Позывной Акация: записки военного хирурга

Быт – наше всё

Теперь о самом главном – о быте. Потому что без быта мы бы тут давно или перегрызлись, или ушли в лес и стали отшельниками.

Еда. Готовит Шеф. Шеф – человек с фантазией. У него есть три базовых блюда: макароны по-флотски, макароны по-флотски с тушёнкой и макароны по-флотски без всего. Иногда он добавляет что-то новое, например, однажды он нашёл в лесу грибы и сварил грибной суп. Грибы оказались поганками. Мы это поняли, когда Дед, съевший три ложки, начал разговаривать с берёзой. Берёза ему отвечала. Дед потом сказал, что берёза была приятной собеседницей.

Вода. Вода – это святое. Мы её носим из родника в полукилометре отсюда. Носим в канистрах, флягах, котелках. Процесс добычи воды – это отдельный ритуал. Сначала выбирается доброволец. Потом он идёт в лес. Потом, если через час не вернулся, мы начинаем беспокоиться. Если через два – идём искать. Однажды так искали Два с половиной часа. Нашли – он сидел на пеньке и курил. Сказал, что встретил лося и они разговорились. Лось, по его словам, жаловался на жизнь.

Гигиена. Это больная тема. Помыться – это целый квест. У нас есть баня. Я уже ранее писал об этом. Баня – это тот же блиндаж, но с камнями и ведром воды. Топится по-чёрному. Помыться в бане – значит, сначала промёрзнуть, пока топится, потом угореть, пока моешься, потом выскочить на улицу и обтереться снегом. Зимой это даже бодрит. Летом – просто экстрим. Белка моется раз в неделю и каждый раз после этого говорит, что чувствует себя «новой белой белкой». Крот вообще не моется. Говорит, что земля его очищает. Мы ему верим, потому что от него пахнет как от свежевскопанного огорода.

Туалет. О, это отдельная песня. Туалет у нас на улице, в лесочке. Строение типа

«сортир» с флагом из газеты. Ходить туда ночью – это подвиг. Потому что, во- первых, темно. Во-вторых, холодно. В-третьих, там могут сидеть крысы. Соня как-то пошла ночью и встретила там ежа. Ёж сидел и смотрел на неё с укором. Соня сказала, что это был самый осуждающий взгляд в её жизни. С тех пор она старается не ходить в туалет ночью.

Генератор – наше проклятие и благословение

Отдельная глава в нашем эпосе – это генератор. Мы зовём его «Дракон». Потому что он рычит, дымит и жрёт солярку, как сказочный зверь. Если Дракон работает

у нас есть свет, можно зарядить телефоны, можно даже включить радио и послушать музыку. Если Дракон не работает – мы сидим при свечах и слушаем, как воет ветер в трубе буржуйки.

Дракон капризен. Он не любит холод, сырость, плохую солярку и плохое настроение. Дракона заправляет и чинит Дед. Дед с ним разговаривает. Он говорит: «Ну, милок, давай, заводись, не подведи старика». Иногда помогает. Если не помогает, Дед берёт молоток и стучит по Дракону в определённых местах. Говорит, что знает «точки акупунктуры» у генераторов.

Однажды во время операции Дракон сдох. Прямо посередине. Я стою с зажимом, Белка держит лампу-фонарик, Соня светит телефоном. Темнота, только наши глаза блестят. Я говорю: «Белка, иди за Дедом». Белка убегает. Через пять минут приходит Дед с молотком, стучит по Дракону, приговаривая что-то про «бабушку- солярку», и Дракон чихает, рыгает чёрным дымом и заводится. Операция продолжается. Пациент потом спросил, почему было темно. Мы сказали, что это была «энергосберегающая технология».

Крысиные бега и прочие развлечения

Крысы – наши постоянные соседи. Они живут здесь дольше нас и чувствуют себя хозяевами. Они наглые. Могут залезть на стол и утащить кусок хлеба прямо из-под носа. Могут пробежать по ноге, когда ты спишь. Мы уже привыкли к ним.

