Развод с предателем. Ты оставил нас умирать, но теперь потеряешь всё!

Камила Левитан, Анна Сорока

Развод с предателем. Ты оставил нас умирать, но теперь потеряешь всё!

Глава 1

Я стояла у плиты, помешивая суп для Тимура. В воздухе витал запах курицы и лаврового листа — самый безопасный аромат в мире. Если Тимур съест хоть полтарелки и уснёт, завтра мы поедем к врачу. Завтра будет лучше, чем сегодня. Это была ложь, которой я кормила себя три года, но в этот вечер она пахла наваром.

Входная дверь врезалась в стену с таким грохотом, что крышка кастрюли подпрыгнула. Дмитрий был пьян, но не до потери сознания — до той степени ясности, которая делает человека опасным зверем. Его глаза блестели лихорадочно, а галстук съехал на бок, как удавка. Он даже не снял пальто. Просто швырнул на стол пачку бумаг, которые разлетелись веером, задев тарелку с хлебом. Хлеб упал на пол, в крошки.

— Подпиши, — его голос был хриплым, с наждачной ноткой. Он уже смотрел, где я должна расписаться.

Я замерла с половником в руке. Суп начал остывать, покрываясь жирной плёнкой.

— Дима, давай обсудим это утром. Ты знаешь, что я не читаю документы вслепую. Особенно такие. Мы договаривались...

Его реакция была мгновенной. Дмитрий рванул меня за плечо. Я потеряла равновесие, больно ударившись коленями о холодный кафель. Половник выскользнул из пальцев, ударился о край кастрюли и упал. Горячий бульон брызнул мне на руку, обжигая кожу, но я даже не вздрогнула. Страх заглушил физическую боль.

— «Завтра» уже наступило, Верочка, — он навис надо мной, и я почувствовала перегар, смешанный с дорогим парфюмом Кристины. Он всегда пах ею после работы. Раньше я думала, что это совпадение. Теперь я знала правду. — Для меня завтра — это день, когда я наконец избавлюсь от балласта. Подпиши или я заставлю тебя написать своей кровью. Буква за буквой.

Я подняла голову, чувствуя, как дрожат губы.

— Здесь написано, что я отказываюсь от всего имущества. От квартиры, от машины, от накоплений. Ты хочешь оставить нас нищими? Ради чего? Чтобы твоя любовница родила тебе наследника в чужой постели?

Его лицо исказилось. Не от стыда. От ярости. Он схватил телефон со стола и включил громкую связь. Экран светился зеленым индикатором вызова. Голос Кристины полился из динамика, сладкий и тошнотворный:

— Димочка, ты уже разделался с этой старой каргой? Я тут смотрю на её фото в соцсетях... бедняжка, у неё такой жалкий вид. Как думаешь, где она будет греться зимой? У батареи? Или под мостом? Ха-ха-ха!

Смех Кристины резанул слух. Я потянулась к телефону, пытаясь нажать кнопку отбоя. Мне нужно было прекратить это унижение. Тимур спал в соседней комнате, и любой шум мог разбудить его, а ему нельзя нервничать.

Дмитрий перехватил мою руку. Его пальцы впивались в мои костяшки, скручивая их так, что суставы хрустнули. Боль была острой, чистой. Он притянул меня ближе, прижимаясь губами к моему уху. Его дыхание обжигало.

— Слушай внимательно, жена. Это твоя новая реальность. Ты больше никто. Ты пустое место. И ты будешь слушать этот смех, пока я не разрешу тебе дышать.

Из спальни донёсся тихий стон. Потом скрип кровати.

— Папа? — тоненький голосок пробился сквозь гул крови в моих ушах.

Дмитрий резко отпустил мою руку, словно она была грязной. Я рухнула на пол, растирая окровавленные пальцы. В дверном проеме стоял Тимур. Ему было пять лет, но выглядел он на два года меньше. Бледное лицо, темные круги под глазами, худые ключицы, выпирающие из-под футболки. Он зябко ёжился, хотя в квартире было тепло. На лбу блестел пот; сына опять знобило.

