федору – не с вызовом, а с какой-то тихой решимостью. Ответить нужно было по правилам, которые диктовали эти стены. Что ж, правила есть правила.

– Я опущенный, – произнёс он, с холодной определённостью, хоть и внутренне это его рвало на части. – Считай, что со мной не стоит говорить.

Эти слова были как крепостной вал, и они, казалось, эхом раздались по всей камере, пронзили её. Реакция окружающих была мгновенной, как будто они и ждали подтверждения. Некоторые засмеялись, другие лишь отрицательно покачали головами, удовлетворённые тем, что подтверждены их стереотипы, и их власть.

Но в глазах Федора мелькнуло что-то иное – понимание? Или, быть может, он увидел в Путнике то, что другим не удавалось? Не подавая виду, он коротко кивнул и не стал продолжать разговор, оставив Путника наедине с его тяжелыми мыслями.

Тем не менее, этот ответ сыграл свою роль: фокус внимания переключился на других, более достойных мишеней, и давление на Путника немного ослабло. Он стал прозрачной тенью среди множества других теней.

По мере того, как время в неволе тянулось с нетерпимой медлительностью, Путник начал принимать своё новое состояние. Он больше не стоял на пороге общества этой камеры, а плавно влился в её общую атмосферу отверженных. Иногда, сидя в углу, он невольно прислушивался к историям сокамерников. Хотя они и не шли на прямой контакт, но в их обсуждениях были заложены уроки, которые Путник решил для себя извлечь.

Семена понимания о том, что произошло и что впереди, начали прорастать в его душе. ОН ещё не знал, как использовать это новое знание, но интуиция подсказывала, что однажды оно станет его мощным оружием. Он начал постигать, что истинное восхождение начинается с собственных падений. И из каждого падения можно вынести скрытые драгоценности опыта, если знать, как их искать.

Глава 6

Прошла неделя с тех пор, как Путник столкнулся с суровой реальностью жизни в каменной клетке. Его обыденным будням придала новый оттенок весть, что пришла в одно раннее утро, разбивая накатами его обыденную рутину и окутав их атмосферой ожидания. Этап.

Это слово несло в себе некую неизбежность и страх перед грядущим. Путнику не объяснили, почему и куда его переводят. Лишь короткий приказ, произнесённый равнодушным голосом охранника, обещал перемену. Собираться, сказали ему, особенно нечего: немногочисленные личные вещи легко уместились в потрёпанный мешок.

Первые лучи солнца ьолько начали пробиваться сквозь небольшие решёьчатые окна над камерами, когда их вызвали к воротам. Вид полуразбитого спецавтобуса, лучше известного как "автозак", это первое, что увидел Путник. Старое транспортное средство помнило, вероятно, ещё времена далёких переворотов.

Как только их подвели к "автозаку", Путник и прочие заключённые почувствовали это тугое давление тесного пространства. Они были упакованы в маленькие стальные клетки, словно редкие звери, нуждающиеся в строгом надзоре. Умиротворяющий голос, который пытался заглушить внутренние переживания, тут же угас, и на его место пришёл глухой рёв мотора, оживающего от одного прикосновения.

Этапирование предстояло быть долгим. Металлические клетушки внутри автозака были настолько компактными, что нельзя было даже развести локти. Каждый поворот дороги передавался вибрацией и колебаниями – такие интенсивные, что казалось, будто сами механизмы протестовали против своей работы. Окна были расположены высоко, и в них ничего не было видно, кроме полосатых масков серго неба и редко мелькающих силуэтов деревьев.

Пока в "автозаке" стучали в такт дороге, Путник пытался сохранить хотя бы видимость спокойствия и отрешённости. Взгляд его оставался сфокусированным на мелких деталях: царапинах на металлической решётке, болтах, ржавчинах которых говорила о частой эксплуатации. Аремя от времени кто-то предлагал тихие, словно тайные, разговоры – редкие попытки сохранить человечность среди звона железа.

Этапировавшиеся, похоже, не желали содействовать общим правилам. Они, как ни странно, находили утешение в частых перекурах, когда "автозак" останавливался на короткий перекур. Эти остановки воспринимались как оазисы в пустыне – моменты, когда можно было вырваться из металлической тюрьмы на всего пару минут, вдохнуть влажный воздух и отдышаться от металлического плена.

Время в пути тянулось нелегко, и к тому моменту, когда машина остановилась у громоздких ворот нового учреждения, Путник уже не мог различить физическое неудобство от внутренней усталости. Эта тюрьма, о которой говорилось раньше, казалась воплощением безысходности, место, куда свозили всех, чьи грехи накрепко переплелись с их именами в записях памяти.