Дед предложил завести кота. Кота привезли. Кот оказался мелким, тощим и трусливым. Он испугался крыс больше, чем мы. Крысы загнали кота под нары, и он просидел там три дня. Потом мы его отправили обратно. Сказали Деду: «Давай лучше змею заведём». Дед сказал, что змеи в блиндаже зимой замёрзнут.

Теперь у нас есть развлечение – «крысиные бега». Это когда мы сыпем на пол немного крупы и смотрим, как крысы её воруют. Ставки делать нельзя – командир запретил азартные игры. Но мы всё равно делаем. Соня ставит на самую жирную, я – на самую быструю, Белка – на ту, которая похожа на Васю (почему-то у Белки все, кто мелкий и наглый, похожи на Васю).

Праздники в подземелье

Как мы празднуем? Весело. Потому что если не веселиться, можно сойти с ума.

Новый год. Ёлку срубили в лесу (с разрешения Деда, он знает, какие ёлки можно, а какие нельзя). Украсили бинтами, ватой и пустыми ампулами. Вместо гирлянды

фонарики на батарейках. Салат оливье? Нет, не слышали. У нас был салат из макарон с тушёнкой, названный «Оливье по-подземному». Шампанское заменили на компот из сухофруктов. Соня добавила туда «лекарства» – и компот стал атомным. Дед напился компота и начал рассказывать, как он в молодости косил сено и встретил русалку. Русалка, по его словам, была страшная, как моя жизнь, но зато пела хорошо.

День рождения Белки. Белка хотела торт. Мы сделали торт из чёрного хлеба, сгущёнки и найденных в лесу ягод. Сверху украсили бинтами (стерильными, естественно). Торт вышел на славу. Белка прослезилась и сказала, что это лучше, чем то, что пёк Вася. Вася, оказывается, тоже когда-то пёк торт, но у него подгорел низ. Теперь мы знаем о Васе ещё больше.

Медицина и немного магии

Я хирург. Я должен оперировать. Но в условиях подземного госпиталя операция – это квест с несколькими уровнями сложности.

Уровень 1: Есть свет, есть вода, есть инструменты, пациент спокоен. Это идеал. Бывает раз в полгода.

Уровень 2: Нет света, есть фонарики. Белка держит фонарик, Соня комментирует, я работаю на ощупь. Вспоминаю студенчество, когда мы оперировали трупы в морге с тусклой лампочкой. Ностальгия.

Уровень 3: Нет света, нет воды, пациент нервничает, и где-то рядом бегают крысы. Вот тут начинается магия. Соня даёт пациенту «лекарства», Белка светит телефоном, Дед приносит воду из родника (бегом, потому что операция!), а я делаю своё дело и молюсь, чтобы никто не чихнул.

Однажды пришлось оперировать аппендицит при свете костра. Да, мы развели костёр на улице, открыли дверь блиндажа, и свет от костра падал на стол. Это было красиво. Романтично. Как в Средневековье. Пациент выжил. Сказал, что ему понравился «аутентичный антураж».

Легенды и мифы нашего леса

Лес вокруг нас – не простой. Он старый, дремучий, с историей. Дед рассказывает легенды. Например, про «Белого санитара». Это призрак, который ходит по лесу и ищет, кому бы помочь. Если ты заблудился и кричишь – он выведет. Если ты ранен – перевяжет. Но, по словам Деда, он перевязывает только своими бинтами, которые носит с собой. Бинты старые, ещё с Первой мировой. Дед утверждает, что видел его один раз. Тот вышел из тумана, молча перевязал Деду палец, который тот порезал ножом, и ушёл. Палец зажил за день.

