7 шагов до рассвета: Между двух огней

Заметил его первым Дан. Серые глаза скользнули по нему оценивающе, как по новому противнику. На губах появилась лёгкая, чуть насмешливая улыбка.

— А вот и хозяин, — сказал он.

Алиса обернулась. Лицо её мгновенно побелело.

— Максим… Ты рано.

— Решил зайти. — Его голос звучал совершенно ровно. Он остановился в двух шагах, не отводя глаз от незнакомца. — Мы знакомы?

— Дан Крылов, — Дан протянул руку, непринуждённо, с открытой улыбкой. — Старый друг Алисы.

— Старый друг, — повторил Максим, не пожимая руки. — Не слышал о вас.

— Ничего удивительного. Мы давно не виделись.

— Насколько давно?

— Четыре года, — вставила Алиса поспешно. — Максим, я собиралась тебе рассказать. Дан просто зашёл… передать кое-что. Он вернулся в город, и мы случайно…

— Понятно.

Максим перевёл взгляд на неё. В его лице не дрогнул ни один мускул. Но Алиса, знавшая его теперь лучше, чем кого-либо, увидела в серо-голубых глазах то, что редко видела: лёд. Тонкий, прозрачный, готовый треснуть.

— Мы можем поговорить дома? — спросил он.

— Конечно. Да.

— Тогда я подожду в машине.

Он кивнул Дану, коротко, холодно, как кивают на похоронах малознакомым людям, повернулся и пошёл прочь. Пакет с печеньем он положил на ступеньки.

— Макс! — крикнула Алиса.

Он не обернулся.

Дан негромко присвистнул.

— Суровый.

— Замолчи.

— Он тебя любит.

— Я знаю.

— Это видно. — Дан сунул руки в карманы. — Видно, как он на тебя смотрит. Я бы тоже так смотрел. — Он помолчал. — Прости. Я не хотел создавать проблем.

— Ты их уже создал.

— Тогда я пойду. — Он посмотрел ей в глаза. — Но знай: я не из тех, кто сдаётся, Алиска. Я один раз сдался, и это самая большая ошибка в моей жизни. Второй раз не повторю.

Он ушёл, широкими шагами, не оглядываясь. Алиса осталась стоять, прижимая к груди свёрток, в котором лежал всего лишь кусок льняного полотна.

Она отперла машину Максима на третьей попытке, у неё дрожали пальцы.

В салоне пахло кожей и кедром. Максим сидел за рулём, глядя прямо перед собой. Руки лежали на руле. Он ничего не говорил. Алиса села на пассажирское сиденье, закрыла дверь.

Машина тронулась.

Они ехали молча. Приморск проплывал за окном: набережная, мост, холмы. Загорались огни. Алиса смотрела на профиль Максима, жёсткий, словно высеченный из камня, и пыталась найти слова.

— Он мой бывший, — сказала она наконец. — Из юности. Мы встречались лето, когда мне было шестнадцать. Потом он уехал. Без предупреждения. Я не видела его четыре года.

— Почему ты мне не рассказала?

— Потому что это было так давно. Я думала, что забыла.

— А он, значит, не забыл.

— Он вернулся на днях. Пришёл в мастерскую. Сказал, что скучал. Я сказала, чтобы уходил. Клянусь, Максим, больше ничего не было.

— Я тебе верю.

— Правда?

— Правда. — Он наконец повернул голову. В его глазах не было гнева. Только усталая, тёмная серьёзность. — Я верю тебе. Я не верю ему. Потому что человек, который сбегает на четыре года, а потом возвращается в тот самый день, когда у женщины всё наладилось, обычно не просто так.

— Он сказал, что не будет вмешиваться.

— Алиса. — Он горько усмехнулся. — Мужчины так не говорят. Мужчины так говорят только тем, кого не хотят потерять.

Он вырулил на холм и остановил машину у подъезда. Двигатель затих. В тишине тикал остывающий металл.

