Институциональные матрицы образования

Именно на заседаниях кафедры люди могли свободно общаться друг с другом, высказывать свои мнения. Без таких заседаний они не могли узнать волю высшего руководства вузов и определиться со своей позицией. Повестка дня могла включать в себя важные административные вопросы, научные дискуссии, а также ритуальные голосования, требуемые по уставу организации.

Но время шло, менялся контекст осуществления образовательного процесса, и заседания кафедр все в большей степени стали обозначать свою рутинную природу. После произведенных множественных сокращений, большинство кафедр в стране стали маленькими, а небольшое количество людей, их составляющих, стали постоянно общаться в интернете и мессенджерах. Руководство вузов и факультетов в свою очередь стало ориентироваться на императивы «прозрачности» (транспарентности) принятия решений. Для того чтобы узнать эти решения, стало не нужным выслушивать длинные речи заведующего кафедрой. Кроме того превалирование административных бюрократических методов руководства привело к тому, что ответ на его сегодняшние решения стало нужно давать «уже вчера». В этих условиях 7-10 человек могут постоянно и эффективно общаться безо всяких заседаний. Но, как уже говорилось, рутину очень сложно изжить или даже изменить. Формально заседания кафедр происходят, но часто сводятся к дистанционному заполнению соответствующего протокола, который нужен для вышестоящих инстанций.

Уничтожение данной рутины чаще всего происходит вместе с уничтожением самих кафедр, как это имеет место во множестве современных вузов России. Там же, где они сохраняются, заседания приобретают новую форму (например, превращаясь целиком в неформальные встречи, мозговые штурмы или мини-конференции) при видимом соблюдении правил, заложенных в рутину многие годы назад.

1.4. Субъекты, цели и эффективность институционального управления

На практике институциональное управление может быть использовано во множестве ситуаций и множеством субъектов. Последних можно разделить на два больших класса: (1) тех, которые могут выбирать между административным и институциональным управлением, и (2) тех, которые вынуждены использовать институциональное управление, даже если им бы хотелось реализовывать систему приказов и субординации. Как уже говорилось выше, к первым относятся государство и менеджмент организаций. В исторической ретроспективе в их деятельности административное управление было главным. Принципиально значимым оно остается и сегодня. Для институционального управления выделялись специфические структуры – парламент в государстве и совет директоров в акционерном обществе.

В рамках республиканской формы правления законодательная ветвь власти, представленная парламентом, создает правовые институты. Нормы и правила в данном случае облекаются в форму законов. Принятию закона предшествует общественная дискуссия (по крайней мере, это подразумевается). Именно она и служит важнейшим коммуникационным воздействием на общество в целом или на его часть, которую предполагается регулировать будущим законодательным актом. Инициатор его принятия убеждает людей в том, что предлагаемые нормы и правила будут им выгодны, что без него жизнь будет хуже, чем при его наличии.

Именно в ходе таких дискуссий обнаруживается вечная проблема институционального управления, которую часто образно называют «проблемой дорожек в парке» (см. подробнее на с. 48). В одном случае нормы и правила, закрепляемые в законе, уже существуют в головах и отчасти в поведении людей. Формальный институт лишь закрепляет такое положение вещей, делая его «правильным» и/или всеобщим. В другом случае инициатор принятия закона сознательно хочет «насиловать» общественную реальность, круто меняя традиции и устоявшиеся модели поведения. Понятно, что в первом случае коммуникационное воздействие может быть слабее и не таким агрессивным, как во втором.

Когда же закон принят, наступает черед задействования метода «кнута» и «пряника». За неисполнение закона, как правило, предусматриваются санкции той или иной степени жесткости. Одновременно в ряде ситуаций для тех, кто начинает активно исполнять закон, предусматриваются определенные бонусы. Например, во многих странах, включая Россию, при одобрении парламентом новой формы бизнеса для тех предпринимателей, которые первыми начнут ее использовать, какое-то время действуют определенные льготы[17].

Коммерческие организации – компании или фирмы – используют институциональное управление в двух различных случаях. В первом случае, как уже говорилось выше, руководство может вводить нормы и правила для персонала, что является почти полной аналогией с государством в последовательности использования методов управления. Аналогом парламента в акционерных обществах выступает совет директоров. Иногда корпоративные нормы и правила требуют утверждения общим собранием акционеров, что соответствует проведению референдума в стране. Однако деление на виды власти в компаниях не такое строгое, как в государствах. Ряд институциональных норм может принимать менеджмент или директор. В небольших фирмах, где совет директоров отсутствует, именно они, наряду с административным управлением, занимаются внедрением в поведение сотрудников норм и правил. Последние могут касаться как технико-технологической и управленческой сторон деятельности организации, так и бытовых аспектов жизни сотрудников. Так, руководство компании может ввести запрет на курение, ввести определенный дресс-код, разрешить приводить на работу домашних животных (сделать компанию pet-friendly) и др.[18].

