Жаркая сторона любви

- Ты никогда так не говорил.

- Я не умел.

- А сейчас умеешь?

- Учусь.

Свечи потрескивали, ночь пахла жасмином и морем. Где-то вдали лаяла собака, и этот простой деревенский звук делал вечер ещё теплее, почти домашним.

- Расскажи про Рауля, - попросила она, чтобы разрядить напряжение.

- Женился. Помнишь Ингрид, высокую блондинку из Швеции? Пять лет вместе, потом свадьба в прошлом году. Теперь они ждут ребёнка.

- Правда?

- Правда. Он ходит как гусь, важный и гордый, и по сто раз в день говорит "мой сын". А на самом деле ещё неизвестно, мальчик или девочка.

Лусия расхохоталась так, что едва не поперхнулась вином. Диего смотрел на неё, и в уголках его глаз собрались тёплые морщинки.

- Я скучал по твоему смеху, - сказал он.

Она перестала смеяться. Смотрела на него через пламя свечи, и в груди рос тёплый, тревожный ком.

***

После ужина они вышли на край террасы. Над морем висела почти полная луна, и дорожка серебристого света тянулась от горизонта до самых скал. Внизу плескались волны, шуршала галька, пахло солью и нагретым камнем. Лусия обхватила плечи руками: ветер был прохладным.

- Хочешь шаль? - Диего потянулся к спинке стула.

- У меня есть.

- Знаю. Просто хочу быть вежливым.

- Ты уже вежлив.

- Это тревожно?

- Немного.

Он улыбнулся. Они стояли рядом, не касаясь друг друга, и расстояние между ними жило отдельной жизнью: дышало, тянуло, звенело. Лусия чувствовала тепло его плеча, не прикасаясь к нему, и это тепло действовало сильнее любых прикосновений.

- Я хочу извиниться, - сказал он вдруг.

- За что?

- За Кадакес. За то, что не умел слушать. За то, что ставил тебя перед выбором, на который ты не была готова. Ты просила время, а я требовал решения. Ты просила свободу, а я хотел гарантий.

- Ты не должен.

- Должен. Потому что иначе мы не сможем дышать рядом.

Она посмотрела на него. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня: резкие скулы, тёмные глаза, лёгкая щетина.

- Спасибо, - тихо сказала она. - Мне тоже нужно было это услышать. И я тоже должна. Я причинила тебе много боли.

- Ты не причиняла.

- Причиняла. Я знала это. Просто не знала, что делать.

- И что ты поняла за эти годы?

- Что страх не повод разрушать. И что я больше не умею убегать красиво.

Он тихо засмеялся.

- Ты всегда убегала красиво.

- А теперь буду стоять на месте. Некрасиво.

- Мне нравится и так.

Он повернул голову, и она поймала его взгляд: прямой, нежный, лишённый давления. Между ними на секунду возникла та самая тишина, которая бывает перед поцелуем. Лусия почувствовала, как участилось дыхание.

И в этот момент зазвенел звонок у ворот.

***

Диего вздрогнул, будто его вырвали из сна. Отступил на шаг, провёл рукой по волосам.

- Прости. Это, наверное, Марина.

- Марина?

- Марина Кортес. Мы вместе вкладываемся в проект. Она иногда заезжает вечером, чтобы обсудить документы.

- Понятно, - сказала Лусия ровно.

Он ушёл открывать, а она осталась на террасе, прижав ладони к прохладному камню парапета. Внутри бушевали две волны: горячая досада и холодная ревность. Она напомнила себе, что имеет право на то и на другое только в одном случае: если готова что-то с этим делать. А она не была готова.

Шаги вернулись быстро. На террасу вышла та самая женщина, которую Лусия видела на приёме: высокая, стройная, в светлом брючном костюме и шёлковой блузке цвета слоновой кости. Тонкие черты, тёмные глаза с золотыми искрами, безупречный макияж. Волосы убраны в низкий пучок, на шее тонкая нить жемчуга. Она держала в руках папку с документами и улыбалась той вежливой улыбкой, под которой скрывается безошибочный расчёт.

- Лусия, это Марина, - сказал Диего. - Марина, это Лусия Вега.

- Мы знакомы, - Марина протянула руку. - Вчера на приёме. Вы так эффектно исчезли, что я не успела представиться.

- Рада познакомиться, - Лусия пожала тонкие прохладные пальцы.

- Я слышала о вас много хорошего. Хлоя вас расхваливает на каждом углу.