— Я не буду устраивать сцен, — сказал Максим. — Я обещал тебе, что мы всё будем говорить. Поэтому скажу честно: мне неприятно. Мне больно, что ты не рассказала сразу. Мне страшно, что я не знаю, насколько он важен для тебя. Но я не хочу ссориться.

— Он ничего не значит.

— Тогда почему ты вся дрожишь?

Она опустила взгляд на свои пальцы, сжимающие подол. Они действительно дрожали.

— Потому что боюсь, — прошептала она. — Что ты подумаешь…

— Что?

— Что я такая же, как все. Что я не могу сказать правду.

Он протянул руку, взял её ладонь, сжал.

— Ты сказала. Хоть и поздно. Я предпочитаю поздно, чем никогда. — Он помолчал. — Но больше не молчи. Ни о чём. Даже если страшно. Даже если стыдно. Договорились?

— Договорились.

— Тогда пойдём домой.

В лифте они стояли рядом, не касаясь друг друга. Потом, уже в прихожей, он вдруг притянул её к себе, резко, почти грубо, прижал лицом к груди. Она ощутила, как стучит его сердце, быстро, неровно.

— Мне нужно, чтобы ты была моей, — выдохнул он ей в волосы. — Понимаешь? Не по закону. По-настоящему. Я не умею делиться.

— Я твоя.

— Скажи ещё.

— Твоя.

Он поцеловал её. Не так, как утром, нежно и лениво. Жадно, почти отчаянно, будто хотел что-то доказать. Алиса ответила тем же, обхватила его за шею, потянула к себе. Куртка упала на пол, за ней его рубашка. Он поднял её, посадил на комод в прихожей, и стоявшая там ваза с астрами качнулась и затихла.

Его ладони обжигали. Его губы оставляли на её шее горячие метки. Она слышала, как он шепчет её имя, снова и снова, как заклинание, и сама шептала в ответ что-то бессвязное, нежное, глупое. В этом было меньше нежности, чем утром, и больше страсти, больше голода, больше желания заявить права. Но когда всё закончилось и они, дрожащие, измученные, прижавшиеся лбами друг к другу, переводили дыхание, Максим тихо сказал:

— Прости. Я был груб.

— Не был.

— Был. Я ревную. Не умею иначе.

— Я знаю. — Она погладила его по щеке. — Мне нравится, что ты ревнуешь. Это значит, что ты меня любишь.

— Это значит, что я дурак.

— Значит и то и другое.

Он засмеялся, тихо, устало, и этот смех растопил что-то в её груди. Но когда они лежали ночью в постели, обнявшись, и он давно спал, ровно дыша ей в плечо, Алиса долго смотрела в потолок. Перед глазами стояли серые насмешливые глаза и тёмно-русые волосы, перехваченные хвостом.

«Я не из тех, кто сдаётся».

Глава 5. Бабушка помнит

Нина Сергеевна заваривала чай так, будто священнодействовала. Сперва ополаскивала заварочный чайник кипятком, потом отмеряла листья медной ложечкой, потом заливала водой не до краёв, чтобы потом долить, и накрывала чайник вязаной курицей. Алиса сидела на старом диванчике в маленькой комнате и смотрела на знакомую картину над кроватью.

«Женщина у окна» висела на своём месте шесть месяцев, но Алиса до сих пор вздрагивала, когда входила. Женщина в изумрудном платье смотрела прямо ей в глаза, чуть насмешливо, чуть печально, и свет закатного окна ложился на её плечи тёплым золотом. Под рамой, на комоде, стоял пожелтевший конверт, перевязанный лентой: письма Арсения. Бабушка перечитывала их по вечерам, когда думала, что внучка не видит.

В комнате, как всегда, пахло лавандой и пирогами. На стенах семейные портреты в тёмных рамах. На полках книги, фарфоровые слоники, старая шкатулка с пуговицами. Здесь время текло по-другому: медленнее, мягче. Здесь Алиса всегда чувствовала себя пятилетней девочкой, которую можно обнять и защитить от всех бед.

