Анри Коломон.

Ах, покойный месьё де Жонзак! Из четверологии романа «Франсуа и Мальвази»



скачать книгу бесплатно

© Анри Коломон, 2017


ISBN 978-5-4485-2047-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Книга I. Ах, покойный месье де Жонзак!


 
Пора-пора-порадуемся
На своем веку
Красавице и кубку
Счастливому клинку!
 
 
Пока-пока-покачивая
Перьями на шляпе
Cудьбе не раз шепну:
Мерси боку! Мерси боку!
 
 
Опять скрепит —
По-тер-тое седло
И ветер бередит
Былую рану…
 
 
Куда ж вас сударь!
К черту занесло?
Не уж-то вам покой
Не по-кар-ма-а-ну?!
 
Пролог. – де Морне – д’Oбюссоны?

В тот самый июльский день, c коего начинается наш рассказ, cтояла нестерпимая жара, как и во все дни знойного лета 1705 года, выдавшегося засушливым, неурожайным, что тяжко отразилось и на без того слабом состоянии Франции.


Шел четвертый год войны за Испанское Наследство, общеевропейской войны, которую вела Франция со слабыми союзниками, против чуть ли не всей Европы, ради прочного установления на испанском престоле династии Бурбонов в лице Филиппа V …и только ради этого.


Естественно это не могло не сказаться на настроении обнищавшего народа. Недовольства, частые волнения, а на юге многолетнее восстание Камизаров с разбоем и бандитизмом – все это указывало на нестабильную обстановку в самой Франции….Однако дальнейшее наше повествование пойдет вовсе не об этом, и даже не о войне.


После общего обзора внутреннего положения в стране в ту далекую эпоху, перенесемся же на ее запад, от гор Центрального Массива почти к самой Атлантике, а именно в старинную провинцию Ангулем, не затронутую ни войной, ни восстанием, но засухой. Если смотреть с высоты птичьего полета над тем местом, откуда все началось, то вполне отчетливо можно будет увидеть синюю гладь Бискайского залива, сливающуюся на горизонте, голубовато-белую на отмелях, откуда спокойные волны океанского залива непрестанно накатываются на песчаный берег.


На суше же преобладал сохлый цвет выжженной травы, серо-желтый полей пшеницы, радующий глаз темно-зеленый – островов леса, одиноких раскидистых сосен и дубов, пойменных лугов у извилистой руслом реки, пересекаемой дорогой по мосту.


И вот на этой самой дороге, выходящей из старой густой дубравы, так же оттуда можно заметить выскочившего во весь опор всадника на коне, пока за дальностью расстояния кажущегося точкой.


Но по мере того как он все время неустанно погоняя приближался, можно было совершенно не напрягая зрение, в подробности разглядеть, что взмыленный конь – буланой масти, а несомый им наездник представляет собой мужчину с возрастом, в коем его вполне можно отнести к молодым старикам, но можно и воздержаться, если учесть по тому же лицу изнуренность и переживаемые треволнения.


С напряжением вглядываясь вперед, он казалось не видел ничего вокруг себя, поглощенный созерцанием очертаний вдали.


Продолжая и далее более внимательно разглядывать седока, нельзя не заметить дорогой шляпы с подогнутыми полами, нисколько не скрывающие седоватые волосы, cбившиеся в пряди.

И если определять по этому извечному барометру старости – седине, то по тому как они ею были убелены, ему можно дать лет… пятьдесят, пятьдесят пять.


Сосредоточенное выражение придавало лицу оттенок гордости и достоинства, но в то же время не лишало простоты и мягкости.


Рено, а именно так его звали, не принадлежал к дворянскому сословию, но длительное пребывание в той среде, наложило неизгладимый оттенок бесстрастия и внимательности, проглядывающиеся даже сейчас.


Среднего достатка покрой, совсем не камергерского камзола, даже костюма, ладно облегал фигуру, не склонную к полноте, что в такие годы также облагораживало и внушало если не почтительность, то пресекало любую наглость по отношению к нему, чему способствовала так же длинная шпага, бьющаяся об сапог, звеня о шпору и стремя. Бешеные скачки дали желаемый результат. Очертания вдали вскоре превратились в замок на возвышении вблизи. Но в то же время конь устал настолько, что не мог достаточно высоко поднимать передние ноги и пылил ими о толстый слой придорожной пыли. Но было заметно и другое: конь, почувствовав, что конец мучениям и есть тот знакомый замок впереди, чувствуя прилив сил, стал в состоянии продолжить скачку с той скоростью, с какой его гнал хозяин. Последний этап – подъем в гору, где на самом высоком месте испокон веков стоял старинный замок готического стиля эпохи раннего средневековья, заметно разросшийся новыми пристройками к настоящему времени. Высокие шпили с позолоченными флюгерами свидетельствовали о достатке владельцев и древних традициях, поддерживающихся и по сей день.