— Мам, холодно, — сказал сын, делая шаг вперед. Его ноги дрожали.

Метнулась к сыну, подхватила его под мышки и заслонила собой от отца. Сквозь ткань пижамы жгла горячая кожа.

— Дима, пожалуйста, просто дай нам одеться. Он больной. Ему нужно сбить температуру. Нужны лекарства. Ты же отец!

Дмитрий скривился, как над моими счетами за лекарства: опять расходы. Лишняя статья бюджета.

— Убирайте этого инвалида отсюда, — процедил он сквозь зубы. — Мне не нужны лишние рты. Я строю новую жизнь. Чистую. Без болезней и без слабости. А ты... ты слишком много просишь.

Он толкнул меня плечом. Сильно. Так, что моя голова ударилась о стену рядом с выключателем. Звон в ушах сменился тишиной. Перед глазами поплыли черные пятна. Тимур закричал — коротко, испуганно. Я лежала на полу, чувствуя металлический привкус во рту. Губа раскроилась. Кровь текла по подбородку, капая на ковёр.

Я медленно поднялась, шатаясь. Голова кружилась. Дмитрий стоял рядом, а я впервые не пыталась угадать по его лицу, как его успокоить. Нужно забрать Тимура.

Схватила старый дорожный чемодан, который стоял в углу гостиной. Там были самые необходимые вещи: пара теплых свитеров, его любимая игрушка-медведь. Больше ничего не было времени собирать.

Дмитрий уже говорил по телефону, отвернувшись к окну. Говорил с юристом, уточнял сроки передачи документов. Он не обращал на нас внимания. Тимур вцепился в мою руку, а Дмитрий даже не обернулся.

Я направилась к прихожей, ведя Тимура за руку. Он молчал, только часто-часто дышал. Его маленькие пальцы были ледяными.

— Куда ты идешь? — спросил Дмитрий, не оборачиваясь.

— В дверь, Дима. На улицу, — ответила я, придерживая Тимура. — Там мороз. Дай нам хотя бы одеться.

Он резко повернулся.

— Стоять. Ключи от сейфа. Где наличные? И золото моей мамы. Ты думала, я забыл? Там было около миллиона. Эти деньги принадлежат мне. Это семейный капитал.

Я остановилась. В голове всплыла мысль: эти деньги были моим страховочным вариантом. На случай экстренной операции для Тимура. Кардиолог говорил, что если состояние ухудшится, счетчик жизни пойдет на дни. Без этих денег сын умрет до весны.

— Нет, — сказала я. Слово вышло тверже, чем я ожидала.

Дмитрий подошел ближе. Его лицо было искажено алчностью.

— Ты смеешь спорить? После того, как я дал тебе шанс уйти тихо? Отдай ключи, Верка. Или я сделаю так, что ты никогда не найдешь работу. Ни одну. Даже мыть полы в уборной.

— Без этих денег Тимур умрёт до весны, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Ты хочешь убить своего ребёнка ради комфортного начала с Кристинкой? Ты чудовище, Дима.

Его глаз дёрнулся. Он достал телефон, быстро пролистал экран и показал мне видео. На записи было видно, как он перетаскивает файлы из одного окна в другое.

— Посмотри, детка. Все счета закрыты вчера вечером. Переведены на подставную фирму. Квартира переоформлена на Кристину по дарственной. Нотариус уже получил свою долю. Ты юридически не существуешь. Ты никто.

Я полезла в карман куртки за своим телефоном. Нужно было вызвать полицию. Хотя бы зафиксировать факт насилия.

Но Дмитрий был быстрее. Он выбил телефон из моей руки. Корпус со звоном отскочил от стены и упал на пол. Дмитрий наклонился и раздавил его каблуком дорогого ботинка. Пластик хрустнул, экран рассыпался на осколки.

— Кто поверит нищей бабе против меня? — он усмехнулся. — Ты даже адрес не знаешь, куда тебя выселяют. Тебя нет в системе. Ты призрак.

