Теперь я знаю

Раздался стук в окно, я вздрогнула, подняла голову. Это был пожилой охранник, прибежавший на звук удара со своего поста. Опустила стекло. Он пошел к задней части машины, чуть нагнулся, поцокал языком и вернулся к моему открытому окну.

– Как же так? – спросил он. – Педаль перепутала?

– Я не хотела! Это случайно! Не знаю, как получилось! Такой кошмар, господи, – ответила я, срываясь на рыдания.

– Ну что уж так убиваться? – удивился охранник. – Есть же наверняка страховка у вас. Там бампер только выбило и фонарь вдребезги. Ну, пара царапин.

– В смысле? Какая страховка? Полицию вызывайте, скорую! – почти крикнула я в его ошеломленное глуповатое лицо.

– Зачем скорую? Плохо вам? Да и полиция ни к чему, наверное. Разве что для страховой отчет, – он даже улыбнулся, как бы ободряя меня.

– Вы издеваетесь, что ли?

Я дернула ручку и с силой распахнула тяжелую дверь так, что даже толкнула в грудь противного охранника. Выскочила из машины и бросилась к багажнику.

– Вы что тут нашли смешное? – крикнула уже почти в истерике.

И тут же замолчала, потому что тела мужа за машиной не было. Не было и крови. Сильно помят и выбит из креплений бампер, вмятина на крышке багажника, рассыпаны блестящими красными каплями осколки фонаря.

– Ну вот, видите, не все так страшно, – примирительно сказал охранник, с опаской стараясь держаться от меня подальше.

Я растерянно обошла машину. Большая, грязная, она напоминала уставшего бегемота, уныло опустившего тяжелую морду. Мужа нигде не было видно. Охранник, покачивая седой головой, не спеша уходил в свою подсобку. Его широкая спина в камуфляже неуместно смотрелась среди изящных дорогих автомобилей, с ленивым любопытством высовывающих носы из-за колонн.

Забыв про чемоданы и сумки, я пошла к выходу, вызвала лифт. В кабине, отразившись во весь рост в жестоком зеркале, быстро отвернулась. Испугалась блеска черных, шальных каких-то глаз.

Дверь в нашу квартиру была приоткрыта. Я уже догадывалась что увижу там. И точно. Муж был дома. Бродил по кухне не зажигая свет. Столешница красиво блестела, подсвеченная синим цветом от закипавшего чайника.

– Кофе будешь? – спросил он, озарив меня такой родной и такой странной после всего произошедшего улыбкой.

И мне опять стало страшно. Из-за этих больных и жутких наваждений. Я боялась за себя и за нашу ломавшуюся жизнь. И за него, самого близкого и любимого человека.

Я подошла и обняла его. Тело его оказалось каким-то неживым, что ли. Мой уставший мозг прокручивал и прокручивал замедленное изображение с камеры заднего вида – фигура мужа резко приближается, бампер бьет по коленям, тело складывается вперед, а затем распластывается по стене, голова откидывается, ударяется затылком, склоняется набок. Это было так похоже на съемки краш-теста автомобиля, где людей заменяют топорными на вид манекенами, но они действительно правдоподобно передают человеческие движения во время аварии. Казалось, что обнимаю я сейчас именно такого манекена, твердого, неподатливого, но так натужно силящегося быть человеком.

***

Татьяна вышла из магазина. Осторожно спустилась по ступенькам, что хитро притворялись надежно сухими, но исподтишка вдруг становились скользкими и опасными, норовящими опрокинуть, стукнуть по копчику, а то и по затылку, выставить на смех. Она чувствовала, как незаметно, плавно, постепенно, но необратимо стареет.

Ей было не так уж много лет – пару месяцев назад отмечали на работе сорокапятилетие. Выпивали мало, на пятерых хватило одной бутылки сухого красного вина. До шести успели и тортик съесть и напиться чаю. Желали счастья, любви, а главное – здоровья.