Здесь Рено не стал стегать измученного коня, пустив его своим ходом, сразу перешедшим на шаг, что вполне устраивало их обоих. Рено нужно было собраться с мыслями, подумать, а мерный шаг как нельзя более кстати подходил к такому состоянию. Наконец они достигли того места дороги, где она проходит возле низких замковых ворот, откуда далее уходит вниз к селению, именуемому, как и замок, а точнее замок, именуемый как селение – Жонзак.



Не заметив, что ворота приоткрыты, Рено постучал висячим молотком, специально для этого предназначенным в боковую от ворот дверь. Ответили сверху с настенной постройки недовольно развязным тоном:


– Почти настежь распахнуты… Что ослеп раз..ве? – осекся вышедший страж ворот, и испугавшись своей дерзости, застыл, видя как приезжий решительно спрыгнул с седла…, но к большому его облегчению прошел мимо, лишь грубо бросив ему возжи.


Сейчас Рено было не до этого белокурого лакея, к тому же хмельного, судя по исходящему от него запаху и по тому, как не твердо он стоит на ногах.


Во внутреннем дворе замка стояло множество распряженных карет, экипажей, рыдванов, коней и слуг, съехавшихся на празднество гостей.


Сегодня 18 июля сеньору Жоффруа де Жонзаку исполнилось пятьдесят девять лет – дата сама по себе и не круглая, но отмечаемая с такой пышностью и размахом, с каким не отмечалось даже пятидесятилетие.


На первый взгляд со стороны вполне естественным может показаться, что богатый именинник на склоне лет решил пофарсить на округу, пустив пыль в глаза всему высшему дворянству провинции, в лице герцогов Ангулемских, опередив их по затратам, роскошеству и по замыслу: со множеством аттракционов, прогулок, сюрпризов… итальянский оркестр, ночью – бал-маскарад в парке, под грохот и свет петард, шутих, фейерверков, с вручением под конец дорогих подарков, а в начале райски обильное пиршество, которое к данному моменту уже во всю разошлось.


Гостинный зал полон шумливой аравы гостей: приглашенных и просто заехавших под общее приглашение. Множество столов ломилось от обильно наставленных кушаний и яств.


За одним из них в самом углу сидел и сам именинник, угрюмый и неподвижный, в окружении немногих друзей и близких, так же не позволявших себе сколь-нибудь заметного веселья, не в пример остальным беззаботно веселящимся и втихомолку осуждавшим устроителя за подобное кощунство, коим являлось это празднество в такие горестные для него времена, когда нужно бы было в память усопших носить моральный траур, не говоря уж ни о каких торжествах.


Сеньор де Жонзак понимая это, сидя клял себя сейчас, думая лишь об одном – скорее бы все это закончилось, да поскорее уединиться, отдохнуть. Ждал от праздника отдыха, забытья…, а получил ужасное состояние стыда и жгучего уныния, взамен хандры, под игривую скрипучую музыку.


После одного слишком продолжительного для него наигрыша, он привстал, но уйти не решился… взял тут же поднесенный бокал коньяка и осушил до дна.


Не приятный бархатистый вкус вина почувствовал он – горечью по сердцу разлилось от удушающей моральной пустоты, теперь уже со слабостью в голове, от которой пришлось присесть, притерпевая странный приступ тошноты.


Глянув на осушенный бокал, с досады откинул его.


Де Жонзаку вдруг стало невыносимо жаль себя. Кончалась жизнь в одиночестве и несчастии; ни детей, ни родных, ни близких не осталось никого, кто бы живя с ним докоротал бы вместе его век. Ничего светлого впереди не ждало, только глухое одиночество, а ведь еще не так давно его дом был полон.


Снова захотелось этого самого одиночества, которое теперь перестало казаться таким пугающим, наоборот приобрело все то лучшее, которое видится в ней в таком состоянии настроения.


И у тихой, одинокой жизни появятся свои прекрасные стороны. Слуги которых он ранее мало замечал, заменят ему ушедших в мир иной родных.


Мало-помалу де Жонзак снова вернулся к тем ужасным воспоминаниям, так измучившим ему душу:


Меньше полгода назад умерла жена: она не проснулась задохнувшись от цветов аспарагусов, непредусмотрительно оставленных служанкой на ночь, при закрытых дверях и окнах.