Ещё есть легенда про «Крысиного короля». Это гигантская крыса, которая управляет всеми остальными. Если её увидеть – быть беде. Беда обычно приходит в виде сдохшего генератора или пролитого супа. Однажды ночью Крот пошёл в туалет и вернулся бледный. Сказал, что видел крысу размером с кота. Мы решили, что это был «Крысиный король». Крот теперь ходит в туалет только с лопатой. На всякий случай.

Отношения и любовь под землёй

Как ни странно, у нас тут тоже бывает любовь. Но специфическая.

Связист Шнурок влюблён в Белку. Он тайно пишет ей стихи и подсовывает записки. Стихи ужасные. Например: «Белка, белка, ты как грелка, согреваешь мне постельку». Белка стихи читает, краснеет и говорит, что у неё есть Вася. Шнурок не унывает. Он пишет новые.

Дед флиртует с Соней. Он говорит ей комплименты типа: «Сонька, ты сегодня как берёзка весной – свежая и пахнешь березовым соком». Соня смеётся и наливает ему «лекарства». Дед пьянеет и начинает рассказывать про русалку.

Как мы боремся со скукой

Скука – главный враг. Когда нет операций, нет раненых, все сыты и здоровы, начинается тоска. Мы придумываем развлечения.

Игра «Угадай звук». Садимся, выключаем свет и слушаем звуки леса. Дед должен угадать, что это. Обычно он угадывает: «Это сова, это ветка упала, это кабан пердит». Но однажды мы услышали странный звук, похожий на плач. Дед долго думал, потом сказал: «Это леший с похмелья». Мы ржали полночи.

Игра «Кто дальше плюнет». Не буду вдаваться в подробности. Скажу только, что Крот – чемпион. У него физиология особенная.

Чтение вслух. Был период, когда у нас была только одна книга – «Война и мир» Толстого. Первый том. Мы читали её по очереди. Дошли до того места, где Наташа Ростова танцует на балу. Белка плакала каждый раз. Говорила, что Вася её никогда так не танцевал.

Приключения Деда

Дед – наша главная достопримечательность. За ним нужно записывать. Он ходячая энциклопедия деревенского юмора и житейской мудрости.

Как-то Дед пошёл в лес за дровами и пропал на полдня. Пришёл с огромным корнем, похожим на человека.

Дед, что это?

А это я мандрагору нашёл.

Какую мандрагору?

Ну, корень-человек. В Средние века колдуны использовали.

И что с ним делать?

Не знаю. Пусть стоит, охраняет.

Корень поставили у входа. Крысы его почему-то боятся. С тех пор их стало меньше. Или Дед прав, или крысы просто не любят современное искусство.

Ещё Дед умеет предсказывать погоду. Он смотрит на муравьёв. Если муравьи бегут быстро – к дождю. Если медленно – к ветру. Муравьи всегда бегают быстро. А у нас часто идет дождь.

Белка и Вася – бесконечная история

Отношения Белки и Васи достойны отдельного романа. Вася – это персонаж эпопеи. Мы никогда его не видели, но Белка каждый день читает нам его письма.

Вчера Вася написал, что устроился на работу. Сторожем на склад. Склад охраняет от мышей. Мы с Соней переглянулись и заржали. Белка обиделась: «А что такого? Нормальная работа!» Мы не стали говорить ей, что сторож на складе, который борется с мышами – это звучит иронично, учитывая, что здесь крысы размером с телёнка.

Сегодня Вася прислал фото. На фото – Вася в шапке-ушанке, с удочкой и пойманной рыбой (маленькой). Белка повесила фото над своими нарами. Мы ходим мимо и улыбаемся. Шнурок, который влюблён в Белку, каждый раз смотрит на фото Васи с ненавистью и говорит: «Ничего особенного. Я тоже могу с удочкой».

Крот и его травмы

Крот травмируется постоянно. Он ходячее несчастье. Если есть возможность споткнуться на ровном месте – Крот споткнётся. Если есть возможность уронить что-то себе на ногу – Крот уронит.