Татьяна перехватила пакет с продуктами в левую руку, озябшую правую сунула в карман. Порывистый ветер подталкивал в спину, шелестел целлофаном, вырывал из руки незамысловатый продуктовый набор: нарезной батон, гречка, кефир, тушка курицы, двести грамм конфет. Шла не спеша, с осторожностью ставя ногу всей плоскостью подошвы. Подтаявший накануне снег за ночь заледенел серым настом, дорожки не успели еще посыпать едкой гадостью, которая заменяла теперь дворникам песок.

Недалеко от мусорных баков, переполненных в это безлюдное воскресное утро, лежала мертвая птица. Татьяна сошла с тротуара на проезжую часть и подошла ближе. Это был голубь, самый обычный, сизый. Наверное, вместе со стаей кормился объедками, замешкался и был сбит выезжающей со двора машиной. Его распластанное тело лежало на грязном снегу, клювом вниз. Крылья раскрыты, каждое перышко расправлено, лишь хвостовое оперение немного смялось в сторону. Татьяна долго и бездумно смотрела на птицу, на ее нелепую позу, так не похожую на позу смерти. Почему-то захотелось перевернуть голубя, посмотреть, открыты ли глаза? Зажат ли в клюве жалкий кусок пищи? Носком сапога на толстой подошве она попыталась подцепить крыло, но оно стало сминаться, подступило чувство брезгливости. Татьяна отступила на шаг, постояла еще немного, вздохнула. Никчемная жизнь среди старых скучных домов и чахлых деревьев, нелепая смерть на помойке. Она оглядела привычный двор, свою и две соседских «хрущевки». Над ними, почти касаясь серого зимнего неба плоской крышей, блестя стеклами множества окон, возвышалась узкая белая башня новенькой многоэтажки.

***

Мужу не стало лучше, когда мы вернулись домой. Он много спал или притворялся, что спит, а сам просто лежал с закрытыми глазами, удлиняя дыхание, уплывая от меня, замыкаясь все больше. Часами ходил по квартире, как по залам музея, рассматривая мебель, картины, узоры на обоях, вышивку на золотистых шторах. В своем кабинете подолгу застывал напротив шкафа из красного дерева, где на специальных подставках красовались старинные дуэльные пистолеты из его коллекции. Когда я проектировала этот шкаф, то по его желанию не стала делать стеклянную витрину, оставив полки открытыми. Олегу нравилось брать оружие, осматривать, чистить, переставлять местами. Теперь же он не решался даже прикоснуться к своим любимым игрушкам, лишь смотрел на крупные, потемневшие от времени пистолеты, украшенные серебряными и золотыми накладками с изящными узорами. Часто муж останавливался перед высоким, массивным оружейным сейфом с отделкой из палисандра. Внутри, в ложементах, устланных флокированным черным бархатом, таились длинные, стройные стволы – современные охотничьи винтовки, злые и опасные на вид, и раритетные ружья, изящные до нелепости, уже давно не способные никого убить. В отдельном отсеке содержались патроны. Олег вяло проводил рукой по теплому, гладкому дереву закрытой двери сейфа. По его безразличному выражению лица я понимала, что он совершенно не помнит, как собирал свою коллекцию, отслеживая и выкупая уникальные экземпляры на аукционах. Не помнит, как радовался каждой новой вещи, как собирал таких же, как он, увлеченных оружием, друзей, разливал виски в тяжеленькие цилиндры бокалов, рассказывал, улыбаясь и мило приукрашая, легенды о своих сокровищах.

Теперь, сделав круг по кабинету, Олег присаживался на край широкого дивана из коричневой кожи, сидел без дела. А раньше он располагал здесь своих гостей, распахивал перед ними тяжеловесные, пахнущие качественной печатью каталоги и указывал на страницы с изображением старинного мушкета, которым скоро планировал завладеть.

