Уличный художник

После этого я застыл на месте.

Всё вместе по подсчётам выходило на четыреста восемьдесят рублей. Да это же просто копейки за Ван Гога! На сколько холстов мне хватит?

Кстати, о холстах.

Я тут же метнулся в отдел с холстами на подрамниках. Чтобы разрисоваться, нужно было сначала начинать с небольших форматов. И желательно вообще с картона.

Сколько?!

Пять рублей за картонку?!

Я взял все размеры, что мне попались на глаза, кроме откровенно больших, которые не унести в руках. Затем переключился на холсты на подрамнике.

Обалдеть, Антох, не переставал удивляться Гриша, Это всё, чтобы соблазнять девчонок?

Нет, фыркнул я, это для меня. Я хочу изрисовать все холсты в хлам! И кайфануть от этого.

Ого! А потом будешь дарить девчонкам?

Я посмотрел на него с нескрываемым негодованием. Похоже, что у этого парня был спермотоксикоз максимального уровня.

Слушай, Гришаня, ты не сдал экзамен, поэтому всё. Я тебе ничего рассказывать не буду. И, чёрт подери, не каждое моё действие связано с соблазнением женщин.

Нет, я готов пересдать! То было недоразумение. Просто закрылись двери и всё. А так я бы подошёл к ним, он сделал секундную паузу, И как это не каждое действие связано с соблазнением женщин? Я читал «Жжизнь без трусов» Алекса Лесли недавно. Там было чётко написано, что ты должен быть полностью настроен на охоту. Женщина это цель.

Я чуть не разбил лицо фейспалмом.

Послушай, ты можешь хоть пятьсот раз перед зеркалом себе повторить, что ты охотник, но фазан тигром не станет. Прими свою природу и исходи из того, что она тебе даровала, я оглядел его с ног до головы, А даровала она тебе очень немногое.

Упрямство, целеустремлённость, настойчивость! не успокаивался он. Но если не всё для соблазнения, то тогда зачем?

Я рассмеялся.

Не поверишь, но если ты откроешь порносайт дома и, так сказать, сбросишь напряжение, то женщины тебя перестанут интересовать часов на пять, если не больше. За это время ты наконец услышишь свои желания и свои мысли. А не желания твоего детородного органа, который покоя тебе не даёт.

Я уже пять раз за сегодня, пока не помогло, гордо заявил Гриша.

Я закрыл лицо руками и задрал голову, нервно хихикая.

Умоляю, больше никогда не сообщай мне таких подробностей. Последнее, что я хотел бы знать, так это сколько раз за день ты смотрел порно.

Но я всё равно буду настойчив, я хочу освоить искусство соблазнения женщины.

Тогда тебе придётся стать кем-то большим, чем обычным школьником с плюгавенькими усиками. Мать моя женщина, сбрей к чертям этот ужас и получишь плюс двадцать процентов к внешности.

Правда?! глаза у него снова загорелись.

Да.

Значит ли это, что ты снова берёшь меня в ученики? Я вернулся из изгнания.

Я снова закрыл лицо руками и взвыл от отчаяния.

Я никогда не брал тебя в ученики, ты всё это сам придумал. Иди уже домой, а я хочу в спокойствии и умиротворении выбрать себе краски и холсты.

Домой я прямо сейчас не пойду, но всё-таки кое-что сделаю.

На этом он развернулся и покинул магазин, а я выдохнул с облегчением и продолжил выбирать.

Меня интересовали негрунтованные холсты. Я вообще не очень любил белую грунтовку. Мне нравилось писать на серых холстах натурального цвета. На них и белила проявлялись иначе, да и в целом всё выглядело эффектнее.

Но останавливаться на этом я не стал. А как же графика? Тоже моя давняя страсть, которой я посвящал слишком мало времени.

Я подошёл к отделу с бумагой. Выбор был невелик. Акварелью я планировал заняться чуть позже, а пока только чистая графика в качестве десерта после живописи.

Поэтому сразу набрал несколько листов Госзнаковского ватмана, скрученных в огромную белую трубочку. Обмотал их резинками, чтобы не раскрывались, после побрёл в отдел для графики.

Меня интересовали карандаши Кохинор и Фабер Кастелл. Причём, первые не очень сильно. Чисто на сдачу, не более того.