Как и в государстве, после принятия инструкции – внутрикорпоративного закона или формального корпоративного института – вступают в силу поощрения и наказания. Сегодня власть менеджмента в компании оказывается сильнее власти правительства в демократическом государстве. По части использования «кнута» и «пряника» руководство современных фирм более схоже с царями, королями и шейхами прошлого. За невыполнение определенных норм можно поплатиться самим членством в организации – быть уволенным, а используемые менеджментом системы поощрений и санкций во много раз превосходят по количеству своих элементов те, что используются государством.

Второй случай использования институционального управления коммерческими организациями – это преобразование поведения тех групп населения, с которыми они контактируют. Прежде всего, речь идет о потребителях. Их никак нельзя назвать подчиненными, по отношению к ним не работают приказы. Следовательно, фирмы могут воздействовать на них только, внедряя в их сознание и поведение нормы и правила. И многие компании действительно создают не только товары и услуги, но и нормы поведения, культурные ценности. Adidas сделала кроссовки повседневной обувью. McDonald’s создала правила для функционирования целой индустрии фаст-фуда и сформировала вкусы миллионов людей. В нашей стране и за рубежом за последние пять лет различные службы доставки создали новые правила игры на рынке ритейла и изменили поведение людей в сфере потребления как продуктов питания, так и множества других потребительских товаров. Все они не могли и не могут указывать потребителям, что покупать. Они формируют образ жизни, закладывая в свою продукцию определенные правила, которые потребители как бы «распредмечивают» и начинают жить в новых условиях. Однако меняя как сами товары, так и способы их реализации подобные компании привносят в социальную реальность новые правила, формируют у потребителей новые поведенческие паттерны, создавая тем самым новый образ жизни. В этом случае в институциональном управлении используется широкая палитра методов маркетинга – реклама, стимулирование сбыта, PR, личные продажи и др.

Как уже не раз говорилось ранее, в современных условиях возникает все больше обстоятельств, склоняющих не отдельные части, а все субъекты первой группы отказываться от сложившейся веками практики жесткого подчинения и вместо этого устанавливать правила игры для подчиненных и/или партнеров.

Вторая группа субъектов начисто лишена административной власти, но они также преобразуют социальную реальность. И такое преобразование происходит на основе использования институционального подхода к управлению. В постиндустриальном обществе таких субъектов становится все больше. Это и некоммерческие организации, и СМИ, и субъекты, работающие в креативных индустриях, и социальные сети. Все они могут серьезно ограничивать возможность применять административные меры субъектам первой группы. А в том что касается создания правил игры в обществе, они в ряде случаев могут быть даже более успешными.

Любой житель нашей страны может даже, что называется, «невооруженным глазом» увидеть размах тех общественных трансформаций, в которых эти субъекты социального управления принимали и принимают участие. В столичных городах нашей страны за последние годы в разы сократилось количество кортежей, для движения которых перекрывали улицы. И немалый вклад в эту трансформацию внесло «Общество синих ведерок». Одновременно автомобилисты стали пропускать пешеходов на нерегулируемых переходах, что еще некоторое время назад было редкостью, особенно, в больших городах. Еще 5–6 лет назад о привычке убирать с газонов фекалии за собаками говорили как о «зарубежной экзотике». Сегодня такая норма стала уже почти общепринятой. Спортивные и иные организации создали ощутимую всеми ориентацию на здоровый образ жизни. Буквально во всех странах экологические организации активно формируют институциональный контекст развития экономики, иногда даже «перегибая палку», как будто имеют право кому-то приказывать, что производить, а что нет, какими источниками энергии пользоваться.

Наиболее значимым, хотя пока и незаметным для большинства россиян, успехом институционального управления, осуществляемого некоммерческими организациями, стало активное внедрение в жизнь людей нормы благотворительности. Согласно всемирному индексу благотворительности Россия поднялась со 124-го места в 2017 году на 35-е в 2023 году[19]. Объективным фактором, способствующим такому «революционному» изменению, несомненно, стала Специальная военная операция на Украине, которая вызвала активизацию взаимопомощи и стремления людей оказать посильную поддержку солдатам и жителям территорий, на которых разворачиваются военные действия. Но нельзя сбрасывать со счетов и субъективные усилия тех, кто развивает благотворительность в стране.

