Академия Этерии: Паровой барьер

Ева моргнула.

— Ты видел?

Цезарь поднялся, подошёл, ткнулся носом ей в ладонь. Нос у него был горячий.

Ева снова посмотрела на руку. Кожа как кожа, ни следа.

— Ладно, — сказала она. — Наверное, показалось.

Спокойно это не прозвучало.

Ночь вышла скверной. Ева просыпалась трижды, и каждый раз от одного и того же: от жара.

Сначала она решила, что виновато одеяло. Сбросила его, повернулась к стене — и через несколько минут поняла, что жар не снаружи. Он шёл изнутри, из-под кожи, ровной волной от груди к рукам, и от него ломило в костяшках, как от температуры.

Она села.

В комнате было душно так, что на спине выступила испарина. А за окном шёл снег.

Ева смотрела на него и не сразу поняла, что здесь не так. Только днём она стояла в этом городе без куртки, и улицы дышали тёплой пылью. Снег в Этерии не шёл.

Он падал медленно, крупными хлопьями, и таял на дымке окна, не долетая до стены.

Цезарь стоял у подоконника.

Ева подошла и увидела изнутри, на дымке, тонкий узор инея: он разрастался от углов, тянул ветви к середине, будто по стеклу шла трещина наоборот.

— Это я? — спросила она.

Пёс посмотрел на неё.

Ева протянула руку и коснулась того места, где иней был гуще. Ледяная корка исчезла.

Не растаяла. Не стекла вниз мокрыми дорожками. Просто перестала быть — как будто её никогда и не было, и только палец Евы остался влажным от холода.

Она отдёрнула руку.

— Хорошо, — сказала она вслух. — Теперь я официально боюсь собственных рук.

Цезарь фыркнул — тихо, сочувственно. Остаток ночи Ева спала на краю кровати, подальше от собственного тепла, и просыпалась от каждого шороха.

Утром её разбудил колокол — гулкий, длинный, он шёл снизу, из-под пола, и от него дрожала вода в тазу.

Цезарь уже сидел у двери.

Ева надела форму, заплела волосы перед зеркалом и сама удивилась, как мало она похожа на человека, который вчера проверял чужие отчёты. На столе лежала папка, оставленная Риан. Ева открыла её на первой странице.

«Ева Корнилова.

Временный статус — адепт Академии Этерии.

Стихии — не определены».

— Ну хоть здесь честно, — сказала она и вышла в коридор.

И почти сразу снесла девушку.

Та шла, прижимая к груди стопку книг, и на повороте они столкнулись так, что верхние две поехали вниз. Ева успела поймать обе — одну локтем, одну на лету, — и только потом поняла, что за текущие сутки это первое, что она сделала правильно.

— Ой. — Девушка выдохнула. — Спасибо.

— Держите.

— Спасибо, — повторила та и посмотрела на Еву. Потом на Цезаря. Потом снова на Еву. — Ты новенькая.

— Видимо.

— Та самая?

Ева вздохнула.

— Если под «та самая» имеется в виду женщина, которая вчера свалилась в Академию из ниоткуда, то да. Та самая.

Девушка широко улыбнулась. Волосы у неё были тёмно-рыжие, длинные, с заплетённой набок прядью, глаза — зелёные, и смотрела она прямо, без той осторожности, с которой на Еву смотрели вчера все.

— Я Мира Сорен.

— Ева.

— Знаю.

— Конечно.

Мира засмеялась и перехватила книги удобнее.

— Не пугайся, тут уже все знают. К обеду знали даже те, кто вообще ничем не интересуется, а таких у нас мало.

— Замечательно.

— Это правда, что ты пришла через переход?

— Да.

— А правда, что вместе с тобой пришёл… — Мира посмотрела на пса. — …он?

— Он.

Цезарь подошёл к девушке и обнюхал её ладонь. Мира замерла, но руки не убрала.

— Он огромный, — сказала она.

— Зато воспитанный.

Цезарь сел. Мира посмотрела на Еву с искренним восторгом.

— Он только что меня одобрил?

— Не знаю. Обычно одобрение выглядит примерно так же.

— Тогда мы друзья.