Он схватил мой чемодан и швырнул его в открытую входную дверь. Чемодан грохнулся в подъезд, раскатываясь по плитке.

— Прочь.

Подхватила Тимура на руки. Лёгкий, слишком лёгкий. Шагнула к двери, надеясь хотя бы захватить куртку сына, которая осталась на вешалке в прихожей.

Дмитрий преградил путь. Он не бил меня. Он просто стоял, как скала, блокируя проход.

— Куртка, Дима. Пожалуйста. Ему минус двадцать пять на улице.

— Забирай своё дерьмо и вали. Быстро! — он рявкнул так, что Тимур заплакал беззвучно, пряча лицо в моем плече.

Я сделала рывок в сторону, пытаясь проскользнуть мимо него. Но он поймал меня за запястье и оттолкнул назад. Я споткнулась о порог и вывалилась в подъезд. Чемодан уже лежал в подъезде.

Дмитрий захлопнул дверь перед моим носом. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Потом ещё один щелчок. Он запер нас снаружи.

Мы оказались в темном, холодном коридоре девятиэтажки. Лампочка над головой мигала, готовая погаснуть. Из-за двери доносился приглушенный смех. Потом голос Кристины, звонкий и победный:

— Ой, Дима, там кто-то мяукает? Как котёнок? Может, впустим его погреться?

Я ударила кулаком в дверь. Один раз. Второй. Третий.

— Дима! Он замёрзнет! Открой!

Тишина. Потом звук удаляющихся шагов и смех. Они ушли в квартиру. Оставили нас здесь.

Холод подъезда проникал под одежду. Минус двадцать пять снаружи, плюс два здесь, но сквозняк пробирал до костей. Я опустилась на колени, открывая чемодан. Руки дрожали. Я доставала тёплый свитер, натягивала его на Тимура поверх пижамы. Он не плакал. Он просто смотрел на меня огромными, испуганными глазами, в которых отражалась вся моя беспомощность.

Я прижала его к себе, пытаясь согреть своим телом. Его кисти были ледяными, хотя затылок всё ещё обжигал мне подбородок. Пальцы в моих ладонях синели. Я растирала их, а они оставались холодными. Это конец. Мы умрем здесь. Прямо сейчас. На этом грязном кафельном полу.

За дверью опять засмеялись. И я больше не хотела, чтобы Дима обнял меня, протрезвел, попросил прощения. Хотела, чтобы он заплатил. Ярость. Холодная, расчетливая, как сама зима. Если я выживу, если Тимур выживет... Дмитрий пожалеет. Он пожалеет каждый день своей жизни. Он будет помнить этот звук — щелчок замка.

Я подняла голову, чтобы осмотреться. В конце длинного, темного коридора, ведущего к лестнице, стоял силуэт. Высокий мужчина в дорогой, объемной шубе цвета графита. Он медленно шел к нам, меряя шаги, и смотрел не на меня, не на ребенка. Его взгляд цеплялся за часы на запястье. Будто ждал, что мы опоздаем на встречу.

Тимур издал тихий стон, и его тело обмякло в моих руках.

Я перехватила обмякшего Тимура под спину, прижала к груди. Поднялась с колен, цепляясь плечом за стену. Мужчина в графитовой шубе был уже рядом.

— Вызовите скорую, — выдохнула я. — Сыну плохо.

Он посмотрел на Тимура, потом опять на часы.

— Я опаздываю. Отойдите от лифта.

Пришлось шагнуть в сторону, чтобы он не задел сына. Мужчина нажал кнопку, проскользнул в открывшуюся кабину. Двери лифта сомкнулись с таким звуком, будто мне в лицо шлепнули мокрым полотенцем. Ещё секунду держался запах дорогой кожи. Потом остались плесень и чья-то тухлая шаурма.

Глава 2

Я привалилась спиной к холодному металлу лифтовой двери. За квартирной дверью Дмитрия стих смех. Он был в нескольких шагах от нас, в тепле. И я уже знала, что обратно он не выйдет.