Как же я прифигел, когда обнаружил, что Фабер Кастелл стоил тоже очень и очень дёшево. Всего по двадцать рублей. Некоторые стоили тридцать пять. Но не более.

Я вспомнил цены на эти карандаши в прошлой жизни. Можно было и за двести рублей найти обычный карандаш.

Кастеллы мне нравились тем, что у них была чёткая градация по мягкости. Например, если брать Кохинор, то у них с этим проблемы. 4Н от 3Н практически не отличались. В то время, как у Фабер Кастелл это отличие чувствовалось сильно.

То же самое и с мягкими карандашами. Даже карандаш Fимел свою тонкую настройку. А она была реально очень тонкой, потому что попасть между Н и НВ это целый квест. Который большинство производителей спокойно проваливали.

Я буквально кучей свалил все карандаши в корзину, начиная от 6Н, заканчивая 6В. Разумеется, сверху добавил и F.

Больший разброс я брать не видел смысла, потому что всё, что после 6Н по твёрдости примерно, как рисовать стеклом по бумаге. Много царапаешь, мало рисуешь. Как-то мне попался 10Н, так им убить вообще можно было.

Я слышал, что такие часть использовались в чёртежах, чтобы можно было много раз стирать и изменять чертёж. Но в художественных задачах я себе слабо представлял такого персонажа, как карандаш 10Н твёрдости.

Ровно так же сложно было представить 10В мягкость. Это уже получался какой-то уголь что ли? В общем, для моих целей и задач бессмысленная вещь.

Кстати, об угле. Я на всякий случай прикупил несколько веточек. Мало ли, захочется прям побаловаться основательно. Благо, бумаги и прочего добра у меня навалом.

Прихватил несколько блокнотов с твёрдыми страницами, выбирал намеренно ближе к трёхстам граммам на метр, потому что я любил править и много стирать. Рисовать с первого раза это не для меня, поэтому никаких тонких бумажек. Они все вымрут под моей тяжёлой рукой за пару раундов работы резинкой.

Кстати, о резинках, я закинул в корзину штук пять. Канцелярский нож обязательно, без него никак. Во-первых, именно им точить карандаши, ибо точилки для слабаков и маленьких девочек. Во-вторых, именно им резать резинки, чтобы был острый краешек, которым можно было аккуратно собрать излишки графики.

Далее клячка незаменимый инструмент художника-графика. Выбрал тоже Кастелловскую, потому что она более пластичная, а значит больше графита может захватить за раз.

Проблема плохих клячек именно в том, что они отличаются от резинки только тем, что им можно придать форму. Но в остальном они не снимают излишки графита или снимают, но плохо.

В графике важно сохранять равномерность графического слоя, тонкие, едва уловимые переходы и очень грамотно работать с тоном. Он не должен быть аляпистым и разухабистым. В этой части картины у нас всё черным-черно, а в двух сантиметрах уже просто серенькая лёгкая штриховка. Нет.

Всё должно быть подчинено балансу тона. В этом сложность графики. Здесь нет цветов, которые могли бы перетянуть внимание на себя. Здесь есть только твоё собственное мастерство и тон. Поэтому графика всегда честна. Ибо плохой художник не скроет в графике свои косяки.

Именно поэтому все те, кто не обладал достаточной техничностью в рисунке, всегда любили заниматься живописью. В живописи много возможностей для обмана зрителя.

В графике таких возможностей нет.

Тут же вспомнилась графика Валентина Серова, которою я страсть, как любил. Выставки с его графикой были нечастыми, но на несколько из них я всё же попал и был поражён.

Он практиковал такой метод, как минималистичный рисунок. Взять к примеру, его «Балерину». Она нарисована буквально несколькими линиями. Но как эффектно смотрится! Поразительная пластика и лёгкость.

И лишь дурак подумает, что он так сделал с первого раза. Нет. Серов сначала делал детальный графический рисунок со всеми элементами. Тенями, светом, акцентами и даже фоном.

Затем он брал кальку и на неё переносил всё, что считал самым важным. Получался эдакий промежуточный вариант. После он брал новый лист бумаги и рисовал снова тот же рисунок, но с учётом тех деталей, которые перенёс на кальку. То есть, не рисовал ничего лишнего.

Таких итераций у него могло быть десять. Некоторые искусствоведы рассказывали, что доходило и до пятнадцати. Точно не знал никто. Но получались в итоге шедевры.