- Хлоя щедра.

- Хлоя точна. Это разные вещи.

Она улыбалась, и в этой улыбке было что-то незаметно оценивающее. Взгляд Марины скользнул по Лусии: по синему платью, по обнажённым плечам, по лёгкой шали, соскользнувшей на локоть. Потом перешёл на Диего, на накрытый стол, на две пары недопитых бокалов, на свечи. И вернулся к Лусии.

- Простите, что помешала, - сказала Марина, и в голосе мелькнула нотка, которую Лусия расшифровала мгновенно. Не обида, не ревность — лёгкая, цепкая настороженность. Так смотрят на чужие следы на своей территории..

- Вы не помешали, - ответила Лусия. - Мы закончили.

- Правда? - Марина приподняла брови.

- Мне пора, - Лусия повернулась к Диего. - Спасибо за ужин. Всё было замечательно.

- Я провожу.

- Не надо. Прогулка полезна.

Она взяла босоножки, шаль и пошла к лестнице. Диего шагнул следом, но она покачала головой и тихо добавила:

- Ужин завтра. У меня. Если хочешь продолжить разговор. Без свидетелей.

Он замер. Потом медленно кивнул.

- Хочу.

- В восемь.

- Буду.

Она вышла в ночь, и только на тропе, когда огни виллы остались за спиной, позволила себе выдохнуть и улыбнуться. Колени дрожали, ладони были мокрыми, а в груди колотилось что-то, чего она давно не позволяла себе чувствовать: опасная, сладкая, живая надежда.

Марина осталась на террасе, провожая её взглядом. Диего стоял рядом, всё ещё глядя в темноту, где скрылась женщина в синем платье. Она положила папку на стол и тихо сказала:

- Красивая.

- Да, - ответил он.

- И, кажется, всё ещё важная.

Он не ответил. Но по тому, как он смотрел в ночь, как держал напряжённую линию плеч, Марина всё поняла. И, как умная женщина, улыбнулась и открыла папку, делая вид, что ничего не заметила.

***

Следующий день начался с дождя. Не настоящего, летнего ливня, а лёгкой моросящей пелены, которая пришла с моря на рассвете и растворилась к девяти, оставив после себя запах мокрой земли, свежести и тёплой хвои. Лусия проснулась рано, от крика чаек, и долго лежала в постели, слушая, как капли стекают по листьям.

Она не жалела о приглашении. Не жалела, но и не понимала до конца, зачем его сделала. Слова вырвались сами, как вырывается вздох, и теперь, при свете дня, казались одновременно смелыми и безрассудными. Ужин у неё. Без свидетелей. Она, взрослая женщина, руководитель проекта, не имеющая права на сентиментальность, пригласила на ужин человека, которого любила три года назад и, возможно, любит до сих пор.

- Ты идиотка, - сказала она вслух, глядя в потолок.

Потолок промолчал.

Она встала, умылась, завязала волосы и пошла вниз, в кухню, где уже гремела посудой команда. Шеф-повар Хуанхо, как всегда, ругался на помощников, Пилар носилась с ведром цветов, а электрик Тони, парень с татуировками, спорил с звукорежиссёром о том, как лучше повесить гирлянды.

- Доброе утро, - сказала Лусия.

- Доброе! - отозвалось сразу несколько голосов.

Она налила себе кофе, села за стол и достала план на вечер. Первый приём должен был состояться через три дня, а в голове у неё крутились только свечи и вино. Лусия потёрла виски и сказала себе строго: "Работай".

Работа помогла. К полудню она объехала трёх поставщиков, договорилась о доставке льда, проверила фонари вдоль лестницы к бухте, выбрала скатерти и принялась составлять меню на троих: только для себя, Диего и, как ни странно, для здравого смысла, который, по её расчётам, должен был сидеть за столом и следить за порядком.

***

К шести вечера на вилле опустела кухня. Хуанхо отпустил помощников, Пилар уехала на рынок, Тони ушёл чинить сломанный прожектор. Лусия осталась одна. Она вынесла на террасу небольшой стол, накрыла его белой скатертью, поставила два бокала, свечи, вазу с белыми розами, которые утром принесла Пилар, сказав, что "такие цветы любят поздних гостей".

Меню она составила простое: холодный суп из огурцов и мяты, паэлья с морепродуктами, салат из помидоров и базилика, на десерт крем-брюле с корочкой. Хуанхо, узнав, что она хочет готовить сама, фыркнул и заявил, что если паэлья получится пересоленной, он уйдёт в отставку. Лусия торжественно пообещала не пересолить.

