Живая надежда

Анна Скибина

Живая надежда

Оглавление

Пролог 3

Глава 1. Тот, кого принесла река 6

Глава 2. Пять дней 19

Глава 3. Имена и искры 28

Глава 4. Между двух миров 38

Глава 5. Три месяца 48

Глава 6. Травы и шёпот 56

Глава 7. Колодец 66

Глава 8. Уроки Переплута 78

Глава 9. Волк без воя 97

Глава 10. Ярость 106

Глава 11. Ищейка 122

Глава 12. Путь через снег 131

Глава 13. Чёрный лес 138

Глава 14. Замок Чёрных скал 154

Глава 15. Горячий источник 163

Глава 16. Утро после 173

Глава 17. Совет 195

Глава 18. Встреча 206

Глава 19. Ядовитый нектар 225

Глава 20. Наставники 235

Глава 21. Змеиный шёпот 240

Глава 22. Библиотека 248

Глава 23. Жалоба 252

Глава 24. Живая кровь 258

Глава 25. Последний ход 266

Эпилог 272

Пролог

За густым серым туманом, по ту сторону леса, где деревья росли так близко друг к другу, что их кроны сплетались в сплошной чёрный купол, лежала деревня. Она пряталась от мира, словно стыдясь своего существования, прижавшись к берегу бурной реки, которая никогда не спала.

Река ревела днём и ночью. Она била о камни с такой силой, что брызги долетали до первых изб, оседая на бревенчатых стенах мелкой, холодной росой. Говорили, что река помнит всё. Что она уносит в своих водах не только ил и ветки, но и души тех, кто не смог найти покой. Говорили, что если прислушаться — а прислушиваться умели немногие — можно услышать, как она шепчет имена утопленников.

Туманный лес стоял стеной. Никто не знал, что там, за этой стеной из переплетённых ветвей и вечного тумана. Старожилы поговаривали, что лес живой, что он дышит, что он не любит чужаков. И те немногие, кто осмеливался войти в него, не возвращались. Или возвращались, но уже не такими. С пустыми глазами и шрамами, которые не заживали.

Деревня жила по своим законам, отделённая от всего мира рекой и лесом. Здесь помнили старых богов, здесь знали, как задобрить духов воды и леса, здесь шептали заговоры над колыбелями и над могилами. Здесь верили, что сирота — это дитя, которого боги не благословили, а значит, и счастья ему не будет.

И была среди них одна такая. Девушка, чью мать унесли в ту ночь, когда туман был особенно густым, а река особенно громкой. Унесли те, кто жил в тенях, чьи крылья шелестели, как сухие листья, чьи глаза горели красным в темноте. Мать не вернулась. И девушка осталась одна, с вопросами, на которые никто не хотел отвечать.

Она выросла с этим знанием — что она другая. Что её слух слишком тонок, что её видения слишком ясны, что она слышит то, чего не слышат другие. Старик Переплут сказал, что это дар. Что она должна учиться, что она должна понять, зачем боги дали ей это.

И она училась. Тихо, старательно, впитывая каждое слово, каждый жест, каждый шёпот трав и камней. Она верила, что если станет достаточно сильной, достаточно мудрой, то сможет найти ответы. Сможет найти свою мать. Сможет понять, почему она родилась именно такой.

В тот день деревня готовилась к свадьбе. Большой праздник, который случался раз в несколько лет, когда туман на время отступал, а река становилась чуть тише. Невесту вели к берегу, чтобы пришить к подолу её платья символы чистоты — белые розы, которые росли только в саду Переплута и цвели лишь раз в году.

Девушка стояла в стороне, наблюдая за церемонией. Её пальцы нервно теребили край грубой шерстяной юбки. Она не завидовала невесте. Она знала, что ей никогда не выпадет такая честь. Сирот не брали замуж. Сироты были ненужными, как старые вещи, которые хранят только потому, что выбросить жалко.

И вдруг она услышала.

Сквозь шум реки, сквозь голоса толпы, сквозь треск костров — она услышала стон. Тихий, надломленный, но такой ясный, словно человек лежал прямо рядом с ней.

Она повернула голову к реке. Там, где бурный поток бился о камни, что-то белело. Что-то, что не было ни пеной, ни веткой, ни камнем.

Её сердце пропустило удар. Ноги сами понесли её вперёд, прочь от свадьбы, прочь от толпы, к берегу, где вода выплёвывала на песок то, что забирала у леса.