В квартире было тихо, пыльно. Я не зажигала яркий свет, это тревожило мужа. Я не включала телевизор – Олег стал как-то пугаться его, будто не понимал, что это такое, настораживался.

Я не решалась вызвать тихую и быструю Алию, которая за два часа, будто играючи, справлялась с уборкой нашей большой квартиры и готовила обед. Боялась, что она, конечно же, заметит произошедшие перемены, и ей не хватит деликатности промолчать, начнет расспрашивать. А может, и Олег вдруг заговорит с ней. Изменившимся, осипшим от долгого молчания голосом, произнесет, указывая пальцем в мою сторону: «Она убила меня».

Еще я боялась, что опять попытаюсь что-то сделать с ним. Воткну безумно острый кухонный нож в его исхудавшую спину. Или уроню включенный фен в наполненную остывающей водой ванну, где он, мой любимый, лежит резиновой куклой с бессмысленным выражением голубых глаз. Произойдет ли это еще раз?

В нем стало крайне мало жизни, мало эмоций. Он все больше худел, забывал о том, что надо принимать пищу. Хотя, если предложить ему сесть за стол, поставить перед ним тарелку с разогретой лазаньей – съест. Пусть и без энтузиазма, просто потому что раз перед ним еда и столовые приборы, значит, надо ими воспользоваться. Дашь ему чай – сразу пьет, не дожидаясь, пока остынет. Ошпарится и смотрит непонимающе на чашку.

А мне больно смотреть на него. И щемит в груди от жалости, от бессилия, от того, что не могу помочь.

Глава 3. Вернись

Не смог нам помочь и лучший невролог города, Будко Иван Иосифович, профессор, принимающий пациентов один раз в неделю и за неприлично большую сумму денег. На первичном, очень кратком приеме он сухо и как-то нехотя задавал вопросы, что-то быстро записывал, почему-то карандашом, острым и твердым, царапающим и рвущим бумагу. Изредка вскидывал на мужа взгляд, покашливал, почесывал ухо, а один раз даже неприятно зевнул, не успев поднести ладонь с плоскими ногтями ко рту. Назначил обследования, длинный список которых нам показала его ассистентка в медицинском костюме мятного цвета. Она же повела нас в клиническое отделение, где за один день можно было пройти все эти сложные диагностические процедуры, сдать анализы, быть обследованным и протестированным. И мы ходили за этой ассистенткой по широким коридорам от кабинета к кабинету. Муж – в выданном ему для удобства длинном махровом халате и мягких тапочках. И я – в бежевом замшевом платье, ботильоны и сумка в тон. На лице – макияж и уверенность. Дала себе слово быть невозмутимой и вежливой. И спокойной. Что бы не случилось. А боялась я, что может случиться что-нибудь нехорошее, неприличное. Что Олег поведет себя неправильно, нелогично, неподобающе. Вдруг он не захочет спокойно и смирно лежать в зловещем ритмичном шуме капсулы аппарата томографии, задергается, забьется неуклюжей рыбиной? Или не сможет ответить на вопросы специалистов, которые вежливо и неумолимо выпроваживали меня за двери кабинета, вынуждая оставить его с ними наедине?

Почему-то я все время ожидала от него какого-то взрыва эмоций, неадекватного, резкого поведения. Он же, напротив, был тих, податлив и послушен. С готовностью укладывался на кушетки, давал себя осматривать, обстукивать, ощупывать и измерять. Обнажал руку для забора крови, тщательно сжимал и разжимал кулак, смотрел, как вздувается вена.

Я неприкаянно ожидала в пустом коридоре, рассматривала картины в простенках, читала фамилии врачей на дверях, пересчитывала кресла трех цветов – бирюзового, коричневого и приятного сливочного оттенка. Я надеялась, что если мужу поставят диагноз, определят причину, то это каким-то образом поможет все наладить, прекратить наваждение, вернуть мою прежнюю, нормальную, счастливую жизнь.

