Renovatio. Aeternus amor

параллельного». «Они что, вместе?»

Самая главная сплетница школы, Карина, вышла вперёд. Высокая, с длинными русыми волосами, с улыбкой, которая никогда не предвещала ничего хорошего.

— Даниэль, — сказала она, растягивая слова, как жвачку. — А вы что, типа, встречаетесь?

Я тут же воскликнула:

— Нет! Мы просто…

Но Даниэль перебил меня. Спокойно. Уверенно. Так, как будто говорил о чём-то само собой разумеющемся.

— Да, — сказал он. — Мы встречаемся.

Тишина. Такая, что стало слышно, как где-то на другой стороне двора каркает ворона.

— Уже давно, — продолжил он, не сводя глаз с Карины. — И это не обсуждается. Почему я её выбрал — не ваше дело. Есть вопросы?

Карина открыла рот, потом закрыла. Её лицо стало красным, как помидор. Она не привыкла, чтобы ей отвечали вот так. Но Даниэль не дал ей шанса. Он посмотрел на меня — прямо в глаза. И я не смогла отвести взгляд. Что-то в его взгляде держало меня. Сильнее, чем руки. Сильнее, чем слова.

Он убрал прядь волос с моего лица. Медленно. Осторожно. Как будто я была хрупкой. Как будто я была драгоценной.

В этот момент я поняла, что не могу злиться

на него. Хотя должна была. Он говорил за меня. Он решал за меня. Он объявил всему миру, что мы вместе, даже не спросив меня. Но я не злилась. Потому что где-то глубоко внутри — там, где было пусто, — появилось что-то. Маленькое. Слабое. Но тёплое.

Прозвенел звонок. Толпа двинулась к дверям. Даниэль взял меня за руку и повёл внутрь. Мы шли по коридору, и все смотрели на нас. Шептались. Показывали пальцами. Обычно я ненавидела это. Но сегодня мне было всё равно. Сегодня я держалась за его руку. И это было важнее.

Мы учились весь день. Даниэль пересел ко мне, хотя обычно я сидела одна. У окна. В углу. Там, где никто не мог меня достать. Теперь он сидел рядом. Его плечо касалось моего. Его рука иногда касалась моей. И я

Глава Восьмая: Lumen

чувствовала его присутствие — тёплое, живое, реальное.

Девочки уже записали, что я пойду на выпускной с ним. Даже не спросив нас об этом. Я узнала об этом только на перемене, когда услышала, как они обсуждают. «Стефани пойдёт с Даниэльем. Он сам сказал. Они вместе». Я посмотрела на него. Он улыбнулся.

— Я ничего не говорил про бал, — сказал он тихо, чтобы слышала только я. — Но если ты хочешь…

— Я не хочу, — ответила я.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда не пойдём.

И в этом было что-то правильное. Что-то, что

говорило: ты можешь решать. Я не буду навязывать. Но я буду рядом.

На самой длинной перемене он потащил меня в столовую. Я объясняла, что не голодна, что есть не хочу. Но он не слушал. Он привёл меня, набрал себе целый поднос еды и посадил к его братьям и сёстрам за стол.

Они посмотрели на меня холодно. Как будто с презрением. Я знала этот взгляд. Я видела его много раз. Взгляд людей, которые решили, что ты недостоин быть здесь. Но Даниэль не дал мне времени почувствовать себя чужой.

— Это Стефани, — сказал он. — Моя девушка.

Я переспросила:

— Девушка? Мы же только познакомились.

— А ты против? — он поднял бровь. — Мне кажется, после того как я спас тебе два раза жизнь, можно уже и начать встречаться.

— Я не против, — сказала я тихо.

Он улыбнулся. И в этой улыбке было что-то, что заставило моё сердце — если оно ещё билось — биться чаще.

Одна его сестра сразу была рада пообщаться. Её звали Мия. Она была невысокая, с каштановыми волосами и голубыми глазами, которые светились любопытством. Она сразу стала расспрашивать меня обо всём: откуда я, что люблю, какие книги читаю. Братья — Тобиас

и Лука — были более сдержанны, но тоже улыбались. Тобиас, тёмноволосый с зелёными глазами, кивнул мне. Лука, рыжий с веснушками, подмигнул.