Она возилась на кухне, шинковала лук, резала перец, нарезала креветки и мидии, отмеряла рис. Пахло чесноком, шафраном и жареными морепродуктами, и это был запах дома, детства, мамы, у которой по воскресеньям на плите стояла огромная сковорода. Лусия подпевала радио, вертелась у плиты, и в какой-то момент поймала себя на том, что счастлива. Просто так, без причины.

Паэлья удалась. Рис получился рассыпчатым, с золотистой корочкой на дне, креветки сочными, мидии нежными. Она попробовала, зажмурилась от удовольствия и сняла сковороду с огня.

Потом поднялась к себе, быстро приняла душ, заколола волосы и выбрала платье: лёгкое, светло-жёлтое, с открытой спиной и широкой юбкой, подчёркивающей талию. Не самое сдержанное и совсем не рабочее. Она посмотрела на себя в зеркало, потом на часы. Без десяти восемь.

- Ты опять это делаешь, - сказала она отражению.

- Что?

- Выбираешь слишком красивое платье.

- Потому что хочу.

- Просто так.

- Просто так.

Отражение улыбнулось. Лусия поправила бретельку и пошла вниз.

***

Он пришёл ровно в восемь, как обещал. С небольшим букетом полевых цветов, с бутылкой холодного белого вина и без пиджака. Рубашка была светлой, синей, как море на рассвете, с расстёгнутым воротом, брюки тёмные, лёгкие. Лусия, встретив его на пороге, подумала, что он выглядит удивительно молодым, будто с него сняли несколько лет.

- Привет.

- Привет. Это тебе.

Она взяла цветы, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Лусия вздрогнула, но не отпрянула.

- Спасибо. Проходи.

Они сели на террасе. Над бухтой догорал закат, воздух был тёплым и мягким, как бархат. Диего оглядел стол, свечи, розы и негромко сказал:

- Ты постаралась.

- Это просто ужин.

- Это не просто.

- Ладно, не просто, - призналась она. - Но не думай лишнего.

- Не буду.

- Обещаешь?

- Обещаю не думать вслух.

Она рассмеялась и разлила вино. Они ели паэлью, и он хвалил её так искренне, с таким аппетитом, что Лусия порозовела от удовольствия. Говорили обо всём подряд: о работе, о друзьях, о Кармен и Матео, о Габриэле, который теперь проектирует музей в Лиссабоне, о Севилье, о матери, о новой выставке Николаса.

- Ты общаешься с Габриэлем? - спросил Диего ровно.

- Иногда. Открытками на праздники.

- Он хороший человек.

- Да.

- Я его уважал. Хоть и ненавидел.

- Ты никогда не говорил.

- Я многое не говорил. Теперь говорю.

Он смотрел прямо, спокойно, без вызова. Лусия отпила вина и вдруг поняла, что нет больше ни напряжения, ни неловкости. Остался только тёплый вечер, тихий разговор и ощущение, что они наконец-то оказались на одном берегу.

После десерта они остались на террасе. Диего достал телефон, нашёл старую джазовую запись и тихо включил. Из динамика поплыл знакомый саксофон, мягкий и тягучий, и Лусия узнала мелодию: ту самую, под которую они когда-то стояли у окна в его марбельской квартире.

- Ты помнишь, - сказала она.

- Всё помню.

- Это опасно.

- Да.

Он протянул ей руку. Она колебалась секунду, потом вложила в неё ладонь. Они начали танцевать, медленно, едва двигаясь, как два человека, которые боятся спугнуть момент. Его рука лежала у неё на спине, на обнажённой коже, и каждое прикосновение пробегало по позвоночнику горячей дрожью. Она положила голову ему на плечо, закрыла глаза и позволила себе слушать только музыку и стук его сердца.

***

Они не заметили, как закончилась мелодия. Стояли посреди террасы, неподвижно, обнявшись, под тёмным небом, густо усыпанным звёздами. Воздух пах морем и розами, и где-то далеко, в глубине сада, пел сверчок.

- Лусия, - прошептал Диего.

- Не говори.

- Почему?

- Потому что я не знаю, что отвечу.

- Тогда я не спрашиваю.

Она подняла лицо. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его тёмных глазах отражались свечи. Его ладонь поднялась, коснулась её щеки, большой палец скользнул по скуле, по уголку губ. Она не отстранилась. Дыхание смешалось, расстояние между ними сократилось до одного вздоха.