Государство как субъект институционального управления также способствовало становлению нового статуса благотворительности, но его действия в данном вопросе были существенным образом ограничены. Во-первых, широкое применение налоговых льгот для благотворителей в России сдерживается вполне рациональным мнением о возможности серьезных злоупотреблений в этой сфере. Во-вторых, неудачный опыт внедрения благотворительности посредством создания связанных с государством фондов в 1990-е и начале 2000-х гг., когда чиновники буквально «выкручивали руки» предпринимателям для того, чтобы те жертвовали средства на социальные нужды, предотвращает пока активные действия государства в области содействия филантропии.

Поэтому именно некоммерческие организации, лишенные какой-либо власти, сыграли важнейшую роль в становлении благотворительности – в виде пожертвований, волонтерства и взаимопомощи (именно так определяется индекс благотворительности) – как нормы существования в современной России. Это еще раз свидетельствует о том, что некоммерческие организации в современном мире являются эффективными субъектами институционального социального управления.

Одним из ключевых для современного мира субъектов институционального управления являются и социальные сети. Важно понимать, что социальные сети всегда имели значимую роль в качестве одного из фундаментальных паттернов человеческой жизни: «где бы ни находили жизнь, мы находим сети»[20]. В античных обществах, в исламской и иных восточных культурах, в развитии систем торговли – везде проявлялась роль сетей в социальной организации. Другое дело, что в исследовательском фокусе социологии долгое время изучение механизма действия социальных сетей было соподчинено изучению вертикальной интеграции ресурсов и субъектов управления. И лишь цифровая эпоха позволила в полной мере ощутить и понять весь тот потенциал гибкости, адаптивности, масштабируемости и способности к самонастраиванию, которые даруют социальные сети. Все то, что делало сети менее эффективными, чем вертикально организованные командно-административные структуры в прежние времена – размер, сложность координации и т. д. – оказалось преодолено. Современные социальные сети обладают беспрецедентными возможностями объединять огромные массы людей, оперировать невероятными объемами информации. В 2025 году 5,24 млрд. людей на планете (63,9 % от общего населения мира) являются постоянными пользователями социальных сетей, потребляют 21,6 ГБ трафика в месяц, проводя в них в среднем 2 часа 21 минуту ежедневно[21]. Если посмотреть на размер отдельных социальных сетей, то можно констатировать, что их устойчивая аудитория существенно превышает население стран – например, только видеохостинг You Tube имеет постоянную аудиторию пользователей 2,53 млрд., а мессенджер Telegram свыше 1 млрд.

Интернет-технологии, особенно в первоначальный этап своего развития, создали пространство с высокой степенью автономности и свободы входа и выхода, приоритетов горизонтальных связей и отсутствием «руководителей» и прямых приказов[22]. Как отмечал М. Кастельс, изначальный фокус на децентрализацию и формирование сетей строится на «безлидерной» основе, отрицает саму идею и необходимость формальных лидеров и прямых указаний[23]. Но главное, что сетевая среда и сила самоорганизации участников сети способны не только создавать внутренние правила игры в «цифре» и неадминистративно принуждать к их выполнению, но легко переносят эти правила в физическую реальность, конструируя и радикально преобразовывая взаимодействия в оффлайне. И успехи такого управления (без оценки правильности или неправильности идей, продвигаемых сетевыми сообществами) очевидны. Например, только социальные сети с существующими в них особыми технологиями управления – убеждением пользователей, обеспечением доверия, мобилизацией пользователей к действиям (любым – от «диванных обсуждений» до практических действий по сбору денег, помощи и пр.) – могли за короткий промежуток времени создать мощные общественные движения. Так, в США появились движения Me Too и Black Lives Matter, создавшие на национальном уровне систему «новых» стандартов жизни и практик поведения.