Цезарь медленно отвёл взгляд. Ева усмехнулась.

— Он ещё не согласился.

Они пошли по коридору вместе, и Мира сразу взяла такой шаг, будто они идут не на первое занятие в чужой жизни, а в столовую третьекурсников.

— Тебе на первый курс? Тогда нам по пути. Сегодня основы стихий, у Таррена.

— А кто это?

— Мастер Таррен. — Мира придержала перед ней дверь. — Суровый, как каменная стена, и примерно так же разговорчив. Он за двадцать лет ни разу не повысил голос, и от этого его все боятся больше, чем крикунов.

— А что делают на основах?

— Вызывают. — Мира повела плечом. — У кого что есть. У тебя что есть?

Ева помолчала.

— Официально — ничего.

— Ни одной стихии?

— Ни одной.

Мира остановилась и посмотрела на неё уже без улыбки, внимательно, как смотрят на задачу, у которой не сходится ответ.

— Тогда тебе будет весело.

— Я начинаю это подозревать.

Учебный зал был огромный. В центре — круглая каменная площадка, вытертая до блеска в середине и обожжённая по краям; вокруг, амфитеатром, каменные ряды. Десятки адептов в синей форме уже сидели внутри, и когда Ева вошла, разговоры не стихли, а сделались тише — так бывает, когда обсуждают как раз того, кто вошёл.

Цезарь шёл за ней, и там, где он проходил, разговоры стихали совсем.

— Не обращай внимания, — сказала Мира, усаживаясь на третьем ряду. — Половина из них тебя в глаза не видела, а вторая половина уже всё про тебя знает.

— И что именно?

— Что ты открыла переход, что ректор держал тебя в кабинете два часа и что с тобой пёс, которого не пускают в учебные помещения. — Мира вздохнула. — Про третье, кстати, уже три раза напомнили.

Ева оглядела зал. Взглядов было много, и они не прятались. А один — с шестого ряда у окна — держался дольше остальных.

Там сидела высокая светловолосая девушка с очень прямой спиной. Волосы у неё были заплетены в тугую косу, а на груди формы темнел серебряный знак — язык пламени.

— Это Лиара Вельт, — сказала Мира, не поворачивая головы.

— И?

— Сильнейшая на курсе. И, кажется, ей это известно лучше, чем всем остальным.

— И она меня ненавидит?

— Пока нет.

— Почему «пока»?

— Потому что ты ещё ничего не сделала, — сказала Мира. — Пока ты просто новость. Новости она любит.

Прозвучал звон: короткий, резкий, под потолком вспыхнули светящиеся сферы. Разговоры стихли полностью.

В зал вошёл мастер Таррен — высокий, тёмноволосый, с лицом человека, который давно не находил ничего удивительного. Он прошёл по проходу, не глядя по сторонам, и остановился в центре площадки.

— Сегодня у нас новая адептка, — сказал он. Голос у него был негромкий, но его услышали все. — Ева Корнилова.

Ева подняла руку.

— Здесь.

По залу прошёл смешок — не злой, просто нервный.

Таррен даже не улыбнулся.

— Подойдите.

Мира шепнула ей в спину:

— Удачи.

— Спасибо. Почему мне кажется, что она мне понадобится?

Ева вышла на площадку. Камень под ногами был тёплый, в трещинах, и от этих трещин шёл слабый запах гари.

Таррен достал из ящика каменный шар размером с два кулака и поставил его на низкую подставку.

— Положите руку.

— Что это?

— Определитель стихии.

Ева посмотрела на шар. Камень был серый, гладкий, с едва заметной сеткой прожилок внутри, и в глубине его что-то тускло светилось.

Внутри у неё всё сжалось.

Она облизнула губы и положила ладонь.

Ничего не произошло. Камень был тёплым, чуть теплее воздуха.

Таррен нахмурился.

— Сосредоточьтесь.

— На чём?

— На себе.

Ева закрыла глаза. Вспомнила дом: кухню, чайник, который щёлкает, когда закипает; мать, которая набрасывает шарф и выходит на лестницу; отца, который никогда не закрывает дверь в свой кабинет. Вспомнила лес, туман и существа, из-за которых Цезарь встал между ней и дорогой.