Она могла остановить это. Могла отвернуться, отступить, сказать "нет". Но вместо этого закрыла глаза и позволила себе почувствовать: тепло его кожи, едва ощутимый запах сандала, слабый вкус вина в воздухе между их губами. Ещё секунда, ещё один волос расстояния.

И в самый последний момент, она отвернулась. Мягко, без резкости, просто опустила голову ему на грудь.

- Не сегодня, - прошептала она.

Он не вздрогнул, не разочаровался, не стал настаивать. Только провёл ладонью по её волосам, медленно, ласково, и тихо сказал:

- Хорошо.

- Ты не злишься?

- Нет.

- Почему?

- Потому что раньше я бы разозлился. А теперь понимаю: если это правда, оно подождёт.

Лусия подняла голову и посмотрела на него долго, внимательно, с удивлением. Этот человек, которого она помнила властным, резким, нетерпеливым, стоял перед ней спокойный, нежный, и в его глазах не было ни тени давления.

- Спасибо, - сказала она.

- За что?

- За то, что умеешь ждать.

Он улыбнулся, коснулся губами её лба и отступил.

- Спокойной ночи, Лусия.

- Спокойной ночи.

Он ушёл по тропе, освещённый луной, и Лусия стояла на террасе, прижимая ладонь к груди, где всё ещё жило тепло его прикосновения. Над морем вставала золотая луна. На столе догорали свечи, и тающий воск медленно стекал по стеклу, как слёзы.

Она ещё не знала, что в эту самую минуту, на другой стороне острова, на террасе другого дома, женщина в светлом брючном костюме стоит у перил, держит в руке бокал и смотрит на огни бухты, где только что погасло окно виллы "Ла Кальма". Марина Кортес умела читать людей, как открытые книги. И она прекрасно понимала, что значит выражение лица мужчины, который вернулся с ужина и всю дорогу улыбался в темноте.

Она допила вино, поставила бокал на перила и тихо, чётко, как человек, который принял важное решение, сказала тихо, чётко, будто ставя точку:

- Что ж. Посмотрим, кто окажется терпеливее.

Глава 3. Тихая бухта

Первый приём на вилле "Ла Кальма" прошёл так хорошо, что Хлоя Мартин позвонила из Мадрида в половине второго ночи и прокричала в трубку что-то неразборчивое на смеси французского и испанского, смысл чего сводился к одному: "Ты гений". Лусия лежала в постели с тарелкой холодной картошки, потому что за весь вечер так и не поела, и слушала этот восторженный поток с блаженной усталой улыбкой.

Праздник был камерным: тридцать гостей, ужин на террасе при свечах, живая гитара, холодный гаспачо и жареные осьминоги, десерт из персиков с лавандовым мёдом. Не было ни пышности, ни показной роскоши, только живая лёгкая атмосфера, в которой люди забывали о телефонах и начинали разговаривать друг с другом. Владелица соседней виллы, пожилая англичанка с бриллиантовыми серьгами, расчувствовалась до слёз и пообещала заказать три вечера подряд. Сорриа, тот самый банкир, пожал Лусии руку и сказал: "Вы превзошли ожидания".

На следующий день она спала до десяти, потом долго пила кофе на балконе, глядя на бухту. Тело ныло приятной тяжестью, как после хорошей работы. Телефон лежал рядом, и она то и дело смотрела на экран, хотя прекрасно знала: Диего не позвонит. Он оставил ей пространство — и, научившись слушать, не станет его нарушать.

Она отвлеклась, когда в дверь постучали. На пороге стоял Алехандро, загорелый, улыбающийся, с полотенцем на плече и пакетом мандаринов.

- Привет, маяк. Не хочешь сбежать от работы на пару часов?

- У меня расписание.

- Расписание подождёт. Погода идеальная, море как зеркало. Я знаю одно место, где никто не бывает.

- Алехандро...

- Не отказывайся. Просто прогулка. Лодка, вода, мандарины. Обещаю не говорить умных вещей.

Она рассмеялась.

- Ты не способен.

- Попробую.

***

Они вышли в море около полудня. Лодка скользила по тихой воде, оставляя за кормой белый пенистый след, ветер трепал волосы Лусии, и она сидела на носу в лёгком сарафане поверх купальника, босая, жуя мандарин и подставляя лицо солнцу. Алехандро вёл судно уверенно и легко, как делал всё, и между ними плыла тишина, не требующая слов.

- Помнишь Ибицу? - спросил он наконец.