Примечательно, что служанка в слезах уверяла, будто бы сама госпожа отказалась от проветривания, а цветы могли и скопится.


Почти сразу же после нее последовала мать. Смерть жены пагубно подействовала на нее, да и было ей под восемьдесят.


Племянника убили в парке Ангулема на дуэли. Естественно имя победителя установить не удалось, таковых почти никогда и не устанавливают, потому как выяснение отношений таким способом строжайше запрещено еще по указам кардинала Ришелье, за что дуэлянтам и секундантам полагается суровое наказание с конфискацией имущества.


А все указывало на то, что была именно дуэль. Его труп нашли утром с проколами ран в животе и отрубленной рукой, держащей шпагу.


Он, де Жонзак надолго уехал на похороны и там узнал о гибели другого племянника, убитого в битве при Гохштедте в Баварии. Жена того, узнав об этом, отравилась в ту же ночь. Дядя, живший у него в Жонзаке, скончался по дороге на похороны, от апоплексического удара.


Похороны следовали одни за другими, так что вернуться ему в Жонзак пришлось уже опустевший, откуда разбежались, почувствовав неладное, все близкие, жившие с ним во времена благополучия, как он говорил: «как крысы с тонущего корабля».


И действительно, дом Жонзаков, некогда величественный, как корабль, оставался над водой сейчас лишь только носом. Остался только он, на нем род закончит свое существование. Правда можно объявить де Морне – его незаконнорожденного сына – Жонзаком.


Сеньор де Жонзак посмотрел на него, приехавшего откуда-то из империи, сидящего недалеко от него, от чего ему стало от этого неприятно.


Де Жонзаку сразу не понравился этот немец, полный, и этим чем-то схожий со свиньей /по его представлениям/, оскобленный, с пышной копной грязно-соломенных волос.


Временами он вызывал у него отвращение от одной только мысли, что его дом и славное доброе имя может перейти ему.


Поистине верны слухи, что над его родом веет проклятие.


Однако оставался еще его кузен, к которому он в несчастии привязался всей душой и всегда ждал его приезда, как и сейчас. Но почему до сих пор он не приехал? Давно уже было пора.


Внезапно сеньора де Жонзака поразила мысль, что его кузен не приедет на то кощунство, которое он здесь устроил. Де Жонзаку стало еще невыносимее сидеть среди праздновавших. От музыки звенело в голове; закрыв глаза, чтобы не видеть ничего, прошептал:


– Боже, как плохо.


Ему стали противны гости, только и ищущие где бы повеселиться, и в то же время дороги те близкие знакомые, что сидели за одним столом, и которым так же передалось его мрачное настроение.


Как ему хотелось видеть еще и графа Саймона, с его положительно действующей на него разговорчивостью. Тут он к вящему своему удивлению заметил в дверях Рено. «Легок на помине» – подумал он и стал высматривать за Рено того, кого так ожидал. Всматриваясь в вертящуюся толпу, де Жонзак не заметил как Рено оказался рядом перед ним. Заметив – вздрогнул!


– А… что, графа нет? – спросил он слабым дрожащим голосом, стараясь не глядеть в глаза.


– Графа нет… в живых. – ответил Рено, как можно мягче, но слова его прозвучали как приговор.


Де Жонзак, как пораженный уронил голову на стол, потеряв сознание.


Очнулся от воды, которую подала служанка Марчелла.


Слабость и тошнота не проходила. Пошли за сердечными каплями. Ему все не становилось легче. Лицо все такое же серое. Он то открывал, то закрывал глаза. От остатков воды в стакане отказался. Все же начал чувствовать, что становится лучше и причиной тому была музыка, продолжавшая бессовестно звучать. Лишь немногие в той стороне зала заметили смятение в этой, и пока только глядели…


– Да прекратите же! – крикнул кто-то из рядом стоявших, оборвав игру итальянских музыкантов. Среди гостей разносилось известие об убийстве графа Саймона, ввергая их в смятение.


Праздника как не бывало, и мог ли он быть, когда хозяина уносят в кресле, ослабевшего и в бессознательном состоянии.


Узнав почему его уносят? – От сердечного приступа, им ничего больше не оставалось делать как уезжать. И в это время другое ошеломляющее происшествие: де Морне идя, вдруг схватился за живот застонал и стал медленно валиться…, но его вовремя подхватили прежде чем он упал. Подтащили и положили на диван.


– Врача! Врача! – завизжали старые дамы, когда молодые люди спешили выйти с еще большим испугом от мысли, что и у них сейчас тоже может зажечь в груди.