Другая сестра лишь хмыкнула. Её звали Роза. Она была самой красивой — длинные чёрные волосы, тёмные глаза, точеные черты лица. Она смотрела на меня, как на что-то, что не заслуживает её внимания.

— Роза, — сказал Даниэль, заметив мой взгляд. — Она очень добрая. Просто строит из себя королеву красоты.

Роза закатила глаза, но ничего не сказала.

Даниэль поставил свой поднос передо мной.

— Ешь, если хочешь.

— А ты? — спросила я. — Я не хочу есть. Ты почему не ешь?

Он лишь улыбнулся в ответ.

— Всё потом узнаешь.

Я заметила, что никто из его семьи не ел, хотя подносы были полны еды. Это было странно. Но я не стала спрашивать. Сегодня было слишком много странного. Слишком много вопросов. И я знала, что ответы будут. Рано или поздно.

Мия сразу стала со мной болтать, пытаясь узнать всё. Она рассказывала о себе, о братьях, о том, как они переехали в Россию. Братья тоже включились в разговор — хоть и более сдержанно. Роза лишь хмыкала и

смотрела в окно.

После обеда мы пошли на уроки. Они пролетели быстро. Слишком быстро. Я не запомнила ничего из того, что говорили учителя. Мои мысли были где-то далеко. Рядом с Даниэльем. В его глазах. В его словах.

После уроков он дождался меня у выхода. Мы пошли в лес. На полянку, которую я знала с детства. Там было тихо. Только ветер шумел в ветвях и где-то далеко журчала река. Мы стояли друг напротив друга. В воздухе появилось напряжение. Такое густое, что его можно было резать ножом.

Предстоял важный разговор.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. И в этот момент я поняла: что бы он ни сказал,

что бы ни открылось, моя жизнь уже не будет прежней. Потому что сегодня я узнала, что кто-то готов держать меня за руку. Даже когда я сама не хочу держаться.

— Стефани, — начал он. — То, что ты видела в лесу. То, что я сделал в библиотеке. И то, что я скажу сейчас… Это не будет легко. Но ты должна знать.

— Я слушаю, — сказала я.

Он глубоко вздохнул. Я понимала, что предстоит нелёгкий разговор.

Вставка. Разговор у границы тишины

Мы сидели на ступенях старого дома, и дождь шёл так тихо, будто боялся нарушить наш разговор.

— Ты веришь в судьбу? — спросила я.

— Я верю в последствия.

— Это не одно и то же.

— Нет. Судьба удобнее. Она позволяет сказать: «Так было предназначено», когда мы не хотим признавать собственный выбор.

— Значит, ты считаешь, что всё зависит от нас?

— Нет. Иначе это было бы слишком жестоко. Не всё зависит от нас. Но многое зависит от того, что мы делаем с тем, что нам досталось.

Я задумалась.

— Тогда судьба — это обстоятельства?

— Возможно. А свобода — ответ на них.

— Красиво.

— Непрактично.

— Философия почти всегда непрактична.

— Зато она не даёт человеку слишком быстро согласиться с собственной жизнью.

Я посмотрела на мокрый двор.

— Иногда мне кажется, что я слишком много думаю.

— Ты думаешь не слишком много. Ты слишком долго остаёшься одна со своими мыслями.

Эта фраза задела меня сильнее, чем я хотела показать.

— А если мысли правы?

— Тогда их нужно выслушать.

— А если они лгут?

— Тогда им особенно нужен кто-то рядом, кто скажет: «Нет. Это не вся правда».

Я впервые позволила себе положить голову ему на плечо.

— А ты будешь этим человеком?

Он ответил не сразу.

— Пока ты позволяешь мне быть рядом.

Глава Девятая: Inter Mortem et Vitam

Полянка была маленькой, укрытой со всех сторон вековыми елями. Их ветви спускались почти до земли, создавая что-то вроде шатра — тихого, тёмного, скрытого от

посторонних глаз. Здесь пахло смолой и мокрым мхом. Где-то далеко журчала река — её голос доносился приглушённо, как будто она пела колыбельную. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи пробивались сквозь ветви, рисуя на земле золотые узоры.