На прошлой неделе он умудрился порезаться… листом бумаги. Да-да, обычным листом. Он листал журнал и порезал палец. Прибежал ко мне с криком: «Акация, кровь!» Я посмотрел – царапина. Заклеил пластырем. Крот ходил с этим пальцем как с ампутированной конечностью, дул на него и жаловался Белке.

Вчера он упал с табуретки. Табуретка стояла на ровном полу, Крот просто сидел и вдруг – бах! – на спине. Сказал, что табуретка «подставилась». Мы осмотрели табуретку – целая. Крот тоже целый, но с шишкой на затылке. Я спросил: «Крот, как?» Он ответил: «Задумался».

Шеф-повар и его кулинарные эксперименты

Шеф (повар) – гений кулинарии. В его арсенале: тушёнка, макароны, крупа, картошка, лук и фантазия. Иногда фантазия заводит его слишком далеко.

Однажды он сварил суп из крапивы. Сказал, что это полезно. Крапиву он собирал сам, голыми руками. Обжёгся, конечно. Суп получился зелёным, как тина. Мы попробовали. На вкус – как трава, которую залили кипятком. Но съели. Потому что больше нечего.

В другой раз он нашёл в лесу дикий лук. Добавил во всё. Трое суток от нас пахло луком так, что крысы разбегались. Дед сказал, что это лучший репеллент.

А вчера он решил испечь хлеб. В буржуйке. Хлеб получился чёрный, с одной стороны подгоревший, с другой – сырой. Мы назвали его «Хлеб победы». Ели с солью и чаем. Крот сказал, что его бабушка пекла вкуснее. Шеф обиделся и не разговаривал с нами до вечера.

Ночная жизнь подземелья

Ночью наш госпиталь оживает. Нет, не от раненых. От звуков.

Сначала храпит Дед. Он храпит так, что стены вибрируют. К нему подпевает генератор (если работает). Потом Белка во сне зовёт Васю. Иногда она кричит:

«Вася, не ешь мои пирожки!» Мы просыпаемся и ржём. Соня ворочается и бормочет что-то про «лекарства». Крот ворочается и падает с нар. Раз в ночь – обязательно.

Я лежу и слушаю этот оркестр. Думаю о жизни. О том, как я дошёл до такой жизни. Вспоминаю свою квартиру, тёплую ванну, мягкую кровать. И понимаю, что если бы не всё это, я бы никогда не узнал, что такое настоящая дружба, настоящий юмор и настоящие макароны по-флотски.

Как мы встречаем гостей

Иногда к нам приезжают «с большой земли». Привозят почту, продукты, иногда – новости.

Гости всегда в шоке. Они спускаются в наш подземный госпиталь, оглядываются и говорят: «Ни чего себе вы тут устроились!» Мы гордо киваем. Потом они видят крысу, вздрагивают. Спрашивают: «А это кто?» Мы отвечаем: «А это наш талисман. Кличка Царапа». Гостей мы кормим макаронами. Они вежливо едят и хвалят. Но по глазам видно – хотят домой. Когда они уезжают, мы машем им вслед и думаем: «Счастливчики».

Один гость привёз нам газету. Свежую, месячной давности. Мы читали её вслух по очереди три дня. Новости были старые, но для нас – как откровение. Дед особенно интересовался разделом «Сельское хозяйство». Говорит, что там пишут правду про навоз.

Мои мысли вслух

Я хирург. Я должен спасать жизни. И я их спасаю. В условиях, которые не снились многим гражданским медикам. Здесь нет стерильных боксов, нет ультрасовременного оборудования, нет даже нормального освещения. Но есть руки, голова и команда, которая не даст пропасть.

Иногда я думаю: а что я буду вспоминать через много лет? Тёплые операционные с кондиционером? Вряд ли. Я буду вспоминать этот подземный госпиталь, запах сырости, Соню с её «лекарствами», Белку с её Васей, Деда с его корнем- мандрагорой и Крота, который умудряется падать с табуретки. И улыбаться.