— Говори, — сказала Нина Сергеевна, ставя на стол две чашки с блюдцами. — Что стряслось?

— Почему сразу стряслось?

— Потому что ты пришла в среду вечером, без звонка, без пирога и с лицом, как будто тебя только что вынули из холодной воды.

Алиса вздохнула. От бабушки ничего нельзя было утаить. Она придвинула чашку, обхватила её ладонями и заговорила. Про Дана. Про его возвращение. Про компас, про цветы, про встречу у мастерской, про лёд в глазах Максима. Бабушка слушала, не перебивая, помешивая ложечкой сахар, который никогда не клала.

— Дан Крылов, — произнесла она, когда внучка замолчала. — Тот мальчик с компасом.

— Ты его помнишь?

— Как же не помнить. Он приходил к нам домой, помнишь? Принёс тебе ракушку. Пахло от него морем и сигаретами. Я тогда сказала: этот мальчик слишком красивый, чтобы быть надёжным.

— Ба, ты мне не говорила.

— Ты бы не послушала. — Нина Сергеевна отхлебнула чаю. — В шестнадцать никто не слушает. Я бы сама не послушала.

Она помолчала. За окном темнело. Внизу по булыжнику простучали последние каблуки, где-то хлопнула дверь.

— Ты его любишь?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Не вру. Я правда не знаю. Когда я его увидела, у меня всё внутри перевернулось. Но это… как будто вернулась в юность. Вспомнила, какая я была. Не знаю, любовь ли это. Может, просто ностальгия.

— Может, и ностальгия, — согласилась бабушка. — Знаешь, что такое ностальгия? Это когда человек скучает не по человеку, а по себе. По тому, каким он был рядом с этим человеком. Лёгким, смелым, молодым.

— А если не только?

— Тогда придётся разобраться. — Нина Сергеевна внимательно посмотрела на внучку. — Но запомни одно, Алисонька. Любовь не бывает «и тот и этот». Сердце одно. Оно может метаться, может сомневаться, но выбор в конце концов всегда один. И этот выбор нужно делать честно. Не прячась. Не оттягивая. Потому что, если не выберешь ты, жизнь выберет за тебя. И выберет хуже.

— Я не хочу выбирать. Я уже выбрала. Максима.

— Тогда зачем пришла?

Алиса опустила глаза. В чашке дрожало отражение лампы.

— Потому что боюсь, — прошептала она. — Что я не такая сильная, как думала. Что стоит появиться кому-то из прошлого, и всё рушится.

Нина Сергеевна протянула руку и накрыла её ладонь своей, сухой, тёплой, с тонкими, как нитки, венами.

— Сила не в том, чтобы никогда не сомневаться. Сила в том, чтобы сомневаться и всё равно выбрать правильно. — Она слабо улыбнулась. — Ты не слабая. Ты просто молодая. А молодым всегда кажется, что любовь должна быть как гроза: громко, ослепительно. А настоящая любовь тихая. Она как этот чай. Тёплая, привычная, и без неё как-то пусто.

В этот момент на комоде тихо зажужжал телефон Алисы. Она бросила взгляд на экран. Сообщение с незнакомого номера:

«Мне нужно сказать тебе кое-что важное. Не про нас. Про то, почему я уехал на самом деле. Завтра, в десять, у Киры. Приходи одна. Д.»

Она подняла глаза и увидела, что бабушка внимательно смотрит на неё.

— Он? — спросила Нина Сергеевна.

— Да.

— Не ходи.

— Но он говорит, что это важно.

— Все говорят, что это важно, когда хотят, чтобы ты пришла. — Бабушка покачала головой. — Но решать тебе. Только запомни: что бы ты ни выбрала, говори потом Максиму правду. Это единственное, что отличает человека от предателя.

Алиса молча кивнула. Допила чай. Поцеловала бабушку в сухую, пахнущую лавандой щёку и вышла на лестницу. Спускалась медленно, считая ступени. Раз, два, три…

На четвёртой остановилась и достала телефон. Пальцы повисли над экраном.