Даниэль стоял напротив меня. Его лицо было серьёзным — таким, каким я его ещё не видела. Янтарные глаза потемнели, стали глубже, как будто в них отражалась вся его долгая, невозможная жизнь.

— Стефани, — начал он. — То, что я скажу, изменит всё. Между нами. Между тобой и миром. Я хочу, чтобы ты знала: я не выбирал это. Но я живу с этим уже больше пяти веков.

Я молчала. Внутри всё сжалось, как пружина. Я знала, что он скажет. Знала ещё тогда, в

лесу, когда увидела его чёрные глаза и окровавленный рот. Но знать и слышать — это разные вещи.

— Я вампир, — сказал он просто.

Слово упало в тишину, как камень в воду. Круги разошлись, но я не чувствовала страха. Не чувствовала ничего. Только странное спокойствие — как будто я всегда это знала.

— Я родился в 1487 году, — продолжил он. — В Италии. В Милане. Моя мать была знатной женщиной, но она умерла при родах. Отец так и не простил меня за это. Он был жестоким человеком. Когда мне исполнилось семнадцать, он… он избил меня до полусмерти. Я убежал. Ночью. В лес. И там меня нашёл он. Тот, кто обратил меня.

Он не спрашивал, хочу ли я. Он просто сделал это. Потому что был голоден. Потому что я был лёгкой добычей — мальчик, который умирал, который не мог сопротивляться.

Он замолчал. Посмотрел на свои руки — бледные, с длинными пальцами, которые не старели уже пятьсот лет.

— С тех пор мне всегда семнадцать, — сказал он тихо. — Я не взрослею. Не старею. Не умираю. Я застрял между мирами — ни живой, ни мёртвый. Как ты.

— Я не… — начала я.

— Ты да, — перебил он. — Ты тоже застряла. Только по-другому. Ты живая, но не чувствуешь этого. Ты дышишь, но не хочешь

дышать. Ты ходишь по земле, но твоя душа где-то далеко. Я видел это в твоих глазах с первого дня.

Он сделал шаг ко мне. Ближе. Его запах — дорогой одеколон, что-то древесное, тёплое — окутал меня, как одеяло.

— Моя семья — Адриан, Мия, Тобиас, Лука, Роза — все они такие же. Мы не родные по крови. Мы нашли друг друга. Адриан и его жена Мария стали вампирами случайно. В больнице. Медсестра использовала шприц дважды. Ошибка. Одна ошибка — и вся жизнь перевернулась. Они не хотели этого. Никто из нас не хотел. Но мы живём. Вместе. Как семья.

Он снова замолчал, давая мне время осмыслить. Я смотрела на него и думала: вот

он стоит передо мной. Ему пятьсот лет. Он видел падение империй, рождение и смерть королей, войны и революции. Он видел всё. И всё же он здесь. Со мной. В этом лесу. В этом мире.

— Мы переезжаем каждые несколько лет, — продолжил он. — Чтобы никто не заметил, что мы не стареем. Сначала была Италия. Потом Франция. Англия. Испания. Германия. Теперь Россия. Мы живём тихо. Не привлекаем внимания. Но есть и другие. Много других. Таких же семей. По всему миру. Мы не одиноки. Но и не вместе. Мы — тени. Призраки. Те, кто живёт вечно, но не может быть частью жизни.

Он поднял на меня глаза. В них было что-то, чего я не видела раньше. Уязвимость. Страх. Надежда.

— Теперь ты знаешь, — сказал он. — Ты можешь уйти. Я пойму. Но если ты останешься… я обещаю: я никогда не причиню тебе вреда. Никогда.

Я молчала. Слова застряли в горле. Я думала о том, что он сказал. О его жизни. О его одиночестве. О том, что он, как и я, застрял между мирами. Только его мир — это вечность. А мой — пустота.

— Почему ты спас меня? — спросила я наконец. — Тогда, на обрыве. Почему ты был там?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул.