Она не знала ещё, что этот момент изменит всё. Что белый, как снег, с лицом, разделённым надвое, он перевернёт её мир. Что его запах, его голос, его прикосновения разбудят в ней то, о чём она даже не подозревала.

Она бежала, прижимая к груди подол платья, и ветер трепал её тяжёлые тёмные кудри. Река ревела, туман клубился за спиной, и где-то там, в туманном лесу, просыпалось что-то древнее и голодное.

Но она ещё не знала. Она просто бежала к нему.

А за поворотом тропы, у самой кромки леса, стоял старик с посохом. Он не смотрел на реку. Он смотрел на неё. И в его серых, мутных глазах было что-то, чего не было ни у кого в деревне.

Ожидание.

Он ждал семнадцать лет. И сегодня — дождался.

Глава 1. Тот, кого принесла река

Август 1784 года.

Воздух в тот вечер был тяжёлым и душным, как перед грозой, хотя небо оставалось безоблачным. Жара стояла неестественная, удушающая, и даже река, обычно шумная и бурная, казалась вялой и сонной. Туман, который по вечерам стелился над водой, пах не тиной и водорослями, а чем-то сладковатым и тревожным — как увядающие цветы на кладбище.

Она бежала, не чувствуя ног. Камни под ногами были холодными и скользкими от брызг, но она не замедлялась. Толпа осталась позади, голоса свадьбы растворились в реве реки.

Беги. Беги быстрее. Что-то не так. Что-то случилось.

Когда она выбежала на берег, ветер ударил в лицо, пахнущий водой и тиной. И там, среди пены и обломков веток, которые река выплёвывала на песок, она увидела его. Он лежал лицом вниз, раскинув руки, словно сломанная кукла. Его одежда — то, что от неё осталось — была разорвана в клочья и пропитана водой. Волосы, мокрые и спутанные, прилипли к шее.

Она замерла на мгновение, не в силах пошевелиться. Сердце упало куда-то в живот, холодный пот выступил на спине.

Мёртвый. Он мёртвый. Не подходи. Беги.

Но ноги несли её вперёд. Сами. Словно кто-то тянул её за невидимую нить, привязанную к груди.

Что-то в нём было... неправильным. Слишком неподвижным. Слишком красивым для этого мира.

Но потом она услышала его дыхание. Тихое, хриплое, прерывистое.

Живой. Он живой.

Она бросилась к нему, опускаясь на колени в мокрый песок. Её пальцы коснулись его плеча, чтобы перевернуть его, и она ахнула. Его кожа была тёплой — не ледяной, как она ожидала. Тёплой и живой, и на ней проступали багровые синяки и ссадины.

— Эй, — она трясла его за плечо, но он не реагировал. — Эй, ты меня слышишь?

Его голова безжизненно качнулась. Глаза оставались закрытыми.

Она оглянулась. Деревня была далеко, за поворотом реки. Никто не видел, как она бежала сюда. Никто не знал, что она нашла.

Если я позову помощь, его заберут. Его бросят в реку обратно или сожгут как проклятого.

Она знала, как деревня относится к чужакам. К тем, кто приходит из туманного леса. К тем, кто не похож на них. Она сама была сиротой, она знала, что значит быть чужой.

Она не могла позволить этому случиться. Не с ним. Почему — она не знала. Но знала точно: не могла.

Ей пришлось тащить его. Его тело было тяжёлым, неестественно тяжёлым для такого худощавого сложения, но она чувствовала в себе силу, которую не могла объяснить. Её мышцы горели, ноги скользили по камням, но она тащила его, шаг за шагом, прочь от реки, к тропе, ведущей к её дому на окраине деревни.

Ещё шаг. Ещё один. Только не останавливайся. Если остановишься — не поднимешь.

Его рука лежала у неё на плечах, и она чувствовала, какая она тяжёлая — как бревно, как мокрая земля. Но ноги держали. Почему ноги держали?

Она не понимала. Не тогда.

До того, как она закрыла дверь, соседки успели сказать ей три вещи.

Они стояли на тропе — три женщины, с вёдрами и коромыслами, которые они так и не опустили на землю. Они смотрели мимо неё, в полутьму двора, где на траве лежал он.

— Река выносит мертвецов, — сказала первая. Громко, так, чтобы слышали все.