- Помню.

- Ты тогда впервые прыгнула в воду с лодки. Закричала так, что чайки взлетели.

- Мне было холодно.

- Тебе было страшно.

- И холодно.

- Но ты не отступила.

- Я никогда не отступаю, - сказала она и улыбнулась. - Я просто иногда убегаю в другом направлении.

Он засмеялся. Берег медленно уходил назад, превращаясь в узкую золотую полоску. Потом впереди показалась скалистая гряда, и среди камней, в расщелине, открылась крошечная бухта: идеально круглая, окружённая отвесными утёсами, с белым песчаным пляжем и водой цвета расплавленного изумруда.

- Вот, - сказал Алехандро, заглушая мотор. - Тихая бухта. Туристы не знают. Рыбаки не заходят. Здесь только мы и чайки.

Лодка тихо ткнулась носом в песок. Лусия спрыгнула в воду, вскрикнув от прохлады, и побрела к берегу, держа в руках сандалии. Песок был горячим, нежным, как мука. Вокруг стояла абсолютная тишина, нарушаемая только плеском волн и редкими криками птиц.

- Невероятно, - выдохнула она.

- Я знал, что понравится.

Они расстелили полотенце на песке, разложили припасы: хлеб, сыр, оливки, помидоры, бутылку холодного белого вина. Лусия скинула сарафан и осталась в тёмно-синем купальнике, лёгком и простом. Алехандро, бросив рубашку, стянул шорты, оставшись в плавках, и бросился в воду с разбега, подняв фонтан брызг. Она засмеялась и последовала за ним.

***

Они плавали, ныряли, гонялись друг за другом, как в юности. Вода была прозрачной до самого дна, видно было каждый камешек, каждую рыбку. Лусия нырнула глубоко, открыла глаза и увидела солнечные лучи, пробивающиеся сквозь толщу воды золотыми колоннами. Вынырнула, глотнула воздуха и засмеялась.

- Ты как русалка, - сказал Алехандро, подплывая.

- Русалки не любят мандарины.

- Ты любишь всё.

- Я люблю, когда мне легко.

- Тебе сейчас легко?

Она запрокинула голову, закрыла глаза, позволяя волнам раскачивать тело.

- Да. Впервые за долгое время.

Он молчал, покачиваясь рядом. Потом они выбрались на берег и растянулись на горячем песке, подставив тела солнцу. Лусия лежала на спине, закрыв глаза, чувствуя, как тепло просачивается в каждую клеточку. Где-то рядом ровно дышал Алехандро, и между ними было то особое молчание, которое бывает только между людьми, много пережившими вместе.

Позже они ели, пили вино, разговаривали о всяком. Он рассказывал про школу, про смешных туристов, которые падают с досок, как мешки с картошкой, про Томаса, у которого появилась девушка, немка, ныряющая лучше всех на острове. Лусия слушала, смеялась, подливала себе вина. Время текло лениво, густо.

Незаметно разговор перешёл в сторону прошлого.

- Я иногда думаю о том лете, - сказал Алехандро.

- О каком?

- О нашем.

Она не ответила, глядя на облака.

- Мне тогда было двадцать семь, - продолжил он. - Я думал, что знаю о любви всё. Что она должна быть лёгкой. А потом ты ушла к нему, и я впервые понял, что лёгкость не всегда счастье.

- Алехандро...

- Нет, я не упрекаю. Ты поступила правильно. Просто хочу сказать: я скучал.

Она села, обхватив колени.

- По мне?

- По тому, как мне было с тобой. По твоему смеху, по запаху волос, по тому, как ты засыпала на моём плече. Не думай, что я хочу вернуть. Нет. Просто это правда, а правду лучше сказать.

***

Тишина растянулась, наполненная шумом прибоя. Лусия посмотрела на море, на искрящуюся воду, на чаек, парящих над скалами, и подумала, что должна сказать правду в ответ.

- Мне тоже было хорошо, - сказала она тихо. - Очень. Это было одно из самых светлых моих воспоминаний. Но, Алехандро, я должна быть открытой. Мои чувства изменились.

- Я знаю.

- Откуда?

- По тому, как ты смотришь. Раньше в твоих глазах была искра. Теперь там тёплый свет. Это другое.

- Это дружба.

- Да.

- Ты не обижен?

- Нет. - Он улыбнулся, и в улыбке была тень грусти. - Я давно понял, что мы с тобой как две лодки, которые встретились в открытом море, прошли рядом, помахали друг другу и поплыли дальше. Это не трагедия. Это красиво.