— Я не знаю, — сказал он честно. — Я шёл за

тобой. С самого утра. Я чувствовал, что что-то не так. Ты была… другой. Твои глаза. Твои движения. Я не мог тебя отпустить. Не мог позволить тебе сделать это.

— Почему? — повторила я. — Ты меня не знаешь.

— Знаю, — сказал он. — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Я видел тебя в библиотеке. Видел, как ты читаешь. Как ты думаешь. Как ты смотришь в окно, когда никто не смотрит. Я видел тебя — настоящую. Ту, которую никто не видит. И я…

Он замолчал. Отвёл взгляд.

— Что? — спросила я.

— Я узнал тебя, — сказал он тихо. — В тебе

есть что-то, что я не видел уже сотни лет. Что-то… живое. Настоящее. Даже если ты сама этого не чувствуешь.

Он снова посмотрел на меня. В его глазах была мольба — и я не ожидала этого от него. От того, кто был старше меня на пять веков. От того, кто был сильнее, быстрее, опаснее.

— Теперь ты знаешь мою тайну, — сказал он. — Но я хочу знать твою. Что произошло тогда? На обрыве. Почему ты хотела прыгнуть?

Я отвернулась. Посмотрела на ели, на их тёмные ветви, которые качались от ветра. Как легко было бы рассказать всё. Как трудно.

— Это не важно, — сказала я.

— Важно, — настаивал он. — Для меня — важно.

— Почему?

— Потому что я хочу понять. Ты сказала во сне, что не хочешь жить вечно. Ты сказала это так, как будто уже смирилась с тем, что жизнь — это наказание. Я хочу знать, что с тобой случилось. Что сделало тебя такой.

Я молчала. Слова были где-то глубоко — там, где я их спрятала. Там, где было темно и холодно. Там, где я сама боялась смотреть.

— Это долгая история, — сказала я наконец.

— У меня много времени, — ответил он.

Я посмотрела на него. Он стоял и ждал. Не давил. Не торопил. Просто ждал. И в этом ожидании было что-то, что заставило меня сказать правду. Хотя бы часть её.

— Я устала, — сказала я. — Устала от всего. От того, что я всегда вторая. Всегда не та. Всегда недостаточно хорошая. Мой партнёр по танцам бросил меня, когда я получила травму. Мои исследования назвали бредом. Марк выбрал Изабеллу, хотя год говорил, что пригласит меня. Я как будто существую в мире, где всё происходит с кем-то другим. А я — просто зритель. Просто тень. Просто… никто.

Я замолчала. Внутри было пусто. Как всегда.

— И ты решила, что проще не быть? — спросил он.

— Да, — сказала я. — Проще.

Он подошёл ближе. Так близко, что я чувствовала его дыхание — прохладное, лёгкое.

— Ты не никто, — сказал он. — Ты — та, кто видит мир иначе. Та, кто чувствует глубже. Та, кто думает больше. Это не слабость. Это проклятие. И благословение.

Глава Десятая: Veritas

— Для меня это только проклятие, — прошептала я.

— Потому что ты одна, — сказал он. — Но теперь ты не одна. Я здесь. Я вижу тебя. Настоящую. И я не уйду.

Он взял мою руку. Его пальцы были

холодными, как мои. Но в этом холоде было что-то, что согревало.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказал он. — Не знаю, сможем ли мы быть вместе. Не знаю, что скажет моя семья. Но я знаю одно: я не хочу, чтобы ты исчезла. Не хочу, чтобы мир потерял тебя. Потому что мир, в котором нет тебя, — это мир, в котором нет смысла.

Я смотрела на него. На его лицо — молодое, но старое. На его глаза — янтарные, но бездонные. И в этот момент я поняла: он говорит правду. Не потому, что хочет меня спасти. А потому, что сам боится потерять. Кого-то, кто видит его — настоящего.

— Я не обещаю, что расскажу всё, — сказала я. — Не сейчас.

— Хорошо, — сказал он. — Я подожду.

— Я не обещаю, что не попробую снова.

— Я буду рядом, — сказал он. — Каждый раз.

— Это не жизнь, — сказала я. — Это надзор.

— Это забота, — ответил он. — Разница в том, как ты это называешь.