— Мам? — голосок Тимура дрогнул. Он висел у меня на руках, горячий, как печка. Температура била через куртку, прожигая ткань.

— Тихо, малыш. Тихо.

Я потянулась к карману за ключами. Пальцы скользнули по пустоте. Сердце пропустило удар, потом другой. Дмитрий не просто выгнал нас. Он забрал всё. Ключи от квартиры, которую я обустраивала три года, выбирая каждый валик обоев, пока он спал после командировок. Теперь это была его крепость, а я — прокаженная.

Внутри дома было тепло. Я помнила его за запертой квартирной дверью. Там лежали мои зимние сапоги. Там лежал разбитый Дмитрием телефон. Здесь сквозняк, а на улице минус двадцать пять, и мой сын начинает задыхаться.

Я достала свой старый смартфон, который оставила в сумке случайно. Экран треснул, но работал. Набрала номер Дмитрия. Гудки. Длинные, мучительные гудки. Потом тишина. Перезвонила. Сбросили. Третий раз — «абонент недоступен».

Он отключил телефон. Даже выслушать меня не собирался.

Тимур закашлялся. Этот звук рвал мне горло изнутри. Хриплый, мокрый лай. Я посмотрела на часы. Восемь вечера. Завтра будет еще хуже.

Поднялась на этаж выше. К соседке сверху, Галине Петровне. Мы вместе ходили в магазин, она давала мне рецепты варенья. Наверняка она впустит меня хотя бы позвонить. Или одолжить плед. Ребенок замерзал прямо сейчас.

Нажала на дверной звонок. Никто не ответил. Позвонила снова. Долго. В глазке мелькнул свет. Цепочка заскрежетала, дверь приоткрылась на ладонь.

Галина Петровна выглянула, щурясь. Её лицо было каменной маской.

— Чего тебе, Верка?

— Галя, пусти. Тимуру плохо. У него температура сорок. Дай телефон или плед. Пожалуйста.

Она оглядела меня: тонкое пальто, чемодан, бледное лицо сына. Взгляд скользнул по нам, как по грязной обуви, которую нужно счистить с порога.

— Дима звонил. Сказал, ты истеричка. Скандалистка. Что ты угрожаешь ему ножом и хочешь убить. Не пущу тебя в дом, Верка. Иди к черту, пока полицию не вызвала.

Щелчок замка. Ещё один замок. Она закрыла дверь перед моим носом так быстро, что сквозняк ударил в глаза.

Истеричка. Слово повисло в воздухе, тяжелее мороза. Дмитрий не просто ушел. Он подготовил почву. Он уже переписал историю нашей жизни для тех, кто видел нас снаружи. Для них я теперь сумасшедшая жена, а он — жертва семейного насилия.

Стыд жег сильнее холода. Я хотела кричать, ломиться в дверь, но тело отказывалось слушать. Страх быть выданной полиции, если они придут и увидят больного ребенка и голодную мать, парализовал волю.

Я тащила чемодан к остановке. Колеса скрежетали по асфальту, оставляя черные следы в снежной каше. Каждый метр давался ценой разрыва мышц спины. Тимур сползал с моих рук, его ноги болтались в воздухе.

На остановке стояло одно такси. Водитель, толстый мужик в меховой жилетке, курил, выпуская сизые облака.

— Такси! — мой голос сорвался на визг.

Он даже не повернул головы. Посмотрел боковым зрением, оценил картину: одна женщина, маленький ребенок, огромный чемодан, нищий вид.

— Куда едем? — спросил он лениво.

— До вокзала. У меня немного наличных. Хватит?

Он усмехнулся. Показался золотой зуб.

— Барышня, у меня счетчик. А у тебя вид такой, будто ты последнюю копейку на хлеб просить будешь. Нет предоплаты — нет поездки. И в такую погоду мне эту грязь отмывать потом неохота.

Я полезла в карман куртки. Нашла мелочь. Сто рублей. Может, двести.