В последние годы специалисты активно обсуждают изменения, имеющие место в социальных сетях. Они самым непосредственным образом затрагивают механизмы управления, осуществляемого как в самих сетях, так и с помощью сетей. Эволюция информационных и телекоммуникационных технологий приводит к резкому снижению самоорганизации сетей: постепенно от сети как сообщества с равными позициями участников и институциональным управлением с помощью конвенций, смыслов и правил мы движемся к сети как платформе, т. е. к гибридной организации, включающей в себя горизонтальные и вертикальные виды взаимодействий с алгоритмическим и административным управлением в интересах владельцев инфраструктуры. Социальные акторы (пользователи сети) теряют возможности перепрограммирования правил, по которым развивается сеть, превращаясь из «инфлюенсеров в пассивных фолловеров, действующих по рекомендации алгоритмов»[24]. Эти негативные тренды безусловно имеют место быть, но это не значит, что потенциал социальных сетей как сферы институционального управления исчерпан, что дальнейшее их развитие связано только с одним сценарием развития. Возможно появление новых типов платформ, построенных как хабы или спонтанно формирующиеся сообщества, где приоритет будет установлен не на «заданной» инфраструктуре взаимодействий, а на интересе, самостоятельном поиске контактов, установлении новых типов солидарностей. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что, в целом, устройство современных сетей по-прежнему оставляет пространство для воплощения в жизнь «старых анархистских идеалов автономных общин и свободных индивидов, координируя свои самоуправляемые формы существования в более широком масштабе и используя сеть в качестве глобальной агоры обсуждений вне подчинения любой форме бюрократии,… открывая новые горизонты возможностей социетального управления»[25].

Еще одним важным, а может быть и важнейшим, пространством исключительного использования институционального управления является глобальное сообщество. Еще 50 лет назад и ранее вполне осуществимой была идея всемирного государства, всемирного правительства. В какой-то степени ей руководствовались создатели Лиги наций после Первой мировой войны и Организации Объединенных Наций – после Второй мировой войны. Данная идея составила и составляет один из важнейших «столпов» идеологии масонства. Но сегодня очевидна утопичность и нереализуемость этой идеи, несмотря на множество реальных явлений, которые вроде бы способствуют ее осуществлению на практике.

В результате всемирное сообщество, глобальный мир просто не может управляться административным способом. Здесь пока нет начальства, способного отдавать неоспариваемые приказы. При этом глобализация обнажила необходимость создания неких общих правил, которые позволяли бы всем государствам развиваться без приказаний «сверху» но в некоторой гармонии друг с другом. И первую такую группу правил выработали США и их западные союзники. Примерно до 2010-х годов казалось, что данная система правил, действительно, работает и будет долго составлять институциональную основу взаимоотношений между странами. Однако выяснилось, что ее реализация приводит к тому, что «бенефициарами» нового глобального порядка являются только создатели системы правил.

Против нее стали все более активно выступать «подавленные» центры силы. Россия среди них была в первом ряду. А с 2022 года она обозначила свою решимость, несмотря на самые серьезные издержки, пересмотреть институциональные основы глобализации. Своей политикой и самим своим современным существованием она доказала, что глобальное сообщество может жить без доллара как основной валюты, без Facebook[26]и X (ранее Twitter) как важнейших социальных сетей, без употребления Coca-Cola как средства утолить жажду, без Голливуда как основного поставщика фильмов и т. д. и т. п. Россия пытается доказать, что все это, в принципе, возможно, достижимо и будет идти на благо цивилизации. Президент Путин старается внедрить новые правила игры в мировом сообществе, в этом плане он занимается не чем иным, как институциональным управлением на глобальном уровне.

Институциональное управление, как показывает практика, может быть весьма успешным. Однако его успех отличается от успеха административного управления в первую очередь тем, он трудно измерим, хотя и очевиден. В административном понимании управление – это движение к цели, четко обозначенной, неизменной и единой. Для институционального управления категория цели не выступает в качестве главной. Она в какой-то мере размыта и может меняться. Такое положение вещей связано, во-первых, с тем, что само окружение в процессе реализации цели может измениться и сделать ее не столь привлекательной. А, во-вторых, активное задействование инициативы исполнителей-подчиненных (а не «людей-органов», см. параграф 1.1) может стать причиной возникновения новых изначально непредусмотренных целей. Успех в этом случае определяется через относительно длительное время и заключается в новом качестве социальной системы.