Я замолчала. Он был прав. И это раздражало. И успокаивало. Одновременно.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь мы пойдём домой, — сказал он. — Ты устала. Тебе нужно отдохнуть. А завтра… завтра будет новый день. И мы решим, что с ним делать.

Он отпустил мою руку. Но не ушёл. Просто стоял рядом. Ждал. Как будто давал мне выбор. Шагнуть вперёд. Или остаться на месте. Или повернуть назад.

Я сделала шаг. К нему. Не потому, что была уверена. Не потому, что знала, что делаю. А потому, что впервые за долгое время мне захотелось узнать, что будет дальше.

Он улыбнулся. Тихо. Едва заметно. Но этого было достаточно.

Мы пошли домой. Через лес. Молча. Но это молчание не давило. Оно было мягким, как одеяло. Оно было обещанием. Обещанием, что я не одна. Даже если я сама этого не хочу. Даже если я сама не верю.

Закат догорел. Небо стало тёмно-синим, и на

нём зажглись первые звёзды. Я смотрела на них и думала: может, и мы так же. Краткие вспышки в бесконечной тьме. Но именно эти вспышки и есть всё. Когда мы подошли к моему дому, он остановился. Дом был тёмным — мама и сестра уже спали. Только слабый свет горел на кухне, как ночник, оставленный для меня.

— А что ты планируешь делать завтра? — спросил он.

— Ничего, — ответила я. — Наверное, буду целый день дома сидеть.

— А может, вместе проведём завтрашний день? Я познакомлю тебя с моими родителями.

Я замерла. Внутри что-то сжалось — не страх,

не радость, а что-то среднее. Неуверенность. Я привыкла к тому, что меня не ждут. Не хотят видеть. Не выбирают.

— Я не уверена, — сказала я. — Может, не стоит торопиться. Они, наверное, не будут рады внезапному знакомству.

Он посмотрел на меня — прямо, спокойно, без тени сомнения.

— Я уверен, что ты им понравишься.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что не нравлюсь людям. Что я странная. Что я холодная. Что во мне нет ничего, что могло бы понравиться. Но слова застряли в горле. Потому что он смотрел на меня так, будто видел что-то другое. Что-то, чего я сама в себе не видела.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Тогда до завтра. Я предупрежу маму, что буду с тобой.

— А ты меня познакомишь с родителями?

Я вздохнула. Этот вопрос был сложнее, чем казался.

— Давай я сначала маму подготовлю к этому. А то это слишком неожиданно.

Он кивнул. Не настаивал. Не давил. Просто принял. Как принимал всё — спокойно, терпеливо, как будто у него было пятьсот лет в запасе. Хотя, наверное, так и было.

— Только ты понимаешь, — сказал он, и голос его стал серьёзным, — что сегодня ты узнала тайну. Я верю, что ты сохранишь её.

— Сохраню, — сказала я.

Это было не обещание. Это было просто признание факта. Я не из тех, кто разбрасывается чужими секретами. У меня своих хватало — тех, что я хранила даже от себя.

Он улыбнулся. Тихо. Едва заметно. Потом развернулся и пошёл в темноту — туда, где его ждала семья. Такая же, как он. Такая же, как я, только по-другому.

Я стояла на крыльце и смотрела ему вслед. Его силуэт растворялся в темноте, пока не исчез совсем. Я осталась одна. Снова. Но в этот раз одиночество не давило. Оно было другим. Мягче. Как будто кто-то невидимый стоял рядом и держал меня за руку.

Я вошла в дом. Тихо, не включая свет, прошла в свою комнату. Не стала переодеваться — просто легла на кровать, поверх одеяла. Смотрела в потолок и думала.

Он вампир. Ему пятьсот лет. Он видел то, чего я никогда не увижу. Жил в эпохах, которые для меня — просто строчки в учебнике. И всё же он здесь. Со мной. В этом маленьком городе. В этом лесу. В этой жизни.

Почему? Почему он выбрал меня? Я не была красивой. Не была умной — по крайней мере, так считали те, чьё мнение имело вес. Не была особенной. Я была просто… мной. Девочкой с холодными руками и серо-голубыми глазами. Девочкой, которая думала слишком много и чувствовала слишком мало. Девочкой, которая хотела

исчезнуть.