— Мертвеца нельзя нести в дом, — сказала вторая. Она перекрестилась — быстро, как будто обожглась.

— Сироте всё равно нечем его кормить, — сказала третья, и в её голосе было не зло, а что-то хуже. Уверенность.

Она не ответила. Она просто взяла его под руки — и потянула.

Позже, вспоминая этот момент, она не смогла бы объяснить, как у неё получилось. Он был тяжёлым, высоким, с широкими плечами, а дорога от кромки воды до её дома шла в гору. Она помнила только холод воды по колено, песок в сандалиях и то, как его голова качалась у неё на плече, будто у большой сломанной куклы.

А ещё — как легко она его подняла.

Это невозможно. Он весит как два таких, как я. Но я подняла. Как?

Этого она не поняла. Не тогда.

Теперь он лежал на её кровати, занимая почти всё место, и за окном река билась о камни так, будто хотела войти вслед за ним.

Она задвинула засов. Потом, подумав, подперла дверь лавкой.

— Лежи, — сказала она вслух, хотя он не мог слышать.

Она и сама не знала, зачем говорит с ним. Просто в этой комнате до сегодняшнего вечера всегда было тихо. Слишком тихо. А сейчас в ней был он — и тишина стала другой. Живой.

Свеча на столе горела неровно. Она подошла к очагу, подкинула щепу, сняла с гвоздя нож и вернулась.

Устроилась на краю кровати, боком к нему, подогнув под себя ногу. Матрас из мешковины прогнулся, и ей пришлось слегка наклониться вперед, чтобы дотянуться.

Рубаха была не просто мокрая — она висела клочьями. Ткань намертво прилипла к спине, а там, где он ударился о камни, края разрывов впились в кожу.

Она провела пальцем вдоль шва, ища, где резать. Её пальцы дрожали — не от холода.

Я раздеваю незнакомого мужчину. Я. Девятнадцать лет. Никогда. Никогда.

— Больно будет, — прошептала. — Но иначе нельзя.

Нож пошёл вверх, тонкая полоска ткани раскрылась. Дальше она работала медленно: просовывала ладонь под его плечо, приподнимала, ждала, пока он выдохнет, — и он действительно выдохнул, тяжело, со стоном, в самое горло.

Левую руку он не двигал вовсе.

Когда рубашка была снята, она отложила её на пол и долго не могла заставить себя взять полотенце.

Она видела его тело раньше — мужчины в деревне работали: рубили, таскали, бороздили землю. Но это было другое. Под кожей лежали плотные, жёсткие линии мышц, и даже сейчас, безвольный, он был сложен, как зверь на картине Переплута. По рёбрам расползался багровый синяк. На левом плече — глубокая рваная рана, края её побелели от воды.

И кровь. Много чужой крови. Его.

Кто сделал это с тобой? Кто?

Она опустила взгляд на лицо — и замерла.

Кожа была тёплой, смуглой — темнее, чем у неё. Но волосы... Волосы были разными.

Слева — белые, как снег, который здесь выпадал только в самые долгие зимы. Белая бровь. Белые ресницы, длинные и пушистые, как иней на ветках.

Справа — тёмные, почти чёрные, слипшиеся мокрыми прядями. Чёрная бровь. Тёмные густые ресницы.

Как будто кто-то взял две разные головы и слепил их в одну. И не стал прятать шов.

Её собственные волосы — тяжёлые, тёмные, вьющиеся — упали вперёд, когда она наклонилась, и легли ему на грудь. Чёрное на смуглом. Она поймала прядь, убрала за ухо, и пальцы её дрогнули.

Он красивый. Боги, он красивый. Как такое возможно после того, что с ним сделали?

Она была уже не девочка. Девятнадцать зим, и за спиной — ни мужа, ни дома, кроме той избы, что дал ей Переплут, ни будущего, кроме того, что она сама себе вымолила у него. Семнадцать из этих девятнадцати она прожила в этой деревне. Она не помнила ничего другого. Для неё мир — это туман, река и серое небо. Она не знала, что бывает иначе. Не знала, что где-то есть солнце. Не знала, что где-то люди смеются, а не шепчутся. Не знала, что где-то живут.

А он был тёплым. Живым. Настоящим.

Она не знала, почему это чувствует. Но что-то в нём было другое. Не такое, как в деревне. Не такое, как в ней самой.