Потому что это – жизнь. Настоящая, без прикрас, смешная и страшная одновременно. Но больше смешная. Потому что если не смеяться, можно заплакать. А слёзы здесь ни к чему – и так сыро.

Однажды ночью…

Эту ночь я запомню надолго.

Проснулся от того, что кто-то трясёт меня за плечо. Открываю глаза – Белка с фонариком.

Акация, вставай! Там это… Шеф (повар) упал в яму!

В какую яму?

Ну, мы новую выгребную яму копали под… ну, под туалет, а он ночью пошёл по делам и не заметил. Упал.

Встаю, одеваюсь, иду. Картина маслом: Шеф сидит в яме, грязный, вонючий и злой. Сверху стоят Дед с верёвкой, Соня с фонарём и Крот, который просто смотрит и ржёт.

Вытаскивайте меня, идиоты! – орёт Шеф.

Дед кидает верёвку. Шеф ловит, но верёвка скользкая, он падает обратно.

Дед, дай нормальную!

Нету нормальной. Есть только эта.

В итоге лезет Крот. Крот – он же крот, ему в яме привычно. Залез, подсадил Шефа, мы вытащили. Шеф грязный, Крот довольный. Белка стоит, держится за живот – укаталась со смеху.

Что ржёте? – обижается Шеф.

Да нет, ничего, – говорю я. – Просто ты теперь точно наш. С душой, с телом и с… ну, ты понял.

Утро встретили чаем и рассказами. Шеф мылся три раза. Говорит, до сих пор пахнет. Мы верим.

Эпилог

Вот так и живём. Сегодня оперировал аппендицит при свечах. Всё прошло хорошо. Пациент на ужин попросил добавки макарон. Белка получила письмо от Васи (он прислал рисунок, на котором нарисовал себя и Белку, оба похожи на картошку, но Белка счастлива). Соня нашла новый куст, из которого теперь гонит «лекарство» (говорит, что будет лечить простуду). Дед починил дверь и рассказал новую легенду – про лешего, который ворует носки.

А я сижу и пишу эти записки. Для кого? Не знаю. Может, для себя, чтобы не забыть. Может, для вас, чтобы знали: в земле, в сырости, без света и благ цивилизации, можно жить. И даже смеяться.

Особенно когда Крот снова падает с табуретки.

ЧАСТЬ 3. ХИРУРГИЧЕСКИЙ ДУЭТ ПОД ЗЕМЛЕЙ

Дождь в лесу был другим – не капли с неба, а просачивающаяся сквозь многометровый накат земляной кровли сырость. Она висела в воздухе подземного госпиталя, смешиваясь с запахом антисептика, крови и сосновой смолы. Конденсат капал с металлических балок, отсчитывая секунды между взрывами где-то на поверхности.

Я стоял у операционного стола, залитого яростным светом хирургических фонарей. На столе – тело. Вернее, то, что привезли в санитарном «Урале» под брезентом. Молодой лейтенант. От левой ноги ниже колена – кровавое месиво, раздробленная кость торчала из рваных краев кожи. Артерия пульсировала слабой, агонизирующей струйкой.

– Давление шестьдесят на сорок, – доложила анестезиолог Анна, её голос был на грани срыва.

– Табиб! – не отрываясь от раны, крикнул я, зажимая сосуд пальцами. Кровь была липкой и горячей.

Он уже был рядом. Не было нужды звать его дважды. В нашем подземелье мы слышали дыхание друг друга за три шага. Он подошёл, оценил ситуацию за два взгляда.

– Осколочный, раздробление большеберцовой и малоберцовой, – констатировал он тем же ровным, низким голосом, что использовал и в операционной, и за чаем. – Акация, что у тебя?

– Подколенная артерия, разрыв на три четверти. Теряет.

– Вижу. Держишь?

– Держу. Но ему нужна стабильность. Культю надо формировать сейчас, иначе не вытянуть.