Вспомнила Вейна. Разбитый кристалл. Слово.

Внутри что-то шевельнулось.

Сначала тепло — маленькое, как уголёк под золой. Оно пошло от ладони вверх, к плечу, и там разлилось жаром, будто под кожу залили кипяток.

Ева открыла глаза.

Каменный шар горел.

По серой поверхности побежали золотые линии — от ладони к вершине, торопливо, как трещины по льду, — и кто-то в рядах ахнул.

— Уберите руку, — сказал Таррен.

Ева попробовала.

Рука не слушалась.

Огонь вырвался не из шара, а из-под её ладони — вспышкой, от которой на секунду ослеп весь зал. Ева вскрикнула.

Пламя поднялось вокруг её руки: живое, золотисто-оранжевое, оно стояло стеной в локоть высотой и тянулось выше с каждым её вдохом. Оно не обжигало её. Совсем не обжигало — она чувствовала его как воду, только горячую.

Каменная площадка под ладонью треснула и почернела.

— Не двигаться! — Таррен вскинул руку, и вокруг Евы сомкнулась прозрачная стена. Гул в ней был глухой, утробный, и сквозь него Ева слышала только собственное сердце.

Огонь рванулся выше. От стены по залу пошли волны тёплого воздуха.

— Я не могу его остановить!

— Не сопротивляйтесь.

— Я не сопротивляюсь!

Она сопротивлялась. Всем телом — как сопротивляются, когда падают, хватаясь за воздух. И чем сильнее она стискивала зубы, тем выше поднималось пламя.

Кто-то в рядах встал. Мира — Ева увидела её боковым зрением.

— Ева!

И тогда она услышала рычание.

Цезарь стоял у двери, там, куда его не пустили, и рычал — низко, ровно, так, что от звука дребезжало стекло в окнах. Шерсть на его загривке светилась: не отражала свет, а горела сама, по клочьям, от загривка к хвосту, от золота к меди.

Он смотрел на неё.

И Ева вдруг поняла, что бороться не надо. Ни с чем. Огонь не враг ей — он просто испугался вместе с ней.

Она выдохнула — длинно, до конца, — и опустила плечи.

Пламя опало. Последняя золотая искра погасла на её ладони.

В зале стало тихо так, что стало слышно, как падает на пол окалина.

Таррен медленно опустил защиту. Стена исчезла, будто её и не было.

Ева посмотрела на свою руку. Целая. Ни ожога, ни пятна — только чуть розовая от жара кожа.

А на каменном шаре, от середины до основания, шла глубокая трещина.

Таррен поднял шар двумя руками, повернул его, посмотрел на свет. Его лицо не выражало ничего.

— Невозможно, — сказал он тихо.

Лиара Вельт отвела от Евы взгляд. Кто-то на задних рядах начал шептать, и шёпот пополз по рядам, как вода по камню.

У дверей Цезарь сел и тихо, почти довольно, ударил хвостом по полу.

Ева ещё не знала, что в этот момент по всей Академии прошла волна магического отклика — она прокатилась по коридорам, по контурам под полом, по защитным линиям на стенах, и в самых дальних залах на секунду вспыхнули и погасли светящиеся сферы.

В другом крыле здания человек с серо-голубыми глазами поднял голову от документов.

Вейн сидел неподвижно несколько секунд. Потом на его пальцах вспыхнуло чистое пламя — ровное, без дыма, такое, каким он не пользовался уже много лет, потому что для него не было надобности.

На столе, в коробке с осколками разбитого кристалла, один осколок отозвался: внутри него, слабо, как уголёк под пеплом, замерцал золотой свет.

Вейн посмотрел на него.

— Началось, — произнёс он тихо.

Глава 8. Вода

Никто не заговорил.

Ева всё ещё стояла в центре каменной площадки, опустив руку, и смотрела на свою ладонь. Кожа была целой: ни ожога, ни пузыря, ни красного пятна — разве что чуть розовая, как после горячей воды. Несколько минут назад вокруг этой ладони стояло пламя в локоть высотой, и вот от него не осталось ничего.