И ей стало страшно от того, с какой готовностью её рука сама потянулась к его лицу. С какой нежностью. С каким... узнаванием.

Я тебя знаю? Откуда? Я никогда тебя не видела.

Она намочила холст в тазу, добавила отвар коры и зверобоя, отжала.

Наклонилась.

Коснулась раны на ключице.

Он схватил её за запястье.

Она ахнула и непроизвольно подалась вперёд — оказалась над ним, на расстоянии одного дыхания, опираясь ладонью о край кровати рядом с его плечом. Хватка была горячей и железной. Не человечески горячей. Обжигающей.

Отпусти. Отпусти. Отпусти.

Но она не вырывалась. Не могла.

Он открыл глаза.

Левый — светлый, почти прозрачный. Правый — янтарный, с тёмной щелью посередине, которая на миг сузилась так, что ей стало нечем дышать.

Что это? Что с его глазами?

Он не смотрел на рану. Не смотрел на нож у неё на коленях.

Он смотрел на её шею.

Он смотрит на мою шею. Почему на шею?

Потом медленно поднял взгляд выше — и втянул воздух через нос, жадно, как будто не ел несколько дней. Хотя, наверное, так и было.

Её сердце стучало так, что она слышала его отдельно от собственного: гулко, тяжело, с задержкой между ударами. Она слышала, как по его горлу вниз скатилась слюна.

Он голоден. Он хочет... что он хочет?

— Ты… — Он говорил с трудом, слова царапали горло. — Ты не отсюда.

Она попыталась выдернуть руку. Не вышло.

— Откуда бы я ни была, ты сейчас лежишь в моём доме, — сказала она чуть громче, чем хотела. — Отпусти.

Он не отпустил. Его большой палец прошелся по внутренней стороне её запястья, там, где тонкая кожа была почти прозрачной и под ней синела жилка. От этого прикосновения по её руке прошла странная, горячая дрожь — не от страха. Она сама не поняла, от чего.

Что это? Что он со мной делает?

Её губы пересохли. Она облизнула их, и он проследил за этим движением взглядом.

— Ты пахнешь… как буря, — сказал он.

Как буря? Что это значит? Я пахну потом и травами. Какой бурей?

И глаза его снова стали просто глазами — уставшими, больными, человеческими.

Пальцы разжались.

Рука упала на мешковину. Голова мотнулась набок, тёмная прядь закрыла половину лица, и он провалился обратно в темноту, из которой его вынесли.

Она осталась сидеть.

С запястьем, которое ещё помнило его пальцы. Которое горело там, где он коснулся.

— Какую ещё бурю? — спросила она в пустоту.

Река ответила ударом о камень.

Первую ночь она не спала.

Сидела на той же лавке у кровати, меняла повязку, прислушивалась. Он дышал тяжело, иногда вскидывался, хватал ртом воздух, и тогда она клала ладонь ему на лоб — тёплый, горячий, как печной камень — и говорила что-нибудь простое. Что дверь заперта. Что никто не придёт. Что он может не держаться.

Держись. Пожалуйста, держись. Я не знаю, кто ты, но держись.

Она не понимала, почему ей так важно, чтобы он выжил. Но знала — важно. Важнее, чем что-либо за последние годы.

На второй день пришла соседка, постучала палкой в окно и сказала, что свадьба уже началась, что Переплут ищет её, что невеста без неё останется без роз.

Она выглянула и сказала, что больна.

Соседка посмотрела мимо неё — в полутьму комнаты — и перекрестилась так быстро, будто обожглась.

Ушла, не спросив больше ничего.

Она увидела его. Увидела и испугалась. Почему?

На третий день зашёл Переплут.

Он не стал говорить о свадьбе. Не стал говорить о сиротстве. Он долго стоял у кровати, глядя на две половины чужого лица, и крутил в пальцах сушеную траву.

— Кто это? — спросила она.

— А ты как думаешь?

— Человек.

Переплут усмехнулся — без злобы, и от этой усмешки ей стало холоднее, чем от реки.

— Река ничего не приносит просто так, девочка. Запомни.

Что он знает? Почему он смотрит на него так? Как на... как на то, чего ждал?

Он оставил на столе маленький тёмный корешок и велел сварить его, если раненый начнёт метаться.

— А если не начнёт? — спросила она.

