Смерть за пазухой

Смерть за пазухой

БАЗОВЫЙ ТАРИФ ДУШИ

Нынче, граждане, ругаться стало некультурно. Ругаются теперь одни пенсионеры без подписки, и то неэкологично, с выбросами.

Мы с Клавдией Ивановной, к примеру, второй год проживаем в одной малогабаритной квартире и лично друг с другом не разговариваем. Совсем. Рот нам открывать без надобности, у нас оформлен семейный пакет «Гармония-Премиум» за восемьсот девяносто рублей в месяц. За нас разговаривают нейросетевые секретари, у каждого свой.

Клавдия Ивановна у меня женщина проработанная. Ее психолог три года прорабатывал, как прораб котлован, и теперь у нее кругом личные границы. Проходят они, насколько я понимаю, примерно по кухонному косяку.

Вот, допустим, оставил я как-то в раковине чашку. Обыкновенную, с осадком. Клавдия Ивановна поджала губки и ткнула пальчиком в телефон.

Через минуту ее секретарь, вежливый такой, с петербургским выговором, отправил моему секретарю письмо. Мол, глубокоуважаемый Василий Петрович, мы ценим ваш вклад в совместное существование, однако созерцание немытого фаянса вызывает у вашей супруги острую дофаминовую недостаточность.

Мой секретарь тоже не лыком шит, за те же деньги куплен. Ответил на трех страницах, с цитатами из стоиков. Слышу вас, пишет, и обнимаю душой, однако Василий Петрович оставил чашку исключительно по причине экзистенциального выгорания. И букетик приложил. Нарисованный.

Клавдия Ивановна прочла это в спальне и поставила сердечко, пока я на кухне доедал пельмени из коробочки.

Про нашу возвышенную переписку я узнал только через неделю, из еженедельного отчета. Читал и, граждане, прослезился. Я и не знал, что у нас с Клавой такие отношения.

Ночью мне от этих переживаний не спалось. Пошел я на кухню чайку согреть, а чайник у нас умный, умнее покойного дяди Миши. Мигнул синим глазом и не включился. Прислал мне на часы уведомление: «Гражданин, пульс у вас частит, кипяток вам не положен. Ложитесь-ка спать и подышите животом».

Стою я перед ним в кальсонах, как перед завучем, и спорить не решаюсь, при его-то алгоритмах и моем среднем техническом образовании с гастритом.

Жили мы, одним словом, душа в душу, то есть сервер в сервер. До прошлой среды.

В тот день, граждане, пошел я вечером в булочную за сайкой.

И ведь кругом у нас такая нежность разлита! Выйдешь во двор, и душа замирает. Едет по тротуару маленький пластмассовый робот с чьей-то сметаной внутри, колесиком в осенней луже забуксовал, пищит и жалобно так огоньками моргает. Вокруг него моментально человек десять соберутся, на камеру снимают, платочками слезы утирают.

— Ах ты, сиротинушка беспилотная, — говорят, — давай мы тебя подтолкнем!

Тут же рядом живой сосед, бухгалтер Семибратов, на мокром листе поскользнулся и в ту же лужу в аккурат плашмя лег, так через него деликатно перешагнули, чтобы, упаси боже, не нарушить его уединение и не навязать человеку непрошеную помощь. Культура!

Я тоже перешагнул. Я человек культурный, у меня подписка.

В булочной беру я сайку и поворачиваюсь к аппарату, чтобы лицом расплатиться, как у порядочных людей заведено. Аппарат как заверещит на весь магазин: «Оплата не прошла! Лицо покупателя не распознано по причине чрезмерной унылости и отсутствия жизненного тонуса!»

Продавщица, то есть оператор кассовой зоны, смотрит на меня сквозь очки дополненной реальности.

— Гражданин, — говорит, — смените выражение лица на более кредитоспособное. Улыбнитесь системе, не задерживайте очередь.