Только воздух в зале был горячий и сухой, будто здесь только что прогорела печь, и с потолка медленно сыпалась серая пыль.

— Все остаются на местах, — сказал наконец Таррен.

По залу прошёл шёпот — негромкий, но плотный, как шорох песка.

Ева оглянулась.

Смотрели все. Кто-то отвёл глаза и уткнулся в записи, кто-то и не подумал отворачиваться. Мира стояла на полшага ближе остальных, будто собралась подойти и ждала только разрешения. Лиара Вельт сидела у окна, и прежней уверенности на её лице не было: она смотрела на треснувший шар, и в её лице читалось что-то, что Ева сначала приняла за испуг, а потом поняла — за счёт. Так считают чужую силу, прикидывая, где она встанет рядом с твоей.

Таррен обернулся к Еве.

— Вы раньше проявляли что-либо подобное?

— Нет.

— Даже случайно? Во сне, в гневе, в испуге?

— Если бы у меня дома загорелась рука, я бы это запомнила.

На задних рядах кто-то тихо хмыкнул. Таррен не улыбнулся.

— Выйдите из круга.

Ева сделала шаг.

Ничего не произошло. Камень под ногами был просто камнем, воздух — просто воздухом, и дышать было по-прежнему трудно, но уже по другой причине.

Она посмотрела на ладонь ещё раз.

— Я могу идти?

— Да.

Мира оказалась рядом раньше, чем Ева успела дойти до рядов.

— Ты цела?

— Кажется.

— «Кажется»?

— После сегодняшнего дня я не уверена, что могу пользоваться словом «нормально».

Мира покосилась на шар.

— Ты понимаешь, что ты сделала?

— Нет.

— Ты вызвала огонь без проводника.

— Это плохо?

— Я не знаю. — Мира помолчала. — Обычно на первом курсе полгода учатся просто держать искру в ладонях. С заклинанием. С формулой. С учителем в двух шагах.

— Замечательно.

— Но это было красиво, — сказала Мира, и в её голосе не было ни капли сочувствия — только чистая, чуть завистливая честность.

Ева не удержалась от короткого смешка.

— Спасибо. Я старалась не умереть.

Цезарь подошёл к ним, обошёл Еву кругом и остановился вплотную. Мира машинально отступила, но тут же вернулась на место.

— Он снова меня проверяет?

— Скорее меня.

Пёс смотрел на её ладонь. Потом ткнулся носом в пальцы.

Ева почувствовала тепло — не своё, а его: ровное, домашнее, как от печи, возле которой сохнут полотенца.

— Что?

Цезарь тихо фыркнул и отошёл.

— Очень содержательно.

— Он тебя успокаивал, — сказала Мира.

— Он всегда так успокаивает.

— Нет. — Мира смотрела вслед псу. — Раньше он просто стоял рядом. А сейчас он тебя вытащил.

Ева обернулась к ней, но спросить не успела: Таррен хлопнул ладонью по столу.

— Занятие окончено. Все свободны.

Зал встал сразу, шумно, как вскипает вода. Кто-то обсуждал случившееся громким шёпотом, кто-то оглядывался на Еву, и несколько адептов, проходя к выходу, выбрали дорогу подальше от пса — у Цезаря это вызвало лишь ленивое движение уха.

Лиара вышла последней.

Проходя мимо, она остановилась.

— Неплохо для человека, который ничего не умеет.

Ева подняла на неё глаза.

— Спасибо.

— Это не был комплимент.

— А я решила, что тебе просто сложно их говорить.

Мира прыснула в кулак. Лиара прищурилась, задержала взгляд на секунду дольше, чем требовалось, и ушла, не сказав больше ни слова. Её коса качнулась на спине ровно, как маятник.

— Кажется, ты ей понравилась, — сказала Мира.

— Мы с ней явно созданы друг для друга.

В коридоре было прохладнее, и после зала Ева почувствовала, что дышит. Мира шла рядом, прижимая к груди свои книги, и рассказывала про расписание: у неё после обеда переходы и контуры, у Евы, судя по всему, ничего, потому что расписания у неё пока нет.