Переплут уже держал дверь. Повернул голову.

— Тогда тем более.

Тем более? Что это значит? Почему мне страшно?

На четвёртую ночь он не проснулся.

Зато проснулась она.

Ей снилось: высокая скала над водой. Дождь. Чья-то рука на чужом плече — не удар, а спокойное, почти будничное движение, и человек падает вниз, раскинув руки, как птица, у которой сломали крылья.

Нет. Нет. Не падай.

Она хотела крикнуть. Предупредить. Но не могла.

А потом — другое.

Чёрное небо. Множество крыльев. И женщина, стоящая на краю леса, с лицом, которое она не могла разглядеть, потому что каждый раз, когда взгляд доходил до него, начинался звон в ушах.

Женщина поднимала руку.

И говорила ей что-то. Не вслух — прямо внутрь, туда, где у обычного человека заканчивается слух и начинается что-то другое.

Кто ты? Кто ты?

Она проснулась на полу у кровати, с холодными ладонями и странным, металлическим привкусом во рту.

За окном было темно, но она видела всё: и щель между бревнами, и паука под потолком, и то, как ровно, почти редко поднимается одеяло на груди лежавшего.

Я вижу в темноте. Я никогда не видела в темноте. Что со мной?

Она села, провела ладонью по лицу.

И замерла.

Её слух был таким острым, что она слышала, как по его венам течёт кровь. Медленно. Густо. С тяжёлым, почти ленивым ритмом.

Я слышу его кровь. Я слышу, как она течёт. Это невозможно. Это...

Она сглотнула.

Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу.

Она посмотрела на свою руку.

В полумраке, при свете одной свечи, она видела каждую жилку под кожей. Каждую пору. Каждую морщинку.

Она никогда не видела так ясно.

Что происходит? Что со мной происходит?

Она медленно повернула голову к нему.

Он лежал на боку, отвернувшись к стене. Его белые волосы — те, что слева — рассыпались по подушке, и один белый завиток касался его щеки.

Она смотрела на этот завиток.

И вдруг поняла, что хочет коснуться его. Не чтобы проверить пульс. Не чтобы поправить. Просто — коснуться. Провести пальцем по белой пряди, почувствовать, какая она на ощупь.

Я хочу коснуться его волос. Я хочу. Я хочу.

Это желание было таким сильным, что она испугалась себя.

Она встала, отошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу.

За окном река ревела, туман клубился над лесом, и где-то там, в темноте, шевелилось что-то, чего она не могла назвать.

Она закрыла глаза.

Но видела только его.

Его разные глаза. Его белые и чёрные волосы. Его руку на её запястье.

Ты пахнешь как буря.

Что ты со мной сделал?

Глава 2. Пять дней

День первый после пробуждения

Она проснулась раньше него. Солнце только начало пробиваться сквозь щели ставней, бросая на пол узкие золотые полосы. Пылинки танцевали в этих лучах, медленно, лениво. За окном впервые за неделю подул лёгкий ветерок, принося прохладу и запах утренней росы. Жара отступала, уступая место тревожной, липкой сырости.

Он всё ещё спал — тяжело, с хрипом, изредка вздрагивая во сне. Его рука лежала поверх одеяла, пальцы слегка согнуты, как будто он во сне что-то держал.

Он живой. Он всё ещё живой.

Она села на лавку, потёрла лицо ладонями. Кожа была липкой от сна, под глазами — тяжесть. Горло всё ещё пересохло, хотя она выпила пол-кувшина воды за ночь.

Я не спала. Я почти не спала. Почему?

Она встала, подошла к кровати, наклонилась, чтобы проверить повязку на его плече. Ткань была чистой. Рана начала затягиваться — быстрее, чем должно было быть у обычного человека. Она провела пальцем вдоль края повязки, поправляя её, и её кожа коснулась его кожи.

Тёплой. Живой.

Её пальцы задержались на мгновение дольше, чем нужно. На одно дыхание. На два.

Тепло. Он такой тёплый. Как будто внутри него горит огонь.

Она отдёрнула руку, словно обожглась.

Это чтобы проверить, нет ли жара. Просто медицинская необходимость. Только это.

Она отошла к очагу, начала греть воду для отвара. Но руки её дрожали, и она дважды роняла ложку. Звон металла о камень казался оглушительным в тишине комнаты.