— Возьмите все. Прошу вас.

Таксист хмыкнул, затянулся сигаретой и сел обратно. Машина уехала, брызнув мне в лицо снежной жижей.

Я осталась одна. Тишина города стала оглушающей. Только вой ветра в проводах и кашель Тимура.

Нужно было куда-то ехать. План Б. Бабушка. Деревня под Уралом. Старый дом, печка, молоко, тишина. Там мы переживем зиму, пока я не найду работу.

У киоска с шаурмой горел свет. Продавщица, молодая девчонка с ярким маникюром, сидела в телефоне. Я подошла, чувствуя себя преступницей.

— Извините. Можно позвонить бабушке? Телефон сдох.

Девчонка подняла глаза, оценивающе глядя на меня.

— Пятьдесят рублей.

На поездку не хватило бы и всей мелочи. Тратить её на звонок я боялась. Была шоколадка, которую Тимур сунул в карман утром, когда выходил из дома. Я протянула её.

— Вот. Возьми. Просто пять минут.

Она взяла шоколадку, развернула, надкусила. Я ждала, глядя на её телефон. Наконец она протянула его мне.

Я набрала номер бабушки. Руки дрожали так, что клавиши слипались.

— Алло? — голос бабушки, тихий, старческий.

— Бабуль, это я. Вера. Слушай, мы едем к тебе. С Тимуром плохо. Нам нужна крыша.

Тишина на другом конце провода длилась вечность.

— Внученька... — начала она, и в её голосе прорезалась растерянность. — Я... я всё продала.

Кровь отлила от лица.

— Что значит «продала»?

— Дима приезжал. Месяц назад. Сказал, что ты в беде, что у Тимура рак, нужны деньги на лечение в Израиле. Он показал какие-то бумаги, справки... Я испугалась. Подписала дарственную на дом. Новый хозяин уже заехал.

Мир качнулся. Дмитрий действовал методично. Он не просто бросил нас сегодня. Он готовился месяцами. Выжимал из бабушки последние сбережения, используя страх за внука как рычаг. Дом, моя единственная опора, моя безопасная гавань, больше не существовал. Его не было.

Я положила трубку. Продавщица смотрела на меня с любопытством.

— Ну как?

— Всё, — сказала я. И пошла.

Не знаю, как мы добрались до вокзала. Ноги не чувствовали холода. Сознание сузилось до точки боли в груди. Тимур перестал плакать. Он просто висел на мне, вялый, как тряпичная кукла.

Здание вокзала возвышалось перед нами, огромное и равнодушное. Внутри было шумно, душно, пахло мочой и жареными пирожками. Толпа людей текла рекой, и никто не обращал внимания на женщину в тонком пальто с ребенком на руках.

Я упала на скамейку в зале ожидания. Тимур съехал с колен; я подхватила его у самого пола и уложила вдоль скамейки. Его глаза закрылись. Кожа стала серо-синей.

— Тимур! Тимур, открой глаза!

Я трясла его за плечи. Он не реагировал. Температура была запредельной.

Вокруг меня выросли люди. Мужики в ушанках, бабы с авоськами. Они смотрели на меня, как на экспонат в музее бедности.

— Идиотка, — шипела какая-то женщина. — В такую погоду гулять. Ребенка угробит.

— Полицию надо вызвать, — говорил другой, куря прямо в зале.

Но никто не двигался. Никто не хотел связываться с «городской истеричкой», которая могла оказаться наркоманкой или проституткой. Их презрение было физически ощутимым, как слой пыли на столе.

Я обхватила ладонями лицо Тимура. Он даже не повернул голову. Хотелось крикнуть кому-нибудь из этих людей: ну позвоните же, у вас есть телефоны! Но из горла выходило только его имя, всё тише. Под нами холодела пластиковая скамейка.

Тень накрыла меня. Резкая, тяжелая. Запахло дорогой кожей, табаком и озоном.