Я и сам в прошлой жизни практиковал подобное. И действительно метод крайне эффективный. Он помогал избавиться от всего лишнего. Сконцентрироваться на главном. Не уходить в детали, не тратить время и силы на всякую чушь.

За эти уроки я, безусловно, благодарен Валентину Александровичу Серову. Если бы не он, я бы так и копался бесконечно в деталях, не понимая, что же я делал не так?

Однако сейчас я был намерен отдаться живописи и графике не просто с головой. Я хотел начать работать так, как не работал ещё никогда. Быстро, активно, без перерывов и с полным погружением, доходящим до состояния транса.

Поэтому я тут же отправился в отдел мольбертов. Там меня ждал новенький этюдниктренога, который я тут же прихватил с собой.

По мелочи ещё добрал всякого, прихватил зачем-то пастель, маркеры с плоскими и округлыми кончиками, гелевые ручки нескольких цветов, перья, чернила, тушь.

К кассе я подошёл уже будучи нагруженным, как мул. И кассирша посмотрела на меня, приподняв брови и выпучив глаза.

Летняя сессия в Строгановке? спросила она.

Нет, лучше, улыбнулся я, Новая жизнь.

Она пожала плечами и начала пробивать все товары один за другим. Ушло на это минут двадцать, потому что приходилось всё раскладывать по бумажным пакетам, фасовать и упаковывать.

Я смотрел на кассовый аппарат и не мог поверить своим глазам. На момент пробивания холстов сумма едва перевалила за три пятьсот.

Под конец на кассе горела сумма в пять тысяч восемьсот рублей. И это притом, что я купил этюдник за тысяча двести рублей. Выбрал тот, что подороже, где телескопические ножки хорошего качества.

Пять тысяч восемьсот пятьдесят три рубля, шестьдесят семь копеек, произнесла кассирша.

Я широко улыбнулся и отсчитал из своих двадцати пяти нужную сумму, после чего протянул ей. Она мне выдала сдачу.

Спасибо за покупку, приходите ещё, улыбнулась девушка.

Обязательно, улыбнулся я в ответ.

Я не смог удержаться и начал рисовать в блокноте прямо на улице. Благо, погода была хорошая, и я был полон энергии. Проблема была лишь одна. Уже темнело, становилось прохладно и зябко.

Москва ранней весной напоминала город, который просыпался после долгой спячки, словно медведь. Люди сновали туда сюда, прогуливались, наслаждались первыми тёплыми весенними деньками и хотели взять всё от конца марта, который по счастливому стечению обстоятельств оказался тёплым.

Апрель же нас обязательно «обрадует» снегами, метелями и прочими «сюрпризами» середины весны. Возможно, даже весь апрель придётся просидеть дома и выходить, надевая зимний пуховик.

Но сейчас, когда закатное солнце уже едва цеплялось за крыши зданий, выстроившихся рядком вдоль 1-й Тверской-Ямской, надо было ловить момент. Надо было наслаждаться, гулять и кайфовать.

Рваные облака окрасились в лилово-фиолетовые цвета, подул ветер с тем самым запахом. Запахом уходящей зимы. Мимо прошла толпа иностранных туристов, каждый из которых вытянул шею, чтобы посмотреть, что же я там рисовал.

А я рисовал портрет. Просто портрет девушки. По памяти. Не какой-то конкретной, а собирательный образ.

Рисовал карандашом в блокноте. Просто захотелось вспомнить, что это такое вообще эта ваша графика? Поэтому я погрузился в процесс с головой, усевшись на лавочке вдоль дороги. У меня постепенно отмерзали пальцы, но остановиться я не мог.

В правой руке у меня было сразу несколько карандашей, которые я зажал меж пальцами: F, HB, 3H и 4B. В левой руке клячка и резинка. Тоже между разными пальцами.

Я почему-то чувствовал, что знал эту девушку. Всё шло как-то само. Её образ застыл в голове и не выходил. Может быть это осколки памяти прошлого владельца?

Точного ответа у меня не было. И я полностью погрузился в себя. Время замедлилось, всё перестало иметь смысл, кроме этого рисунка. В голове какое-то трансовое состояние потока. Сколько прошло времени? Да наплевать вообще.

Я выводил тон на её левой щеке. Я хотел сделать очень ровный тон, и на это нужно было время.