Гости мало-помалу покидали дворец, с той поспешностью, с которой покидают опасные места.


Рено никем более не замеченный, чтоб не стоять так просто, подошел поближе к дивану, где врач давал де Морне какое-то снадобье, а затем стал прополаскивать взбухшие от яда десны. А так как он стоял так же недалеко и от стола, то услышал разговор двух людей между собой.


– Сюда бы и полицию не помешало. – заметил один.


– Сначала врач. Что он скажет? Что-то странным был последний приступ у месье де Жонзака.


– Говорят он душевнобольной. Я сам-то не верю этим слухам, но думаю, что после всего случившегося, с ним это может произойти.


Сзади Рено кто-то подошел и дотронулся до его плеча. Тот человек был примерно лет на десять моложе его. Держался по-джентельменски спокойно, с толикой изысканности, судя по тому с каким шиком он пил кофе, смакуя из маленькой чашечки.


– А что брата де Жонзака тоже отравили? – спросил он.


– А что разве сеньора де Жонзака отравили?


– А я и не говорил, что его отравили, отравили де Морне, потому мною и было произнесено слово «тоже».


Рено укорил себя в невнимательности, но все же жилка подозрительности в нем все же всколыхнулась.


– А что вы разве не знаете двоюродного брата де Жонзака по имени?


– И знать не хочу. Я даже не знал, что он ему двоюродным братом приходится, я просто хочу знать, как его устранили, вот и все. Что так же ядом?


– Кинжалом.


– Кинжал и яд, – проговорил человек, допив кофе. – Старая, испытанная формула.


– Две смерти за день, это только подумать? —прошептал Рено.


– Вы поразительно правы, хотя и ошибаетесь в деталях.


Собеседник поставил со звуком чашечку на стол и направился вместе с последними уходящими к выходу, от ничего не понявшего из его последних слов Рено.


Сзади опять кто-то подошел, но не оборачиваясь можно было определить, что это женщина: по характерному для нее шарканью юбок и ароматическим запахом тонких французских снадобий, которыми она благоухала.


Рено узнал Марчеллу, которая состроив обворожительную гримасску испуга, нежно произнесла:


– Месье Рено, сеньор де Жонзак желает вас видеть. Следуйте пожалуйста за мной.


И Рено ничего не оставалось делать, как пойти за ней.


В первой же полутемной, а главное пустой галерее Марчелла вдруг остановилась, как будто испугавшись чего-то ждущего впереди… но испуг был личного характера.


С некоторое время она продолжала так стоять, видимо не решаясь чего-то сказать, бросая мимолетные взгляды.


– Вы мне что-то хотите сказать? – так и спросил ее Рено, покровительственно положив руку на плечо.


– Я? Нет! – ответила она, как очнувшись в испуге.


Тогда Рено не видя впереди ничего опасного, что могло бы остановить, шагнул вперед, но остановился от прикосновения ее ручек, обхвативших его руку и прижавших ее к своей щеке.


Тут же она упала перед ним на колени /заметим нечаянно при этом заголив свою ножку/ и со слезами стала жалобно умолять:


– Месье Рено, я узнала такое… месье Рено, умоляю вас… увезите меня отсюда! – разрыдалась она. – Они меня убьют, если я останусь здесь! это ужасное место… я чувствую этой ночью со мной что-то случится! /захныкала/…Я не знаю, что они со мной сделают, но они на все способны: вот посмотрите, что они со мной хотели сделать…


Марчелла оголила плечо и указала на шрам, опустив с наплечников полу, ранее прикрывавшую полную грудь.


– Они мне сказали, что ее … – договорила жестом руки, – Я хотела бежать этой ночью / захлебывалась она в слезах / они поймали… Боже, что они вытворяли со мной на сеновале… я еле вырвалась. Мне было приказано подсыпать яд в бокал месье де Жонзаку и поднести. Я не сделала этого! Они убьют меня за это! Месье Рено, ведь я!…О, Боже, что со мной будет?…Вы ведь спасете меня, милый месье Рено? Ведь правда? – мучительно в волнении упрашивала она.


Поняв какого рода колебания Рено, она привстав стала медленно поправлять платье.


– Увезите меня, хотя бы до леса или первой гостиницы… – / теперь уже вспыхнула она /. – Я могу поехать сзади вас как ваш паж. Я оденусь в мужской костюм, в гардеробе их много / указала на дверь /.


– Конечно, конечно, – согласился тронутый Рено.