Но профессор Будко, встретившись с нами снова в своем светлом, пустом и неуютном кабинете, кратко сообщил, что его предварительный диагноз – рассеянный склероз – не подтвердился. И не выявлено ни одного серьезного нарушения в работе мозга, внутренних органов, кровеносной системы. Не считая слегка повышенного уровня сахара в крови, мой муж оказался полностью здоров и жизнеспособен.

– Я все же настаиваю на осмотре вашего мужа квалифицированным врачом психиатром, – говорил Будко, направляя взгляд бесцветных глаз мне в переносицу.

– Да, да, обязательно, – врала я, подталкивая Олега к выходу.

О том, чтобы показать мужа психиатру, мне страшно было даже и подумать. Почему-то я была уверена, что тот не поможет мужу, а лишь навредит. Навредит ему и мне, нам. Копаясь в голове, в душе Олега, он сделает его существование невыносимым. Будет мучить его, острым крючком выуживая правду, которой на самом деле нет. Или есть? Или я обманываю себя в страхе, что это со мной что-то не так? Что это мне надо срочно консультироваться с психиатром, чтобы прекратить попытки убить мужа? Вопросы, вопросы.

***

Корпоратив на работе устроили четырнадцатого декабря. Начальство Татьяны собиралось укатить в Египет, поэтому и распорядилось праздновать наступающий год пораньше, до сдачи годовых отчетов.

На столе ярко переливалась жиром колбасная нарезка, свисали с тарелки обмякшие в теплом воздухе тонко нарезанные ломтики желтого сыра. Бутылка красного, бутылка белого. Шампанское по общему решению покупать не стали. От него у немолодых сотрудниц управляющей компании поднималось давление и болела голова.

Все были в сборе, все были готовы и голодны. Ждали Катеньку, то самое начальство, всеми уважаемого и почитаемого руководителя небольшого и дружного исключительно женского коллектива.

Подперев щеку, задумчиво разглаживая ладонью пластиковую скатерть, покрывавшую два сдвинутых стола, сидела Юлия Петровна, самая старшая сотрудница отдела. Дома ее ждал муж. Раздражительный, нервный, желчный. С седыми, жесткими, сердитыми усами под коротким носом. Она давно разлюбила его, еще до рождения первого сына. Тяготилась, страдала, маялась вот уже больше тридцати лет. Сначала ради сыновей – их надо было вырастить, выучить, отпустить. А потом уже было поздно что-то менять. Расходиться, разъезжаться в таком возрасте немыслимо.

Симпатичная добрая Наталья расставляла яркие бумажные стаканчики, раскладывала салфетки с тематическим рисунком: серебристые снежинки, еловые ветви да кроваво-красные ягоды брусники. Она любила, чтобы все было красиво, уютно. Наташа очень хотела замуж. Упорно искала мужчину, жаждала окружить его заботой, теплом, женским вниманием и прочим. Ожидала взамен финансовую поддержку, хорошее отношение, опору, готовность помочь, какую-то стабильность, что ли. Наташа знакомилась, ходила на свидания, но ей все не везло. Клевали на ее милую славянскую внешность одни армяне да азербайджанцы. Каждый раз очередной такой претендент с южной щедростью расстилал перед Наташей цветастые ковры комплиментов, обещаний шикарной жизни, уверений в своих неограниченных возможностях. Однако же вскоре прочно садился ей на шею. Днем валялся на диване в ее небольшой светлой квартирке, а ближе к вечеру с важной невозмутимостью утверждался на кухне, ожидая, пока она, прибежав с работы, приготовит ужин и накроет на стол.