Для начала просто пройтись грифелем, положив карандаш на бок. Благо, я предварительно заточил каждый из карандашей канцелярским ножом, чтобы у них был длинный и очень острый грифель. Это я хорошо умел. И вообще не понимал тех, кто тратил на заточку немного времени, делая из карандаша какую-то умирающую сосновую ветвь. Кривую, косую, непригодную ни для чего кроме как, чтобы штриховать и тыкать кончиком в бумагу.

Ведь столько техник упускалось! Можно же рисовать грифелем, положив его на бок, можно было рисовать им просто стесав чуть-чуть графита, чтобы получалась линия с небольшим градиентом. Тоже на боку, но кладя его не до конца. Удерживая остальную часть в воздухе, чтобы не контактировала с бумагой.

Помимо этого, художники пренебрегали рисованием самой бумагой. Да, да, именно бумагой. Мало кто знал, но бумагой тоже можно было делать очень графичные вещи.

Простой пример, чтобы сделать эффектные волосы, нужно начинать с общей массы. Поэтому я просто положил карандаш HBбоком и оставил небрежный графитовый след в форме распущенных волос.

Сейчас это было похоже просто на серое пятно, не имеющее никакого отношения к волосам. Но ещё не вечер. Точнее, физически уже вечер, но не для моего рисунка.

Надо мной очень кстати зажёгся уличный фонарь, поэтому проблема света была решена. Всё было видно очень хорошо.

После того, как я создал пятно, я оторвал кусочек бумаги и скрутил его в плотный конус с острым кончиком.

Ого! Это какая-то новая техника? Никогда такого не видела, послышался голос позади меня.

Оборачиваться я не стал, настолько был погружён в процесс.

Это всего лишь способ выровнять тон, бросил я спешно, мне нужно, чтобы подложка для штриха была максимально ровной, как по тону, так и по плотности.

Я приложил кончик бумаги к пятну и начал растирать. Идеально. Тон выравнивался прямо на глазах, а плотность равномерно распределялась.

К слову, графит был не шибко пластичен и требовал к себе много внимания. Но когда работа была выполнена, это всё окупалось сторицей.

Теперь у меня было всё то же пятно, но крайне аккуратное, равномерное по своей плотности и выверенное по тону. Края копны волос были более воздушными и полупрозрачными. А места их максимальной концентрации наоборот гораздо более яркими, контрастными, насыщенными.

Далее я переключился на фон. Тоже дал несколько пятен графитом и выровнял их. Затем сделал лёгкими движениями руки чёткие очертания головы.

Вообще рисовать каждую волосину это моветон в изобразительном искусстве. Можно было подчеркнуть некоторые выбивающиеся волосинки ярким цветом в живописи. Так делали всякие мастера тени вроде Рембрандта.

Он делал очень тёмную подложку, используя мою любимую натуральную умбру. Затем поверх подложки он клал чистой натуральной сиеной парочку волос для акцентности.

Поверх этого он мог ещё добавить что-то более яркое, но едва уловимое. Например, самый яркий волосок неаполитанской жёлтой. Получалось очень здорово. К такому мастерству определённо стоило стремиться.

Я же полностью закончил с волосами, придав им форму и отделив их от фона.

Оставалось только самое главное пара акцентов. Именно для этого у меня была припасена резинка с отрезанным острым краешком. Я её прямо вдавил в бумагу, после чего резким движением сделал заострённый акцент. Получилось отлично.

Затем я добавил на волосы немного бликов, но аккуратно, не перебарщивая, чтобы не спорило с акцентом, который находился в паре сантиметров от лица. Я представлял себе, что это более светлый локон, который выбивался за счёт падающего на него солнечного света.

Представить себе подобную картину в реальности было сложно. Но на то художник и является творцом, чтобы заставлять зрителя поверить в то, чего в реальности могло и не быть.

Далее я приступил к самой интересной и затягивающей части. Штриховка фона.

Пальцы уже почти окоченели и плохо слушались. Но опыт прошлой жизни помог.

Учиться штриху отдельное искусство. И надо сказать, что здесь в теле семнадцатилетнего пацана, который раньше не особо умел это делать, я достиг определённых успехов.

Да, штрих кривоватый, совершенно не такой, как я бы хотел. Но он получался. Получался гораздо лучше, чем я сам от себя ожидал.