– Подождите! – остановила она его оглянувшись. – Вот вам ключ от него, я буду там ждать вас, закройте меня в нем, чтобы никто не вошел. С той стороны она не закрывается.


Рено открыл дверь гардероба, впустил ее. Зайдя она оглянулась.


– Я целиком и полностью вверяю вам свою жизнь, и если вы не вернетесь… – она горестно заломила руки… – …Вы хотите посмотреть как я буду переодеваться?…


Нет границ женскому бесстыдству, в различных его вариациях, имеющих цель добиться того, ради чего они возникают, и в большинстве случаев добиваются.


Рено закрыл дверь от греха подальше, ибо грехом в то время считалось даже подобное узрение. Пошел далее вперед, и вскоре попал в смежную с кабинетом де Жонзака комнату, в которой тот лежал в окружении нескольких человек и лекаря, отсчитывавшего сердечные капли и затем давшего испить свою микстуру.


Увидев Рено, де Жонзак пожелал остаться один / в отношении всех кроме него /. Однако лакей и грузная, пожилая служанка, похожая больше на торговку, продолжали как ни в чем не бывало возиться возле него со своими делами.


Сеньор де Жонзак сначала полулежа терпеливо смотрел на них, затем резко проговорил:


– Выйдете оба!


– Да что вы, месье де Жонзак, на вас лица нет, случилось что,…выпейте морса, пожалуйста. – вступилась служанка, поднося бокал с напитком, резко отвергнутый, по больному неверной рукой, чуть не выплеснувшей содержимое.


– Если нужно будет, вас позовут! – возразил он, прерывающимся голосом, так что на лбу выступила испарина, которую служанка незамедлительно стала иссушать полотенцем.


Вырвав у нее полотенце из рук, еще раз крикнул:


– Сгинь… пошла! – добавил уже хрипло и надрывисто. И не в силах более сдерживать боль, скривился в корчах.


– Вот видите, снова нужно звать врача.


– Выйдите! – твердо приказал им Рено, тоном не терпящим возражений.


Они уставились на него, как будто только что его заметили, но шпага возымела на них должное воздействие и они тут же удалились. За их настойчивостью нужно было закрыть за ними дверь, так как разговор предстоял важный.


Де Жонзак оправился от приступа дурноты и чувствуя что это будет продолжаться недолго, как бы скорее спросил, хриплым, изменившимся голосом:


– Расскажи, как?


Немного помолчав, Рено начал:


– Мы опаздывали и выбрали прямую дорогу через лес…


…Экипаж запряженный парой белых коней быстро несся по нетвердой песчаной дороге, зарываясь колесами в вязкий слой песка и пыли, оставляя после себя самопроизвольно засыпающиеся борозды.


На одном из поворотов, Рено, сидевший на козлах, чуть не слетел с них, до того резко экипаж затормозил из-за оказавшегося под колесами бревна, ранее присыпанного. К двери подскочили четверо в сомбреро и с черными намордниками, распахнули дверцу, выстрелили.


– Негодяи! Него…


Всадили клинок упавшему в горло и выстрелили еще несколько раз. Тело графа Саймона упало с сидения на пол экипажа, заливаясь в собственной крови.


В тоже время, над их головами блеснул на солнце клинок Рено и раскроил одну из них, близ стоящему. Но не успел он опуститься вновь, как лошади, испуганные выстрелами, понесли экипаж, а трое бандитов воспользовавшись этим, спрыгнули обратно в канаву, откуда несколько секунд назад появились из-под лопухов, чтобы совершить убийство.


…Де Жонзак относительно спокойно отнесся к рассказанному и спустя минуту произнес:


– Посмотрите-ка, кто там за дверью?…Опасно! – прокряхтел на силу через боль.


Вытащив на ходу свою шпагу, Рено ею отворил дверь, чтоб не приближаться… ко все той же служанке, держащей в руках белье.


Не зная что делать, встал перед нею в выжидательной позе со шпагой на перевес.


– Он что, умер?…вы так… – глянула на хрипящего де Жонзака, дергавшегося всем телом от выхаркиваний и сплевывающего прямо на пол. – Возьмите полотенце, я принесла…


– Но ведь это старое, что ты уносила, вот следы. – указал кончиком лезвия.


– И впрямь, я и не заметила.


– Гони ее!… – смог выкрикнуть де Жонзак в перерыве между приступами кашля и тошноты: стал показывать рукой; удалить ее и что-то закрыть, как будто на замок. В конце коридорной комнаты Рено увидел дверь с ручным замком, за которую служанка уже успела выйти… скрывая в руках под полотенцем нож.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

Поделиться ссылкой на выделенное