Возле окна, заставленного горшками с геранью, в картинной позе застыла Иветта, худая до безобразия, похожая на высохшую ивовую ветку. В туфлях на высоких каблуках, в черном узком платье, висевшем на ее костлявых плечах как на пугале. Иветта считала себе женщиной с тонким французским шармом, понятным лишь эстетам. Эстеты, к сожалению, встречались на ее пути крайне редко. Оттого увядала, высыхала она в одиночестве, портился характер, кривились от артрита тонкие колени, желтела кожа.

Татьяна водила пальцем по клавиатуре выключенного компьютера, клавиши податливо опускались, упруго отскакивали обратно. Ожидание не тяготило. В теплом кабинете, заставленном шкафами, столами с мониторами, тумбами с принтерами, было спокойно. Не хотелось домой. Там, в старой квартире, давно просившей ремонта, ей было одиноко.

В коридоре раздался грохот, стремительно приближающийся звук шагов. Дверь резко отлетела, будто открытая с удара ноги. В проеме образовалась Катерина Ивановна. Катенька, как все называли ее за глаза. В распахнутом полушубке, в ярко-синем облегающем платье, полногрудая, жаркая, тяжело отдуваясь, она воскликнула:

– Штрафную! Штрафную мне!

Скинула шубу на стул, обдавая коллектив густым запахом пряных духов, подошла к столу, ловко откупорила штопором вино и разлила его по стаканам.

– Ну, с наступающим, девочки! – сказала она громко. – Давайте садитесь, садитесь. Виновата, задержалась, знаю.

Женщины расселись, заулыбались, стали разбирать закуски.

– Девочки! – воскликнула Катенька. – Четыре с половиной часа в салоне! Четыре с половиной!

«Девочки» качали головой, мол, да, страшное дело!

– Зато вот! – показывала она всем свои красивые полные руки с ярким, переливающимся маникюром. – Вот! – хлопала глазами с невообразимо густыми, тяжелыми накладными ресницами, загибающимися чуть ли не до самых бровей.

– Очень красиво, очень! – восторгалась Наталья.

Иветта поджала губы – моветон.

– И даже знаете что? Эпиляцию сделала! Больно так, чуть не описалась, прости господи, – рассмеялась Катенька, подливая себе красного.

Татьяна смотрела на начальницу, улыбалась. Такая она была вся яркая, живая. Ладная, подвижная, несмотря на избыточную полноту и высокий рост. Татьяна знала, что несколько лет назад у Катеньки была интрижка с ее мужем. Да все, в общем-то, знали. Об этом не говорили, скандала не было. Просто забыли, проехали. Тогда было больно, обидно, а теперь уже все равно.

***

Середина декабря в Москве – унылое, темное время. Короткие, холодные, хмурые дни.

Длинные, наполненные тревожными, незапоминающимися снами ночи. Испарина, пересохшее горло, мигрень. Ожидание нового года, как будто его приход может что-то изменить, исправить.

После обследования мы почти не выходили из дома. Олег все больше молчал, все меньше двигался. Я старалась как-то его расшевелить. Говорила ему: помнишь, как мы встретились? Твоя фирма выиграла крупный тендер как застройщик, а я привезла проект. И сказала, что буду общаться только с директором. И по-моему, после той встречи мы уже не расставались. Помнишь, как решили, что раз мы Ольга и Олег, значит, обязаны быть вместе, потому что это – забавно. Помнишь, как договорились, что никогда не будем врать друг другу, даже в мелочах? Помнишь, как на нашей свадьбе твой друг напился и уснул за столом, а мои подружки-однокурсницы, сидевшие по обе стороны от него, наливали себе одну за одной стопки холодной водки, чокались у него над головой, закусывали лососем, смеялись. Помнишь, как в центре Бангкока, когда мы рассматривали дешевые сувениры, горой наваленные на шатком уличном лотке, к нам сзади бесшумно подошел большой старый слон и положил тебе хобот на плечо? А помнишь, когда мы въезжали в эту квартиру после завершения ремонта, ты в каком-то глупом порыве решил перенести меня через порог на руках и случайно треснул при этом головой о косяк? Помнишь? Помнишь? Олег молчал, вяло кивал.