— Странно, что тебя вообще поставили на первый курс, — сказала она. — Тебя должны были оставить под наблюдением на месяц, но Вейн почему-то решил иначе.

— Меня проверили. — Ева подумала о разбитом кристалле. — Одного раза хватило.

Мира хотела спросить, что это значит, но в этот момент их догнал адепт в форме второго курса — запыхавшийся, с запиской в руке.

— Госпожа Корнилова? Магистр Риан просит вас подойти. Сейчас.

— Куда?

— Западное крыло, второй этаж.

Он ушёл раньше, чем Ева успела спросить о чём-нибудь ещё.

Мира присвистнула.

— Риан — это архив и проверки. Значит, не наказывать.

— А что значит?

— Значит, изучать. — Она забрала у Евы из рук вторую книгу, которую та всё ещё держала. — Иди. Я найду тебя после обеда.

Кабинет магистра Риан оказался теснее ректорского и жил по другим законам. Здесь пахло бумагой, пылью и чернилами; вдоль стен стояли шкафы, забитые папками, и на каждом корешке белел номер. Окно было приоткрыто, и оттуда тянуло вечерней сыростью, хотя до вечера было далеко.

Ева ожидала увидеть здесь Вейна.

Ректора не было.

Риан сидела за столом и листала бумаги. Она подняла голову, кивнула на стул и, когда Ева села, коротко глянула на дверь — туда, где у порога улёгся Цезарь.

Глянула и вернулась к бумагам. Но села после этого чуть иначе — так, чтобы дверь оставалась у неё в поле зрения.

— Садитесь. Вы уже сели. Хорошо.

— Я что-то нарушила?

— Нет.

— Тогда почему у вас такое лицо?

Риан подняла брови.

— Какое?

— Как у человека, который нашёл в отчёте дыру и пока не решил, кто её прогрыз.

Магистр неожиданно усмехнулась.

— Теперь я понимаю, почему ректор сказал, что вы аудитор.

— Что именно он вам сказал?

— Ничего особенного.

— Это становится его любимой фразой.

Риан закрыла папку и положила на неё ладонь.

— Ваше первое проявление Огня было сильнее, чем мы ожидали.

— Я заметила.

— И оно было необычным.

— Почему?

— Потому что вы не учились. Не использовали заклинание, не произносили формулу, не держали в руке артефакт. Магия откликнулась на эмоцию.

Ева вспомнила вспышку: как вспыхнуло под ладонью, как стена огня пошла вверх, как зал ослеп. Вспомнила, что чувствовала в тот момент.

Страх. Злость. Панику.

— Я испугалась.

— Именно.

Риан помолчала.

— Ваш Огонь связан с состоянием. Пока — прямо, без всякого посредника.

— А у других?

— У каждого по-своему. Но дети учатся держать стихию задолго до того, как она становится такой сильной. К тому моменту, когда сила вырастает, у человека уже есть привычка, как с ней обращаться. У вас такой привычки нет.

— Почему?

— Мы пока не знаем.

— Опять.

Риан посмотрела на неё без всякой вины.

— Боюсь, да. И ещё долго будет.

Ева устало выдохнула и откинулась на спинку стула. Стул был жёсткий, с высокой спинкой, и держал её ровно — хоть что-то в этом мире делало свою работу.

— Но есть вторая причина, по которой я вас позвала, — сказала Риан и поднялась. — После проявления Огня нужно проверить вторую стихию.

— Вторую, — повторила Ева.

— Воду.

Ева молчала.

— Вы уверены?

— Кристалл показал её вместе с Огнём.

— Может, он сломался.

— Он действительно сломался.

— Тогда почему мы верим его показаниям?

— Потому что осколки сохранили магический след. Такое бывает, когда камень держит не одну стихию, а две: он не выдерживает и распадается, но след остаётся на каждой части.

Риан подошла к шкафу и достала с полки небольшой серебряный сосуд с узким горлом. Поставила на стол, между папками.

Внутри была вода. Совершенно прозрачная, без цвета, — но по её поверхности медленно плыли крошечные светящиеся точки, как пыль в солнечном луче.

— Что это?

— Вода из Источника Этерии.