Я, конечно, стараюсь. Растягиваю рот как могу, изображаю человека, который уверенно глядит в послезавтрашний день. Аппарат пуще прежнего ругается: «Обнаружена неискренняя гримаса! Карта заблокирована до выяснения личности!»

И главное дело, из-за этой самой блокировки в восемь ноль-ноль у меня не списалась абонентская плата за «Гармонию-Премиум». Секретарь мой, который два года за меня перед женой расшаркивался, тут же перешел на бесплатный «Базовый тариф». На базовом тарифе, граждане, никакой эмпатии не положено. Там один прогноз погоды и курс юаня.

Прихожу я домой без сайки и с заблокированным лицом. В коридоре стоит Клавдия Ивановна, в халатике, с той самой немытой чашкой в руках, и смотрит в телефон с недоумением. Она моему секретарю уже три претензии отправила. В ответ ей вместо раскаяния и цитат из Сенеки приходит казенное сообщение: «Абонент временно не способен к сочувствию. В Москве переменная облачность, местами мокрый снег».

Подняла она на меня глаза, впервые, может быть, с позапрошлого четверга, и говорит своим собственным голосом, без всякой шумоподавляющей обработки:

— Вася... Это что такое?

Тут-то, граждане, я и понял весь ужас положения. Отвечать надо было самому, собственным речевым аппаратом, без предварительной генерации текста и проверки на токсичность.

Открываю я рот, граждане, и там у меня сквозняк и полное запустение. То есть слова-то в голове копошатся, еще с двадцатого века припасенные, только все корявые, необкатанные. Я их вслух выпустить боюсь. Вдруг они неэкологичные? Скажу я сейчас что-нибудь от чистого сердца, и по нынешним законам психиатрии это потянет на мелкое бытовое хулиганство.

— Клава, — говорю я и сам своего голоса пугаюсь, до того он скрипучий с непривычки. — Я тебя, это... слышу. И обнимаю душой.

Это я из секретарских писем взял, они хотя бы модерацию проходили. Дальше в письмах шли стоики, их я наизусть не помню, так что пришлось от себя:

— Ноги гудят, Клава. И сайку мне не продали, мордой я для банковской системы не вышел.

Клавдия Ивановна ставит чашку на тумбочку и телефон свой туда же кладет, экраном вниз, хотя гляделась в него с утра до ночи, как в зеркало. Смотрит она на меня долго так, в упор, и тут я ее, граждане, первый раз за два года вблизи разглядел.

Седина у нее у левого виска пробилась, тоненькая такая прядка, как паутинка, и халатик на локте протерся. Глаза припухшие, плакала, похоже, и не первый вечер, и бот мне про это ни разу не написал, все больше присылал по утрам Клаву в бархатном платье на фоне нейросетевых Мальдив.

Господи, думаю. Два года за нас два куска заграничного кремния где-то в облачных хранилищах объяснялись друг другу в любви, и все это время я ел в трех метрах от нее пельмени из коробочки и боялся лишний раз кашлянуть, чтобы не нарушить ей личные границы.

Тут Клавдия Ивановна делает шаг ко мне и утыкается лбом в мое старое осеннее пальто. Плачет совершенно неправильно, без всякой осознанности, в голос, и слезы по щекам размазывает.

Я глажу ее по этой седой прядке, рука у меня тяжелая, от нежности отвыкшая, и говорю ей такую глупость, за которую любой приличный алгоритм заблокировал бы меня навсегда:

— Ну будет, Клашенька, ну полно... Да бог с ней, с этой сайкой. У нас же еще сухари с мая месяца на антресолях лежат. Сейчас чайник вскипятим и попьем...

Чайник на кухне опять синим глазом замигал, хотел, видать, про пульс напомнить. Только я выдернул его, подлеца, из розетки и поставил старую эмалированную кастрюльку с водой на обыкновенный, живой огонь.

И вы знаете, граждане... Закипела. Как миленькая закипела, безо всякого тарифа.