Я подняла голову. Передо мной стоял мужчина. Высокий, широкий в плечах. Куртка цвета хаки, практичная, без лишнего декора. Лицо жесткое, скулы острые, как лезвия ножа. Глаза серые, холодные, без капли жалости.

Незнакомец. Я не знала его имени, но чувствовала его опасность всем телом. Как зверь чувствует приближение другого хищника.

Он не спросил разрешения сесть. Он просто встал напротив, загораживая собой весь зал. Посмотрел на Тимура. Потом на меня.

— Скорая не едет сюда в такую метель, — сказал он низким, бархатным голосом, который резал слух своей властностью. — Пробки. Заторы. Ваш сын умрет до утра.

Его слова были не сочувствием. Это был диагноз. Приговор.

— Помогите... — прошептала я. Горло перехватило спазмом.

Мужчина присел на корточки, проверяя пульс Тимура. Его пальцы были большими, грубыми, но движения точными. Он не отдернул руку.

— У меня есть машина с печкой, — продолжил он, не глядя на меня. — И врач, с которым можно связаться круглосуточно. Либо вы идете со мной сейчас же, либо я ухожу, и вы хороните ребенка завтра. Выбор за вами.

Он уже смотрел на выход. Ещё секунда — и пойдёт к своей машине, а я останусь с Тимуром на скамейке.

Я посмотрела на его глаза. Там не было доброты. Там был расчет. Он оценивал меня как ресурс, как вещь, которую можно взять или оставить.

Но у меня не было выбора.

— Я пойду, — сказала я. Голос дрогнул, но слова вышли четко.

Артём кивнул. Одно короткое движение подбородком. Он подхватил Тимура одной рукой, легко, как котенка, и второй схватил мой чемодан.

Мы вышли на улицу. Ветер бил в лицо. Артём открыл дверцу черного внедорожника, огромного, как танк. Печка гудела внутри, распространяя запах кожи и пластика.

Он посадил меня на заднее сиденье, положил Тимура мне на колени. Сам сел за руль. Двигатель взревел, вибрация прошла сквозь кости.

Машина рванула в темноту. Мы не ехали в больницу. Мы не ехали в отель. Артём свернул на проселочную дорогу, ведущую в лес.

Через полчаса мы остановились у подмосковного здания, похожего на контору лесхоза. Окна были темными, только одно горело желтым светом. Вывеска: «Сосновый бор».

Артём заглушил мотор. В тишине было слышно только тяжелое дыхание Тимура. Из конторы вышел вызванный им врач с сумкой. Осмотрел сына прямо в тёплом салоне, оказал помощь и задержался, пока Тимур не пришёл в себя. Когда врач ушёл, сын уже спал, дыша спокойнее, а я всё держала ладонь у его лица.

— Ты бухгалтер, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

Я вздрогнула. Откуда он знал? Мои документы? Он проверил их, пока я была в беспамятстве?

— Да, — ответила я осторожно.

— Хорошо. Мне нужен человек, который сможет разобрать завалы в архиве за две недели. Оплата — крыша над головой, отопление, лекарства твоему сыну. И работа. Если откажешься — я высажу вас на трассе.

Он повернулся ко мне. В свете приборной панели его лицо казалось высеченным из камня.

— Артём, — коротко представился он. — Я не благотворитель, Вера. Я использую отчаяние как топливо. Ты должна работать. Много. Без вопросов. И запомни одну вещь.

Глава 3

Он наклонился ближе. Запах его одеколона — древесный, терпкий — заполнил салон. Опасность сместилась. Теперь угроза исходила не от холода, а от этого человека, ставшего моим единственным спасителем. Долг, который я получала, стоил мне свободы.

— Если твой бывший муж появится здесь хоть на горизонте, — тихо произнес Артём, глядя мне прямо в зрачки, — я сломаю ему ноги. А тебе лучше молчать. Твой сын спит. Теперь твоя очередь работать.

Он вышел из машины, хлопнув дверью. Оставил меня в тепле, в безопасности, в ловушке.