Мы стали спать в разных комнатах. И один раз утром я даже забыла, что надо его разбудить, накормить завтраком.

Сидела перед окном на кухне, смотрела на серое низкое небо, пила кофе. И от неожиданности вздрогнула от сигнала домофона. Я никого не ждала. Доставку продуктов не заказывала. В полумраке прихожей столкнулась с мужем. В мятых пижамных штанах, босой, он, как лунатик, приплелся открывать дверь. На экране видеодомофона мы увидели лицо незваного гостя. Я узнала в нем одного из многочисленных знакомых мужа, занимающихся антиквариатом, Евгения. Он бывал у нас изредка. Невысокий, весь какой-то сплющенный, тонкий нос, узко-посаженные глаза за стелами очков в серебристой оправе. Я хотела ответить ему, что мужа нет дома, но не успела. Олег опередил меня, ткнул на кнопку разблокировки двери, и Евгений уже заходил в подъезд. Черт! Что мне с ним теперь было делать? Зачем он вообще пришел не предупредив, не позвонив? Ах да, конечно, он не мог позвонить. Олег перестал реагировать на сигналы своего мобильного еще в Крыму, потом телефон разрядился, да так и валялся мертвым в одном из наших неразобранных чемоданов.

– Зачем он пришел, ты знаешь? – спросила я мужа, с заготовленной заранее улыбкой стоящего у приоткрытой двери. Конечно, никакого ответа.

Неловкая, неприятная ситуация, тягостное общение. Евгений, в присущей ему высокопарной манере, принес извинения за свой неожиданный визит, разулся, не снимая кожаный плащ, прошел в гостиную. Олег молча скрылся в спальне, оставив гостя в недоумении и растерянности. Я пыталась уговорить Евгения прийти позже, объясняя, что муж приболел, а я в его делах ничего не смыслю. Но Евгений был настойчив и неумолим.

– Видите ли, Ольга, – сказал он, – при всем моем участии и понимании я не готов и дальше оттягивать расчет с Олегом Ивановичем. Я вложил значительную сумму в оный предмет и намерен незамедлительно передать его покупателю.

Долго и с ненужными мне подробностями он объяснял, что еще два месяца назад Олег поручил ему купить антикварный пистолет восемнадцатого века, вещь редкую да еще и в отличном состоянии. Что-то там было не совсем законное в этой сделке, поэтому стоимость включала и сопутствующие риски. Евгений открыл свой портфель, достал сверток.

– Вот, пожалуйста, извольте осмотреть и уплатить двадцать пять тысяч американских долларов, – сказал он, извлекая из слоев шуршащей бумаги, пузырчатой упаковочной пленки и мягкой байковой ткани небольшой пистолет с темной деревянной рукояткой.

– Я не разбираюсь совершенно, вы же знаете, Евгений. А муж сейчас не в состоянии что-либо оценивать. Вы же видите. Ни к чему он ему. Перепродайте кому-то еще. Войдите в положение.

– Это невозможно. Предмет был приобретен за мои личные средства именно для Олега Ивановича, – настаивал Евгений. Его скрипучий голос ввинчивался мне в висок ржавым штопором.

– Но у меня нет таких денег! – я все еще пыталась сопротивляться.

– Приму в рублях по курсу, возможен расчет банковской картой, – произнес он, методично заворачивая пистолет.

Чтобы прекратить эту пытку, я была вынуждена перевести деньги. Наконец Евгений двинулся к выходу.

– Так что же с Олегом Ивановичем, Ольга? – спросил Евгений, обернувшись в дверях.

– Ничего не удалось выяснить, к сожалению. Мы прошли полное обследование, консультировались с лучшими специалистами, поверьте, – устало сказала я.