Слушайте, а как эффектно выглядит! послышался мужской голос сзади. Я в этом ничего не понимаю, но она, как живая, словно смотрит прямо на меня. У вас талант, молодой человек.

Спасибо, бросил я, не оборачиваясь.

Я очень хотел закончить с фоном. В планах было сделать его разнородным. Однотонный фон это моветон в рисунке. Точнее, такое имело место быть, но лишь в исключительных случаях.

Так, например, в местах стыка с лицом, где была светлая часть щеки, я делал фон гораздо глубже и контрастнее. Там, где фон соприкасался с чёрной копной волос, я наоборот смягчал фон, делая его светлее.

Всё ради того, чтобы портрет смотрелся эффектно. При этом нельзя было слишком сильно разбрасываться глубиной тона. Пределы графита, за которые выходить не стоило это предельная чернота уровня 6В. Всё, что дальше это уже практически неотличимо чёрные тона, в которых невозможно разобраться.

Поэтому мягкие карандаши я оставил на потом. Чтобы сделать акценты. Чернота хороша для очень скромных, небольших и впечатляющих акцентов. Но никак не для больших массивов тона, которые перетянут на себя всё внимание.

Закончив с фоном, я перескочил на шею. Сейчас она выглядела совсем уж инородной, нужно было её вернуть в контекст, добавить глубины, выстроить форму.

Я снова побаловался пятнами, затем добавил штриховки. Разделался быстро.

Руки замёрзли, я на них подышал, стало чуть лучше.

Затем нужно было добавить формы и глубины самой маске лица.

Но ни в коем случае не переборщить. Я хотел сохранить её изящный образ, который получился благодаря довольно беглому и воздушному наброску.

Что точно нужно было подчеркнуть, и что никогда бы не испортило картину это самые тёмные места на лице.

Таких немного: тени между веком и надбровной дугой, тень в основании нижнечелюстной косточки. У девочек она особенно сильно выделялась, особенно, если они были худенькими.

А я сейчас рисовал именно такую.

Также нельзя было забывать про тень под подбородком, тень в ушной раковине. Ну и можно было для темпоритмики рисунка накинуть ещё небольшой акцентик под основание чёлки волос.

Там никакая жирная тень появиться не могла ни при каком раскладе. Но надо понимать, что акценты должны быть сбалансированы точно так же, как и вся работа. Нельзя допускать, чтобы какие-то тоновые решения были доминирующими в своей массе, а другие наоборот сильно проигрывали и проседали.

Как говорил Вадик, нужно соблюдать баланс. Именно этим я и занимался.

Оставалось совсем немного. Я решил чуть-чуть акцентной черноты карандаша мягкости 6В добавить в ресницы. Прорисовывать каждую не планировал. Надо было просто задать некую массу, оставляя прозрачность. Это несложно, когда знаешь, как.

Это ваша подруга? Или ваша девушка? Или жена? услышал я женский голос позади. Очень красивая. Я прям вижу её характер в глазах.

Это просто собирательный образ, буркнул я.

И откуда они все брались? Уже вечер, а они всё ходили и заглядывали ко мне в блокнот.

После всего проделанного я взял клячку и прошёлся по всему листу, убирая незначительное количество лишних пятен.

И в конце нужно было добавить самое главное. Блики в глазах. Чтобы она ожила.

Для этой задачи у меня была всё та же старая добрая резинка. Я двумя резкими, умелыми движениями убрал лишний графит.

И вуаля!

Она ожила!

Смотрела на меня взглядом полным доброты и нежности, но в то же время в лице читалась какая-то стоическая выдержка, словно она повидала уже многое в этой жизни.

Разумеется, я был не совсем доволен. Многое можно было бы вытянуть гораздо эффектнее. Но надо сделать поправку на то, что мои руки ещё не приспособлены к такой работе. В следующий раз получится лучше.

А через раз ещё лучше.

Если, конечно, я не слишком сильно увлекусь живописью. А я планировал увлечься так, чтобы у меня аж пар из ушей шёл от увлечения.

Традиционно, я отдалил от себя портрет на вытянутой руке, прищурился.

Красота.

Нет, правда, я был доволен. Давно так хорошо не проводил время.

В реальность меня вернул странный звук. Причём звук доносился со всех сторон.

Это были аплодисменты.

Только сейчас я вынырнул из транса и огляделся по сторонам.