«Не приду», — набрала она.

И стёрла.

«Приду. Но только на десять минут», — набрала она.

И тоже стёрла. Потом убрала телефон в карман, так ничего и не ответив. Выйдя на улицу, она подняла лицо к небу. Над крышами висела тонкая луна, острая, как лезвие, и от неё по булыжнику тянулась длинная серебряная дорожка.

В голове стучала одна мысль, настойчивая, как пульс: «Он сказал: не про нас. Про то, почему я уехал на самом деле».

Что скрывал человек, который четыре года помнил её имя?

ЧАСТЬ

II

. «ИСКРА»

Глава 6. Десять минут

Она пришла.

Всю ночь Алиса твердила себе, что не пойдёт. В половине восьмого, пока Максим стоял в душе, она натянула джинсы и свободный серый свитер крупной вязки, который прятал её фигуру лучше любого пальто, и пообещала себе, что отправит Дану короткое сообщение с отказом. В половине девятого, поцеловав Максима на пороге, она вышла в сырое осеннее утро и пошла в мастерскую. В девять двадцать вышла из неё и свернула в сторону кофейни.

«Десять минут, — говорила она себе, шагая по мокрой набережной. — Выслушаю, скажу нет и уйду».

Кофейня «У Киры» стояла на углу Якорной и Рыбачьей, как маленький тёплый маяк. Над дверью висела вывеска из потемневшего дерева, на которой сама Кира нарисовала белой краской чашку с дымом и три кривые буквы «К». Внутри пахло корицей, жжёным сахаром и свежемолотым кофе. Жёлтые абажуры горели даже днём, и на деревянных столиках стояли баночки с сухоцветами. На стенах висели детские рисунки, афиши старых фильмов и пожелтевшая фотография Саркиса с кофейной туркой в руках. За стойкой гудела ярко-красная кофемашина, а Кира, красная не меньше, лупила кулаком по её боку.

— Ты опять работаешь? — спросила Алиса.

— Она сломалась! Я ей говорю: у тебя клиент, у тебя пар, а она… — Кира осеклась. Подняла глаза. Увидела подругу и мгновенно разгладила лицо. — А. Привет.

— Привет.

— Он там. — Кира кивнула на дальний угол, где у окна сидел знакомый силуэт. Голос её упал до шёпота. — Пришёл полчаса назад, взял чёрный, сидит как памятник. Не выгоняла, потому что платит. Но ты скажи слово, и я выпру его вместе со стулом.

— Спасибо. Не надо.

— Максиму сказала?

— Скажу вечером.

— Алиска…

— Я правда скажу, Кира. Но сначала выслушаю. Мне нужно знать, что он хочет.

Кира покачала головой, но промолчала. Взяла с полки чашку, налила Алисе капучино, поставила на стол с таким стуком, будто это была гиря.

Дан поднялся, когда она подошла. Он был в той же кожаной куртке, но под ней теперь виднелась тёмная рубашка, расстёгнутая у ворота. Волосы на этот раз распущены и падали на плечи тёмно-русыми прядями. На левой щеке при улыбке обозначилась ямочка.

— Пришла, — сказал он тихо. — Спасибо.

— У меня десять минут.

— Хватит.

Они сели. Алиса обхватила чашку руками. Из окна открывался вид на улицу, по которой неторопливо шли люди с зонтами, а на углу маленький мальчик в жёлтых сапогах прыгал по лужам.

— Говори, — сказала она.

Дан долго молчал. Крутил в пальцах пустую сахарницу, глядя на нить света, которая тянулась по столу. Потом заговорил, не глядя на неё:

— Мой отец был капитаном. Не торгового флота. У него был собственный катер, «Чайка». Возил туристов, рыбаков, иногда контрабанду, но об этом не говорили. Помнишь «Чайку»? Ты же ходила с нами на ней.

— Помню.