Приведем простой бытовой пример различий в понимании успеха-цели. Человек делает ремонт в квартире или доме. Административный подход будет реализован так: четко формируется план предстоящих работ, разрабатываются все детали – цвет, размер, расположение, функциональное назначение и техническое обеспечение. От исполнителя требуется максимально точно воплотить план в реальность. Платить заказчик будет только за своевременное и точное исполнение заранее задуманного. Но, как известно, ремонт нельзя закончить, его можно только прекратить. И в таком понимании ремонт – это процесс обретения домом нового качества. Если ремонт длится достаточно долго, сам заказчик может столкнуться с тем, что появились новые материалы, ему приходят новые мысли относительно обустройства интерьера. Члены его семьи могут вносить коррективы в намеченные планы: например, ребенку может понравиться не та комната, которую изначально планировалось сделать детской. Самое главное, что заказчик может присушиваться к мнению исполнителя, инициатива которого не воспринимается как наказуемая. Тот может делиться опытом, предлагать свои решения. В результате квартира или дом будет удобнее для проживания, и ремонт воплотит в жизнь множество идей, возникших уже после составления плана. В этом кроется суть институционального управления. Не стоит говорить, что может возникнуть и обратная ситуация: все сделанное окажется хуже задуманного именно в силу меняющихся целей, предпочтений, рассогласованности действий. Институциональное управления, как и любое явление на Земле, имеет свои преимущества и недостатки.

Отсутствие четкой цели в институциональном управлении радикально меняет еще один его параметр – эффективность. При административном подходе цель органически связывается с эффективностью. И эффективность за последние годы стала чем-то подобным фетишу управления. Если она кроется в простом достижении цели, она именуется результативностью. Однако при конвенциональном понимании в ее определение включаются затраты на достижение цели. Эффективность – это достижение поставленной цели с минимальными затратами. Фетишизация эффективности обернулась разработкой множества ее частных критериев. Взятые из коммерческого сектора экономики и административного управления, сегодня они некритические переносятся на сферу институционального управления. Это перенесение выливается в абсурдную ситуацию – очень выгодную руководителям, но воспринимаемую рационально мыслящими людьми как бессмысленное усиление эксплуатации.

Продавец должен обслужить максимально возможное количество клиентов. Это логично. Но врач не может «обслуживать» максимальное количество пациентов. Если люди не болеют, он просто должен приходить на работу. Если же его эффективность начинают оценивать так же, как и эффективность продавца, возникает обычная для нашей страны современная практика отсылки пациента к другим врачам, чтобы в целом на одного человека приходилось больше «приемов». Опять же продавца можно поощрить за то, что он максимально быстро смог обслужить клиента – совершить сделку не за пять минут, а за три. Но по отношению к врачу, преподавателю или экскурсоводу в музее такая логика неприложима.

В сфере образования перенесение административных критериев эффективности на институциональное управление приняло ужасающие размеры. Наукометрические показатели, соотношение количества преподавателей с количеством студентов, средний бал ЕГЭ по учебному заведению, количество осуществленных программ повышения квалификации – все эти и множество других критериев якобы нацеливают работников на повышение эффективности, но на самом деле отвлекают их от нормальной работы. Институциональное управление подразумевает общую оценку эффективности системы, над состоянием которой трудятся многие тысячи людей.

Так, важнейшим успехом и показателем эффективности советского образования стал запуск первого спутника Земли, а затем и человека в космос. Общеизвестно, что именно тогда в Соединенных Штатах – нашем стратегическом противнике – обратили внимание на то, чему и как учат в советских школах и университетах, где не существовало ни наукометрических показателей, ни других современных критериев эффективности работы педагогов. Сегодня об эффективности отечественного образования может свидетельствовать быстрая адаптация экономики и общества в целом к условиям санкций и импортозамещения. То, как страна выжила после начала Специальной военной операции, говорит о компетентности ее управленцев и специалистов. Количество же опубликованных преподавателями за этот период статей к реальной эффективности институционального управления сферой образования вообще никакого отношения не имеет.

1.5. Виды институциональных изменений и обстоятельства институционального управления

Административный и институциональный тип социального управления различаются прежде всего своими методами. Традиционно всю совокупность методов управления разделяли на два больших класса, получивших символические названия «кнут» и «пряник». Действительно, на объект управления может быть оказано: (1) положительное воздействие – «пряником» – ориентирующее людей на привлекательный для них результат определенного вида действия или поведения, или же (2) отрицательное воздействие – «кнутом» – так или иначе вызывающее страх в случае отклонения от предписываемого действия или поведения. Это справедливо для административного управления, основанного на приказах и четких указаниях о том, что и когда делать. По понятным причинам в рамках институционального управления «кнут» и «пряник» не могут служить главными методами воздействия на отдельных людей и их сообщества. При этом они сохраняют свою эффективность тогда, когда субъектами управления выступают государства или компании. Главным же методом институционального управления служит коммуникационное воздействие, убеждение, формирование новых моделей мышления. Чтобы нормы и правила стали действенными в реальной жизни, они должны сформироваться в головах людей – причем, не просто сформироваться, а стать основой осмысления реальности, задавать ограничения для действий, формировать жизненные стратегии.