Она придвинулась и обняла его. Крепко, по-дружески, уткнувшись лицом в плечо. Он погладил её по волосам, как гладят младшую сестру.

- Спасибо, - прошептала она.

- За что?

- За то, что не пытаешься меня удержать.

- Я не умею. Это мой главный недостаток.

- Это твоё главное достоинство.

Они сидели, обнявшись, на тёплом песке, и вокруг не существовало ничего, кроме моря и неба. Лусия подумала, что дружба, возможно, самая редкая и самая прочная форма любви: та, которая не требует ничего взамен.

- Кстати, - сказал Алехандро, отстраняясь. - Я слышал, что Диего вернулся на остров.

- Слышала. Мы виделись.

- И?

- Мы поужинали. Поговорили.

- Он изменился?

- Да.

- Это хорошо?

- Не знаю. Но мне нравится.

Алехандро кивнул.

- Тогда я рад.

Он помолчал, потом добавил почти шёпотом:

- Только не повторяй старых ошибок. Не прячься за свободой. Если чувствуешь, иди навстречу.

- Ты говоришь, как философ.

- Я говорю, как человек, который слишком много лет прятался за лёгкостью.

Они оба рассмеялись, и напряжение растаяло.

***

Они вернулись в порт Андрайч ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и вода у пирса окрасилась в густой янтарный цвет. Алехандро ловко подвёл лодку к причалу, накинул канат, подал Лусии руку. Она соскочила на деревянный настил, чувствуя приятную усталость и лёгкое, чуть хмельное головокружение от вина и солнца.

- Спасибо за день, - сказала она.

- Это тебе спасибо. Давно так не смеялся.

- Приходи на приём в пятницу. Я оставлю тебе приглашение.

- Приду. Буду в белой рубашке и с дежурной улыбкой.

- Ты и без дежурной хорош.

Он подмигнул и, махнув рукой, пошёл по пирсу к своей машине. Лусия осталась на причале, глядя на закат, и вдруг почувствовала на себе взгляд. Тяжёлый, знакомый, как прикосновение ладони к затылку. Она обернулась.

У края пирса, возле старой синей бочки, стоял Диего.

Он был в светлой рубашке с закатанными рукавами и тёмных брюках, руки засунуты в карманы. Лицо спокойное, но по линии плеч она поняла: он видел, как Алехандро обнимал её, как они смеялись, как прощались. Видел, и теперь стоял там, не двигаясь, словно боялся пошевелиться и разрушить что-то хрупкое.

Сердце упало. В голове мелькнуло: "Опять. Как три года назад на пирсе в Ибице". Те же закатные краски, тот же человек, то же ощущение, что мир ходит по кругу.

Она шагнула к нему, и пирс будто растянулся, стал бесконечным.

- Диего.

- Лусия.

- Ты давно здесь?

- Минут десять. Приехал купить рыбу для ужина. Увидел твою лодку.

- Мы просто катались.

- Я знаю.

- Это Алехандро.

- Я вижу.

Тишина. Над причалом кричали чайки, где-то звякнул колокольчик, скрипнула мачта. Он смотрел на неё, и в глазах не было ни ярости, ни обиды, только тревожная глубина, как у воды перед грозой.

***

- Я не буду спрашивать, - сказал он наконец.

- Спрашивай.

- Нет.

- Диего, спрашивай. Я отвечу честно.

Он помолчал. Потом тихо, ровно спросил:

- Было что-то?

- Нет.

- Совсем?

- Мы обнялись. Поговорили. Он признался, что скучал. Я сказала, что мои чувства изменились. Мы остались друзьями.

- Хорошо.

- Это всё.

- Спасибо, что сказала.

Она заглянула ему в глаза и увидела, как он борется. Видела, как ходят желваки, как сжимаются пальцы в карманах, как напряжена шея. Ревность жила в нём, огромная, яростная, как зверь на цепи. Но он держал цепь. Держал изо всех сил.

- Тебе тяжело, - тихо сказала она.

- Да.

- Почему не говоришь?

- Потому что не имею права.

- Имеешь.

- Нет. Мы не вместе. У меня нет прав на твою жизнь.

- Но чувства есть.

Он усмехнулся, горько и тихо.

- Чувства есть. И они говорят мне: "Иди и скажи ему, чтобы держался подальше". А разум отвечает: "Он твой друг. Она свободна. Дыши".

- И что побеждает?