— Он был хороший человек. Громкий, весёлый, любил выпить и подраться. Но слабый. Азартный. Той осенью он проиграл. В карты. Серьёзным людям. Сначала катер, потом долги. — Дан сглотнул. — Эти люди пришли к нам домой. Я стоял на лестнице и слушал, как они разговаривают с мамой. Спокойно, вежливо. Тем и страшнее.

Алиса почувствовала, как внутри что-то сжимается.

— Мне было девятнадцать. Я мог пойти в тюрьму, мог бежать, мог лечь под них. Я пошёл на судно. Нанялся матросом, чтобы выплатить долг. Через неделю после того, как мы с тобой… — Он поднял на неё глаза. — После того, как ты сказала, что любишь.

— Ты мог сказать.

— Не мог.

— Почему?

— Потому что ты бы пошла со мной. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — Ты бы взяла сумку и пошла. Тебе было шестнадцать. Ты бы бросила бабушку, школу, всё. А я не хотел тянуть тебя в это. Я не знал, выберусь ли. Думал: пусть лучше ненавидит, чем ждёт и пропадает.

В кофейне повисла тишина. За стойкой тихо звенела посуда: Кира, судя по всему, мыла одну и ту же чашку в десятый раз.

— Ты решил за меня, — сказала Алиса медленно.

— Да.

— Ты не имел права.

— Знаю.

— Ты забрал у меня выбор.

— Знаю. — Он наклонился вперёд. — Но я хотел тебя спасти. Единственный раз в жизни сделал что-то, что считал правильным.

— Это не спасение, Дан. Это трусость.

Слова вышли резкими, и она тут же пожалела. Он не дёрнулся. Только слегка побледнел.

— Может быть, — тихо согласился он. — Может быть, ты права. Но я четыре года расплачивался. Работал, отсылал деньги маме. Отец умер два года назад. Долг почти закрыт. Остался последний платёж. — Он улыбнулся горько. — И когда я понял, что свободен, первым делом поехал сюда.

— Зачем?

— Чтобы сказать правду. Чтобы ты знала, что я не сбежал просто так.

Алиса смотрела на него и не знала, что чувствовать. Жалость? Злость? Облегчение? Всё сразу смешивалось внутри, клубилось, как туман над портом. Она видела перед собой того мальчика с причала, который когда-то смеялся и учил её свистеть. И видела мужчину, прошедшего через четыре года беды, потерявшего отца, расплачивавшегося за чужие грехи.

— Мне жаль твоего отца, — сказала она наконец.

— Спасибо.

— И то, что тебе пришлось через это пройти.

— Спасибо.

— Но это ничего не меняет.

— Понимаю. — Он откинулся на спинку стула. — Я не прошу, чтобы это что-то меняло. Просто хотел, чтобы ты знала. Теперь можешь идти.

Она допила кофе. Поднялась. Они стояли рядом, и расстояние между ними было меньше метра. Алиса чувствовала запах: море, табак, что-то тёплое, мужское, почти забытое. Сердце билось неровно.

— До свидания, Дан.

— До свидания, Алиса.

Она вышла. Колокольчик звякнул. На улице было сыро и свежо, и ветер, пахнувший дождём, ударил в лицо, как пощёчина.

За её спиной, в окне кофейни, Дан смотрел ей вслед. Потом достал из кармана телефон и набрал короткое сообщение. Всего одно слово, одному адресату. Отправил. Убрал телефон. Лицо его в этот момент было совсем не таким, каким видела его Алиса. Но этого, конечно, она не увидела.

Глава 7. Случайности

Следующие две недели в жизни Алисы стали вдруг подозрительно богаты на случайности.

В понедельник, возвращаясь из булочной, она столкнулась с Даном у двери бабушкиного подъезда. Он нёс тяжёлую сумку с продуктами для пожилой соседки с первого этажа, которой помогал, не называя имени. «Просто шёл мимо», — улыбнулся он.