Соберись. Соберись. Ты знахарка. Ты видела раны хуже. Ты видела смерть хуже.

Но она не видела его.

День второй

Он открыл глаза, когда она меняла ему повязку на груди.

Она замерла, наклонившись над ним, с мокрым полотенцем в руке. Их лица оказались на расстоянии ладони. Она могла увидеть каждую ресницу — белую и тёмную, — каждую пору на его коже, лёгкую щетину на подбородке.

Он проснулся. Он смотрит на меня. Не отводи взгляд. Не отводи.

Он смотрел на неё — сначала мутно, потом яснее. Его разные глаза — один голубой, как лёд, другой янтарный, как огонь — изучали её лицо. Медленно. Внимательно. Как будто он запоминал каждую черту.

— Ты... — его голос был хриплым, но уже не таким надломленным. — Ты всё ещё здесь.

Где же мне ещё быть?— подумала она. Но вслух сказала:

— Где же мне ещё быть? — она старалась, чтобы голос звучал ровно. — Ты ранен.

— Зачем?

Она не знала, что ответить. Почему она не позвала на помощь? Почему не оставила его на берегу? Почему каждую ночь просыпается и проверяет, дышит ли он?

Потому что когда я увидела тебя на берегу, что-то внутри меня щёлкнуло. Как ключ в замке. Как будто я ждала тебя.

— Потому что могу, — сказала она вместо этого. — А теперь лежи тихо.

Она наклонилась, чтобы протереть рану, и прядь её волос упала ему на грудь. Тёмная прядь на смуглой коже. Контраст, от которого у неё перехватило дыхание.

Он поднял руку — медленно, с трудом — и коснулся пряди. Его пальцы были горячими, когда они скользнули по её волосам. Медленно. Осторожно. Как будто он боялся, что она исчезнет.

Она перестала дышать.

Не трогай. Не трогай мои волосы.

— Твои волосы... — он не закончил фразу. Его пальцы сжали прядь, и она почувствовала лёгкое натяжение у корней. Тёплое. Живое.

Она резко выпрямилась, отступая. Сердце колотилось где-то в горле.

— Лежи, — сказала она слишком громко. — Тебе нельзя двигаться.

Он опустил руку, но не отвёл взгляд. Его янтарный глаз чуть сузился — как будто он улыбался им, даже когда губы оставались серьёзными.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Она замерла у очага, спиной к нему. Её пальцы сжали край деревянной ложки так, что побелели костяшки.

Не говори. Не говори своё имя. Имя — это связь. Имя — это власть. Если он узнает моё имя, он сможет...

Сможет что?Она сама не знала. Но знала точно — не должна.

— Не твоё дело, — бросила она через плечо.

Он усмехнулся — тихо, хрипло. Звук этот прошёл по её спине мурашками.

— Упрямая.

Она стиснула зубы, чтобы не ответить. И не показать, что её щёки горят так, будто она стоит у раскалённой печи.

Он смеётся надо мной.

День третий

Ей приснился сон.

Она не помнила, что именно, но проснулась с красным лицом и странным, тянущим чувством внизу живота. Тёплым. Тяжёлым. Как будто внутри неё что-то проснулось и потянулось, как кошка после сна.

Простыня под ней была влажной.

Она села, прижав ладони к пылающим щекам. В комнате было прохладно, но её кожа горела.

Что это было? Что мне приснилось?

Она посмотрела на него. Он спал, отвернувшись к стене, и его спина была обнажена — она не успела накинуть ему рубаху. Мышцы двигались под кожей, когда он дышал. Линия позвоночника — чёткая, как проведённая пальцем. Изгиб рёбер. Шрам на лопатке — старый, белый.

Я не должна смотреть. Я не должна.

Она не могла отвести взгляд.

Она смотрела на его спину и думала о том, каково это — быть прижатой к этой спине. Почувствовать, как его мышцы напрягаются под её ладонями. Как его кожа горячая под её пальцами. Как его дыхание сбивается, когда она...

Она зажмурилась.

Что со мной? Что он делает со мной? Я никогда... я никогда не думала о таком. Никогда.

Она встала, быстро оделась, вышла на крыльцо. Утренний воздух ударил в лицо — холодный, пронзительный, пахнущий прелой листвой. Август клонился к закату, и ночи становились длиннее. Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Лёгкие наполнились холодом, и жар в теле чуть отступил.