Я посмотрела на свое отражение в темном стекле окна. Женщина с растрепанными волосами, синяками под глазами, с больным ребенком на коленях. Теперь этому человеку нужно будет платить. И я даже не знала, сколько.

Свет в офисе мигнул и погас.

К утру Тимур опять дышал со свистом, как старый чайник на плите. Этот звук впивался мне в виски сильнее, чем рев турбин самолета или гудок поезда. Мы стояли в огромном зале ожидания вокзала Москвы, и вокруг нас текла река чужих жизней: командировочные с ноутбуками, семьи с горными лыжами, солдаты-срочники. А мы с Тимуром были здесь лишними. Чужими. Прошлым веком.

Из подмосковной конторы Артём отправил нас в такси обратно на вокзал, сунул в руку два билета в плацкарт и сказал только одно: «Не опоздай». Ни денег на еду, ни запасной карты, ни даже слова «держись». Только холодный приказ выжить.

Я прижала к себе чемодан — единственное, что осталось от нашей жизни в городе. Внутри лежали подгузники, лекарства и три пары носков. Всё остальное Дмитрий забрал вместе с ключами от квартиры. Он оставил меня на морозе с пятилетним ребенком, у которого температура была тридцать девять и пять.

— Девушка, быстрее! — толкнул меня локтем какой-то мужик в пуховике. Его лицо было красным от ветра, а глаза злыми. — Тут очередь, а не твой дом отдыха!

— У моего сына жар, — прошептала я, пытаясь протиснуться к окошку кассы для возврата и переоформления. Мне нужно было обменять верхние места на нижние: Тимур начал задыхаться, и наверх я его не подняла бы. Но система зависла. Экран мигнул черным, потом белым, и снова стал синим. Очередь за моей спиной зашипела, как разбуженный улей.

— Идиотка! — крикнула женщина в меховой жилетке. — Из-за тебя все стоим!

— У вас нет денег? — спросила она, заметив, как я шарю в кармане куртки Артёма. Там был только телефон и пачка салфеток. Я покачала головой. Горло перехватывало спазмом стыда. В прошлой жизни, когда я была женой владельца «ДомСтроя», я никогда не считала копейки перед покупкой билета. Теперь каждый рубль был вопросом жизни и смерти.

Касса оживилась, но оператор, уставший мужчина с мешками под глазами, посмотрел на меня так, будто я просила миллион.

— Нижних мест на сегодня нет. На завтра есть, в шесть утра. Ваши верхние оставляем или сдаёте?

— Завтра ему станет хуже, — голос дрогнул, превращаясь в хрип. — Пожалуйста. Хотя бы место в общем вагоне. Или... или дайте мне воду. Просто стакан воды.

Он отвернулся. За его спиной висело объявление: «Продажа воды в буфете». Буфет был в другом конце зала, где пахло жареным мясом и дешевым кофе. У меня не было ни сил, ни денег идти туда. Тимур схватил меня за рукав, его пальцы были ледяными.

— Мама, больно, — всхлипнул он. — Горло дерет.

В этот момент кто-то брезгливо отодвинул мой чемодан ногой. Женщина в пуховике шепнула своей подруге достаточно громко, чтобы я услышала:

— Гадина какая, тащит заразу в общественное место. Надо звонить в полицию.

Я придвинула чемодан к своей ноге, подальше от чужих ботинок. Хотела попросить эту женщину помочь, но она уже отвернулась. Прижала Тимура крепче: ни сойти с места, ни ждать здесь дальше я не могла.

Мы сели в поезд только через час, после того как я буквально умоляла дежурную по станции, показывая ей медицинскую карту Тимура. Она вздохнула, поморщилась, как от зубной боли, и нашла нам нижние места в другом вагоне. Не купе. Плацкарт. Шум, сквозняк, чужие ноги над головой.

Поезд тронулся. Механический толчок сотряс кости. За окном потянулись огни города, которые казались такими далекими, почти нереальными. Там осталась моя жизнь. Здесь начиналась война за существование.