– Тут что-то другое, по-видимому. Попробуйте альтернативные методы, подходы. Иногда нетрадиционные методы выявления проблемы дают более ощутимые результаты.

– К гадалке типа его отвести?

– В вашей ситуации прибегать к иронии и сарказму, Ольга – не выход, – сказал он напоследок и, попрощавшись, вышел.

Я закрыла дверь. Олег не показывался, в квартире было тихо и мрачно. Сверток с оружием лежал на кресле, раздражая своим навязанным присутствием. К тому же дорогостоящим. Мне пришлось отдать почти все, что оставалось на карте. И теперь ко всему прочему добавлялась финансовая проблема. Деньги на бытовые траты на наш общий счет переводил Олег. А теперь он совершенно не способен на такие дела.

Я сунула сверток в выдвижной ящик консоли, удивившись его несоразмерной тяжести.

Глава 4. Подруги

Когда я пришла в бар “Совка-сплюшка”, девчонки уже ждали меня. Сидели за дальним столиком, оживленно говорили о чем-то. Юлька в открытом синем платье, светлые волосы волной лежат на красивых плечах. Рядом рыжая, кудрявая Катя. Мы обнимались, смеялись, перебивали друг друга, выдвигая обвинения в редкости встреч. Заказывали коктейли, причудливо цветные на вкус, веселящие, заряжающие уверенностью, что все прекрасно, и так было, и так будет. Сейчас девочки были мне так близки, так милы. А ведь несколько часов назад, когда мой молчавший все это время телефон вдруг зазвонил, я, увидев на экране знакомое лицо, не хотела отвечать. Но Юлька была настойчива.

– Ты, что ли, забыла, какое сегодня число? Скоро Новый год! – кричала она. Был слышен шум города, голоса прохожих, гудки машин.

– Юль, да у меня Олег приболел, не знаю, как его оставлю, – вяло отвечала я.

Я действительно не оставляла его с того дня, когда столкнула с обрыва.

Юлька, задыхаясь от быстрой ходьбы и холодного воздуха, говорила и говорила, что не хочет слышать никаких возражений, что мы не виделись сто лет, что уж раз в год мы обязательно должны встретиться, что Олег не маленький, справится, что Катя уже едет из Питера, что уже забронирован столик.

Утром у меня был только молчаливый муж, наша большая квартира, мрачное небо в высоких окнах, пролетающие куда-то наискосок снежинки. А теперь обнаружилась подруга, даже две. Я словно просыпалась, слушая голос Юльки с четкими, выработанными интонациями. А когда вечером я увидела их в баре, таких сияющих, тонких, звонких, то стала такой же. Мне хотелось говорить, улыбаться. Я как будто вспомнила, что у меня есть этот прекрасный мир, есть город, есть люди в нем, есть кто-то, кому я нужна.

Катя рассказывала о недавнем открытии выставки, она была куратором, развлекала нас занимательными подробностями изнанки арт-бизнеса. Она говорила резким, хриплым голосом со странными, непривычными модуляциями. Слабослышащая с рождения, с виду нежная и беззащитная, Катя была удивительным человеком. Окончила МГУ, свободно говорила на английском и немецком, преподавала, занималась научными переводами, писала докторскую. При своей нестандартной внешности – узкое лицо, туго обтянутое бледной кожей, близко посаженные глаза, почти африканской курчавости волосы – была невероятно востребована и мужчинами, и женщинами. Каждый, с кем Катя была готова поддерживать близкие отношения, буквально сходил от нее с ума. Сухое, тонкокостное ее тело было горячим и гибким, казавшиеся жесткой шапкой рыжие волосы на ощупь были мягкие, как мыльная пена в душистой ванне, воздушные, пузырящиеся. Отрывистый, грубый смех завораживал, его хотелось слушать еще и еще. Катя была замужем за каким-то крупным промышленником, обожавшим ее и дававшим полную свободу. Впрочем, она пользовалась ею очень разумно.