А он сказал, что не хочет, чтобы я исчезла. Что мир без меня — это мир без смысла. Странно. Я никогда не думала, что могу быть чьим-то смыслом. Я всегда была фоном. Тенью. Тем, что на периферии. Тем, что не замечают.

Я вспомнила его глаза. Янтарные. Глубокие. В них было что-то, чего я не видела ни у кого. Не жалость. Не снисхождение. Что-то другое. Что-то, что заставило меня сделать шаг. К нему. Навстречу.

Я не знала, что будет завтра. Не знала, что скажут его родители. Не знала, смогу ли я быть с ним — с тем, кто живёт вечно, когда я сама не хочу жить даже день. Но я знала одно: сегодня я не прыгнула. Сегодня я

осталась. И, может быть, это уже что-то.

Я закрыла глаза. Сон пришёл быстро — тёмный, глубокий, без сновидений. Как колодец. Как пропасть. Как тишина между двумя ударами сердца.

А где-то в темноте, за окном, стоял он. Смотрел на моё окно. И ждал. Не потому, что должен был. А потому, что хотел.

Глава Одиннадцатая: Amor et Timor

Утро субботы началось с тишины. Такой, какая бывает только в старых домах, где стены помнят больше, чем люди. Я лежала в кровати и смотрела в потолок, собираясь с духом. Сегодня я должна была сказать маме, что ухожу. К другу. К тому, кого она никогда не видела.

Я встала, умылась, надела домашнее. На кухне пахло кофе и чем-то тёплым — мама пекла оладьи. Сестра ещё спала. Это было моё окно возможностей.

— Мам? — начала я, садясь за стол. — Я сегодня пойду к другу. Погуляем.

Она обернулась. В её глазах мелькнуло что-то — не тревога, но вопрос.

— К другу? К какому?

— К однокласснику. Новенький. Мы… общаемся.

— Новенький? — она поставила передо мной тарелку. — И как его зовут?

— Даниэль.

— Даниэль, — повторила она, как будто пробуя имя на вкус. — Иностранное какое-то.

— Он из Италии. Переехал недавно.

Мама села напротив. Смотрела на меня внимательно — так, как умеют только матери. Будто видела насквозь.

— Ты давно с ним общаешься?

— Не очень. Но он… хороший.

Хороший. Какое жалкое слово для того, кем он был. Но что я могла сказать? Что он вампир? Что ему пятьсот лет? Что он спас мне жизнь дважды? Правда была слишком тяжёлой для кухонного разговора. Правда вообще редко бывает лёгкой. Мы живём в

мире, где ложь удобнее, потому что она не требует объяснений. Сказать «он хороший» — значит закрыть тему. Сказать «он вампир, и я, кажется, влюбляюсь в него» — значит открыть ящик Пандоры, из которого вылетят все страхи, все вопросы, вся боль. А мама и без того устала. Я видела это по её глазам — серым, как осеннее небо, по морщинам, которые появились раньше времени, по рукам, которые никогда не отдыхали.

— Хорошо, — сказала мама наконец. — Но будь осторожна. И позвони, если что.

— Позвоню.

Я поцеловала её в щёку и ушла в комнату собираться. Внутри было странное чувство — не радость, не страх, а что-то среднее. Как будто я стояла на пороге чего-то, чего не

могла назвать. Всю жизнь я стояла на порогах. Перед дверью в спорт — и не вошла. Перед дверью в науку — и не вошла. Перед дверью в любовь — и не вошла. Порог — это моё естественное состояние. Место, где ты ещё не выбрал. Где всё возможно. И где ничего не происходит.

Ровно в полдень я услышала рёв мотоцикла. Он был низкий, глубокий, как рычание зверя. Я выглянула в окно. Даниэль стоял у калитки — в чёрной куртке, с шлемом в руке. Мотоцикл был тёмный, матовый, с серебристыми деталями. Он выглядел так, будто сошёл со страниц другого романа — не нашего, не школьного. Романа, где герои не боятся шагать в неизвестность.