Меня буквально окружила огромная толпа зевак. Женщины, мужчины, дети, подростки. Зрители всех возрастов. Они смотрели на портрет и аплодировали мне.

Так.

А вот это уже странно.

Я никогда в жизни не наблюдал подобной реакции со стороны зрителей. Особенно, если речь шла об уличном художнике. Аплодировали артистам, певцам, актёрам, аплодировали даже пилотам.

Но никогда, ни при каких обстоятельствах, ни в какое время не аплодировали художникам.

Что происходит?

Потрясающе! послышалось со стороны.

Вот это экспрессия.

Внезапно откуда-то возникла вспышка. Я аж прищурился. Фотограф обежал всю толпу и сделал ещё одно фото. Затем сделал ещё несколько снимков.

Вы это здорово придумали, воскликнула какая-то женщина, Ночь, улица, фонарь, аптека, портрет, художник, винотека. Вот это перформанс!

Фотограф подбежал поближе и сфотографировал меня.

Скажите, как вас зовут? обратился он ко мне.

Э-э, Антон меня зовут.

А фамилия есть? он сделал ещё щелчок, ослепив меня вспышкой.

Клинский моя фамилия.

Идеально, сказал он и записал что-то в свой блокнот.

Расскажите же, что за дама изображена на вашем рисунке? поинтересовался какой-то мужчина.

И не успел я ответить, как послышался до боли знакомый голос.

Так это же Алиса Рябинина, воскликнул Гриша Камушкин, она из волейбольной команды школы 1591. Помнишь, они приезжали к нам в школу на соревнования?

Репортёр с фотоаппаратом улыбнулся.

Ночь, улица, фонарь, аптека, Антон, Алиса, винотека. Так и пустим в заголовок.

Глава 10

Я огляделся по сторонам. Охренеть! И правда так совпало, что я сидел под фонарём, ночью, рядом была аптека, а через дорогу винотека. Это же должно было всё так совпасть.

После того, как я понял окончательно, что происходило, я повернулся к Камушкину.

Ты всё это время был здесь?!

Да.

Я пригляделся, в нём явно что-то изменилось.

Ты сбрил усы?

Да, как ты и сказал.

Ко мне подошёл репортёр.

Послушайте, расскажите, как вам в голову пришла идея образа эдакого бродячего художника, который всё носит с собой? А если дождь или снег? Как вы поступаете в таких случаях?

Я совсем опешил и помотал головой, чтобы убедиться, что это не был плод моей больной фантазии.

Но нет. Всё было реальнее реального.

Без комментариев, я начал собирать вещи, Это всё вовсе не то, о чём вы подумали.

Я понятия не имел, куда вся эта ситуация могла зайти. Поэтому надо было ретироваться.

Так вот зачем ты всё это покупал! воскликнул Камушкин. Всё, чтобы привлечь внимание! Ты с самого начала выстраивал определённый план.

Да ничего я не…

Но я не успел договорить, репортёр подскочил к Грише с блокнотом в руках.

Вы знаете что-то об этом художнике? Это запланированный перформанс?

Да, оказывается, что да! начал рассказывать радостный Гриша. Он не раскрывал свой план до последнего. Я думал, что он реально хотел погрузиться в рисование, но нет, это всё для привлечения внимания женщин!

Репортёр повернулся ко мне.

Это правда, Антон?

Нет, конечно, я хотел просто порисовать. Не надо придавать излишнее значение простым действиям обычного человека.

Тут меня сзади похлопали по плечу. То была девушка лет двадцати пяти, стройная, высокая, одетая в бежевое пальто с пояском.

Красивая.

Зеленоглазая с каштановыми волосами, собранными в хвост.

Но по первому впечатлению весьма надменная по своим движениям. Осанка, как струна, подбородок приподнят вверх.

Ого, вы так молоды, улыбнулась она, со спины и не скажешь.

Чем могу? поинтересовался я.

Толпа вокруг не расходилась, все что-то обсуждали. Стоял лёгкий гвалт. Как будто я стал причиной того, чтобы люди собрались и наконец начали общаться.

Я хозяйка винотеки, она показала пальцем через дорогу, вон той. Хотела у вас поинтересоваться, можно ли заказать портрет. Только побольше, чем этот. Но стиль мне нравится. Это идеально впишется в интерьер нашего заведения.