Табиб кивнул, его глаза за маской – тёмные, глубоко посаженные, с вечными синяками усталости под ними – встретились с моими. В них не было паники. Только холодный, ясный расчёт и сосредоточенность. Такие же, как и у меня. Мы оба пришли сюда не вчера. У каждого за плечами – больше десяти лет в травматологии и сосудистой хирургии. У каждого – своя мирная жизнь, которую мы оставили, чтобы не сойти с ума, глядя на сводки новостей. И у каждого – своя война, длиною уже в полтора года.

– Меняйся, – сказал он коротко. Его пальцы, длинные и неожиданно тонкие для такой мощной кисти, ловко сменили мои в глубине раны. Он зажал сосуд. – Готовь лигатуру. Я освобождаю участок.

Я отдал зажим, взял иглодержатель. Мы работали молча, без лишних движений. Он готовил костные отломки, я перевязывал артерию, затем брался за вены. Потом снова он – пилой Джильи, быстрой и точной, формировал опорную площадку на большеберцовой кости. Потом я – ушивал мышцы, формируя будущую культю. Два с половиной часа. Два с половиной часа под монотонный гул дизелей и далёкие, приглушённые землёй взрывы.

Когда последний шов был наложен, а бледного, но стабильного лейтенанта увезли в послеоперационную, Табиб снял перчатки, залитые кровью до локтей, и потянулся так, что хрустнули позвонки.

– Жив, Акация. – Он посмотрел на меня, и в морщинках у глаз отразился огонёк – его версия улыбки в этом подземном аду. – А у тебя опять лицо, будто ты сам истекал кровью. Расслабься. Сделали всё, что могли.

– Всегда кажется, что можно было больше, – сказал я, снимая свой халат. Руки ныли от напряжения.

Он подошёл ко мне вплотную, нарушая негласную границу личного пространства, которую я всегда старался держать.

– Больше – это когда успеваешь чай выпить до следующего залпа, – проворчал он и вдруг быстро провёл двумя пальцами по моему ребру сквозь мокрую от пота футболку.

Я дёрнулся от неожиданности и отвращения, отшатнувшись к стене.

– Табиб, чёрт возьми! Я же говорил – не надо этого! Не щекочи меня!

Он фыркнул, тихим, хрипловатым смешком.

– Тебе полезно. Иначе закиснешь в своей серьёзности, Акация. Иди, спи два часа. Я дежурю.

Я хотел что-то ответить, но усталость была тяжёлой гирей на плечах. Сорок часов на ногах. Я молча кивнул и поплёлся по узкому, тускло освещённому коридору в сторону жилого блока – не палаток, а глубоких, прочных блиндажей, врытых в склон рядом с госпиталем.

Так было с самого начала. С первой нашей встречи не в мирной больнице, а здесь, в этом же подземелье, полтора года назад.

Знакомство под землёй

Меня привезли ночью на броневике. Новый сосудистый хирург для подземного госпиталя. Стаж – двенадцать лет, последние два года – заведующий отделением в крупном центре. Доброволец.

Меня встретил начальник госпиталя, майор медицинской службы с позывным «Скальпель», и сразу повёл в операционную. «Без раскачки, доктор. У нас тут двое с сосудистыми повреждениями после миномётного обстрела. Сложные случаи. Пойдёте в пару к Табибу. Он наш лучший травматолог-ортопед. Такой же упрямый и опытный, как вы, судя по документам».

В операционной пахло кровью и страхом. На столе – старший сержант с рваной раной бедра. Артериальное кровотечение было временно остановлено жгутом, но под ним пульсировала угрожающая гематома. Рядом, уже за другим столом, работал сутуловатый человек в маске. Он что-то пилил. Звук костной пилы в замкнутом пространстве действовал на нервы.

– Новый? – не оборачиваясь, сказал он.

– Акация, – отозвался я, уже надевая перчатки. – Давайте историю.