Во вторник на набережной, где Алиса любила гулять в обеденный перерыв, он сидел на парапете с удочкой и ловил наживкой пустоту. «Привычка. Без неё скучно».

В среду в галерее, куда она зашла отвезти отреставрированный пейзаж, мелькнула знакомая куртка у входа. Стас, встретивший её на пороге, мрачно буркнул: «Этот тип опять околачивается. Спрашивал, где ты. Я сказал, что не знаю». Алиса вздохнула и поднялась по лестнице, делая вид, что ничего не заметила.

В четверг он принёс в мастерскую банку вишнёвого варенья от соседки с четвёртого этажа. «Попросила передать. Сказала, что ты любишь».

В пятницу они сидели вдвоём на скамейке в сквере, и он рассказывал про Сингапур, а она слушала и ловила себя на том, что смеётся. Громко, свободно, с запрокинутой головой, как в шестнадцать.

И каждый раз она убеждала себя, что это не имеет значения. Что случайности бывают. Что город маленький. Что нельзя же просто захлопнуть дверь перед человеком, который помогает старушкам, ловит рыбу на пустой крючок и искренне старается исправиться.

Вечером того же дня, лёжа в постели рядом с Максимом, она вдруг сказала в темноту:

— Дан снова приходил. В мастерскую.

Рука Максима на её плече напряглась и тут же расслабилась.

— Что хотел?

— Принёс варенье. Просто так.

— Просто так.

— Максим. Я не хочу лгать. Мне кажется, он не уйдёт. Он вернулся из-за меня. Рассказал, почему тогда уехал. Отец проиграл долг, он пошёл на суда, чтобы расплатиться. Мне его жалко. Но не больше.

Он долго молчал. Лунный свет лежал полосой на потолке.

— Жалеть не запрещено, — сказал он наконец. — Но я хочу, чтобы ты понимала. Люди вроде него не возвращаются просто так. У них всегда есть цель.

— Какая?

— Не знаю. Вернуть тебя. Или что-то ещё. — Он повернулся на бок, лицом к ней. В полутьме она видела только блеск глаз. — Я не прошу тебя прогонять его. Я не буду диктовать, с кем тебе общаться. Но я прошу одного: если почувствуешь, что что-то не так, скажи мне. Сразу.

— Скажу.

— Хорошо.

Он поцеловал её в лоб, нежно, почти по-отечески, и притянул ближе. Но в этом объятии она впервые почувствовала то, чего раньше не было: лёгкую напряжённость, неуловимую дистанцию. Максим не отстранился. Просто что-то в нём стало осторожнее.

Утром в субботу, пока он был в душе, её рука сама потянулась к тумбочке за часами и задела его телефон. Аппарат мигнул экраном. Уведомление.

Алиса не хотела смотреть. Правда не хотела. Но имя отправителя вспыхнуло так отчётливо, что глаза сами выхватили:

«Виктория: Нам нужно поговорить. Это важно. Я возвращаюсь».

Всего пять слов. Время отправки: ночью, в три часа семнадцать минут.

Она замерла. Сердце ухнуло в живот.

Из ванной доносился шум воды. Алиса медленно отдёрнула руку, будто обожглась. Села на кровати, обхватив колени, и попыталась дышать ровно. Виктория. Та самая Виктория, которая уехала на юг после поражения. Которая стояла на вокзале и просила прощения. Которая, как казалось, оставила их навсегда.

«Я возвращаюсь».

Он знал. Он получил это ночью и ни слова ей не сказал. Лежал рядом, обнимал, целовал в лоб, а сам знал.

Глава 8. Всё как раньше

Она ждала до обеда.

Весь день хотела дать ему шанс. Вот он завтракает, пьёт кофе, листает каталог. Вот сообщает, что поедет в галерею на пару часов. Вот смотрит на неё, и в его глазах нет ничего, кроме тепла. Алиса сидела в мастерской, склонившись над иконой, и водила кистью по золотому нимбу, а в голове крутилась одна мысль: «Скажет или нет?»