— И что я должна сделать?

— Коснуться.

Ева посмотрела на сосуд.

— А если он тоже треснет?

— Не должен.

— «Не должен» звучит не очень успокаивающе.

— Согласна. — Риан подтолкнула сосуд на ладонь ближе. — Попробуйте.

Ева протянула руку.

Цезарь у двери поднял голову. Она видела его боковым зрением и почему-то подумала, что теперь всегда будет чувствовать, где он, — как чувствуют, что в комнате кто-то есть, даже не поворачиваясь.

Она коснулась воды кончиком пальца.

Ничего.

Вода была прохладная, чуть тяжелее обычной на ощупь, и светящиеся точки ушли от пальца в стороны, как рыбки.

— Видите? — сказала Ева. — Ваш кристалл ошибся.

Риан не отвела взгляда от сосуда.

— Подождите.

Ева замерла.

По воде пошла рябь. Сначала слабая, будто от сквозняка. Потом сильнее. Вода начала вращаться вокруг её пальца — медленно, потом быстрее, — и в ней не было ни волны от движения, ни всплеска: поверхность оставалась гладкой, а вращалось всё внутри.

Ева убрала руку.

Вода не остановилась.

Капли поднялись в воздух. Одна. Две. Десятки. Они повисли над столом, дрожа, и потянулись вверх тонкими прозрачными нитями.

Ева смотрела на них, не дыша.

— Я этого не делаю.

— Делаете.

— Нет.

— Ева.

— Я не знаю, как это остановить!

Одна из капель сорвалась с места и ударилась о стену. На бумагах осталось мокрое пятно, чернила поплыли.

— Хорошо, — сказала Ева. — Немного пугаюсь.

Вода вокруг неё задвигалась быстрее. Капли собрались в воздухе в тонкое дрожащее кольцо — и в этот момент температура в комнате упала.

Ева почувствовала холод. Настоящий, не сквозняк: у неё сразу застыли кончики ушей, а дыхание вышло белым паром.

На стекле окна появился иней. Он рос от углов, быстро, как плесень, и там, где доходил до дымки, дымка тускнела.

Цезарь встал.

Риан замерла, не дойдя до Евы шага.

— Не может быть…

Ева посмотрела на свои руки.

По пальцам стекала вода. Но не тёплая: она была настолько холодной, что кожа под ней побелела, а сама рука начала неметь от костяшек к запястью. Боль пришла не сразу — сначала колющая, потом глубокая, до самых костей.

— Мне больно.

Риан шагнула и схватила её за плечи.

— Прекратите.

— Я пытаюсь!

— Не силой. — Магистр держала крепко, но не трясла, а будто ставила её на место. — Успокойтесь. Дышите. Медленно.

Ева закрыла глаза.

Вдох. Ещё один. Она считала, как считают в лифте, где застрял человек.

Вода начала опускаться. Капли падали обратно в сосуд одна за другой, со стуком, как монеты. Иней на стекле бледнел и таял. Через несколько секунд в комнате стало тихо, и слышно было только, как с края сосуда падают на стол редкие капли.

Ева открыла глаза.

Вода в сосуде стояла совершенно спокойно, не осталось ни ряби, ни пузырей. Светящиеся точки опустились на дно.

Она посмотрела на руку. Кожа медленно возвращала цвет; пальцы слушались плохо, как после долгого холода.

— Что? — спросила она.

Риан смотрела на сосуд так, будто перед ней стояло нечто, чему она пока не могла подобрать названия.

— Ваша вода очень холодная.

— Я заметила.

— Это не обычная Вода. Обычная греет или хотя бы не отнимает тепло. — Риан отпустила её плечи и отошла к окну, коснулась пальцами того места, где только что был иней. Там осталась влага, и ничего больше. — Похоже на Лёд. Но не совсем.

— И что это значит?

— Что ваши стихии отличаются от обычных. Обе.

Ева опустила взгляд.

Огонь. Вода. Две силы, которые в этом мире даже не считались совместимыми, и обе жили внутри неё. И обе просыпались сейчас — после двадцати пяти лет полной тишины, в чужом кабинете, среди чужих людей.