– История простая. Осколок в бедре, повредил поверхностную бедренную артерию, оскольчатый перелом бедренной кости. Я кость фиксирую, ты ищи сосуд.

Мы не представились толком. Не было времени. Я вошёл в рану. Сложный, размозжённый дефект артерии. Нужно резецировать и делать анастомоз. Работа под микроскопом.

– Микроскоп есть? – спросил я.

– Сломался два дня назад, – ответил Табиб всё так же ровно. – Шей под лупой. Сможешь?

Вопрос был не на проверку, а на понимание. Сможет ли напарник работать в этих условиях.

– Смогу, – сказал я.

И начал. Под мощной лупой, при свете фонарика, который держала медсестра. Мир сузился до разорванных краев сосуда. Я не видел лица Табиба, только слышал его короткие команды ассистентам и ровный, негромкий голос: «Анна, давление?», «Сестра, зажим», «Пилку мельче».

Через три часа операция была закончена. Артерия восстановлена, кость собрана на пластину. Мы почти одновременно сняли перчатки.

Только тогда я разглядел его. Среднего роста, крепко сбитый, лет тридцати, как и я. Лицо – жёсткое, с резкими чертами, но глаза… глаза были уставшими и невероятно живыми одновременно. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

– Неплохо, Акация. Под лупой такое сделать… это искусство.

– Ты тоже неплохо собираешь, – ответил я. – Чистая работа.

– Пойдём, чайку налью. Здесь, в моей конуре.

Его «конурой» оказался такой же блиндаж, как и мой, только более обжитый. На столе из ящиков – газовая горелка, чайник, две жестяные кружки.

Так началась наша работа. И наше странное товарищество. Два аса, каждый – мастер в своём деле, вынужденные стать двумя половинками одного хирургического организма. Он – структура, опора, кость. Я – течение, жизнь, сосуд. Мы редко говорили о прошлом. Оно было у каждого своё, и мы оба понимали, что здесь, под землёй, оно не имеет значения. Здесь есть только сейчас, только эта рана, этот пациент, этот шов.

И была его дурацкая привычка – щекотать меня. Нарушать моё пространство. Впервые он сделал это после тяжёлой многочасовой операции, когда я, обессиленный, стоял, прислонившись к прохладной земляной стене, и тщетно пытался отогнать от себя образы искалеченных тел.

– Что уставился в пустоту? – подошёл он. – Думаешь, мог бы лучше?

Я кивнул, не в силах говорить.

– Не мог, – отрезал он. И вдруг его пальцы впились мне в бок.

Я аж подпрыгнул от неожиданности и дикого, животного раздражения.

– Да что ты делаешь?! Прекрати!

– Вот, ожил, – он усмехнулся. – А то был как памятник самому себе. Идём, суп холодный стоит.

Мне это жутко не нравилось. Я всегда ценил дистанцию. В медицине, в жизни. А он её грубо и постоянно нарушал. Но странное дело – в этом подземном аду, где личное пространство сжималось до размеров блиндажа, его вторжения… возвращали ощущение чего-то человеческого. Глупого, раздражающего, но живого.

Блиндажные вечера

Жили мы, действительно, в блиндажах. Не в палатках. Каждый – в своём, вырытом в плотном суглинке, укреплённом брёвнами и накатом из бревен. Внутри – железная койка, печка-буржуйка, стол да пара ящиков. Сыро, холодно зимой, душно летом. Но – безопасно. Сверху – метр земли и сосны.

Вечерами, если не было срочных операций, мы собирались у кого-нибудь. Чаще – у Табиба. Он умел доставать странные вещи: то настоящий кофе в зёрнах, то плитку шоколада, то книгу в потрёпанном переплёте.

Иногда мы спорили. О методах, о подходах. У нас были разные школы, разные учителя. Он был сторонником жёсткой, агрессивной стабилизации – пластины, стержни, немедленная нагрузка. Я предпочитал более осторожную тактику, особенно когда дело касалось комбинированных травм с сосудистым компонентом.