Развод с предателем. Ты знал, почему я потеряла ребёнка, но молчал ради любовницы!

Камила Левитан, Анна Шилд

Развод с предателем. Ты знал, почему я потеряла ребёнка, но молчал ради любовницы!

Глава 1

Мороз в этом году был особенный — злая, кусачая тварь, которая лезла под кожу и выедала кости. Но я чувствовала его слабее, чем боль от того, как Виктор Громов, мой муж последние семь лет, держит входную дверь ногой.

— Пусти, — прошептала я. Голос сел, превратившись в хрип.

Виктор усмехнулся. Эта улыбка была мне знакома: она появлялась у него на лице перед тем, как он подписывал приказы об увольнении или когда акционеры пытались спорить с ним в совете директоров. Циничная, пустая, расчетливая.

— Марина Сергеевна, мы уже обсудили условия. Тебе нет смысла там находиться. Ключи от сейфа нужны мне для инвентаризации активов. А твои личные вещи... они не представляют ценности для компании.

Он толкнул меня плечом. Я попыталась проскользнуть внутрь, но его рука метнулась быстрее, перехватывая мое запястье. Боль пронзила предплечье, когда он грубо скрутил мою руку за спину. Это было первое физическое касание за весь вечер, и оно пахло ненавистью. Раньше он просто игнорировал меня, делал вид, что я мебель, которая стоит не на своем месте. Теперь же он стал палачом.

— Отпусти! — крикнула я, но звук потонул в шуме открывающейся входной двери.

На крыльцо вышла Лидия Кольцова. Двадцать восемь лет, лицо фарфоровой куклы, глаза холодные, как январское небо над нашим городком. Она держала телефон вертикально, снимая сторис.

— Вот это стиль, да? — её голос звенел тише мороза, но громче моего стона. Камера телефона смотрела прямо на меня, на мой тонкий халат из дешевого хлопка, который я схватила с постели, услышав шум внизу. — Халат вместо шубы? Маринка, ты хоть знаешь, сколько стоит эта ткань? Хотя... тебе ведь больше ничего не стоит, правда?

Я хотела отвернуться, закрыть лицо руками, но Виктор демонстративно притянул Лидию к себе. Он обнял её за талию, прижимая так, будто проверял надежность замка. Это был жест власти, а не любви. Он показывал всем — соседям, которые уже начали выглядывать из-за заборов коттеджного поселка «Сосновый берег», — кто здесь хозяин положения.

Из машины, стоявшей у ворот, донесся смех. Кто-то из охраны Виктора, людей, которых я считала своими коллегами, потому что они здоровались со мной каждое утро, перешептывался. Стыд обжигал сильнее холода. Я чувствовала себя экспонатом в музее позора. Я потянулась свободной рукой к двери: закрыть её, отгородиться хотя бы от охраны. Виктор снова упёрся в неё ногой. Пусть смотрят. Именно этого он и хотел.

Он отпустил мое запястье и сделал шаг назад, на снег. Он подхватил стоявший у двери мой чемодан. Тот самый, зеленый, пластиковый, купленный нами в поездку на Карелию три года назад. Мы тогда смеялись, планируя отпуск без детей, без завода, без этих проклятых труб химкомбината.

Виктор размахнулся и бросил чемодан прямо в сугроб у порога. Звук удара пластика о мерзлую землю отдался гулом в голове, заглушая даже ветер.

— Забирай своё дерьмо и исчезни, — сказал он ровно, без эмоций, как объявлял о производственном браке на отчетном собрании. — Акционеры не должны видеть тебя здесь. Ты создаешь лишние вопросы.

Я замерла. Воздух забился в легкие, но не мог пройти дальше горла.

— Мои документы, — выдохнула я, делая шаг к нему. — Папка с чертежами цеха №4. Трудовая книжка. Без них я не смогу найти работу. Ты знаешь этот город, Виктор. Здесь все знают, чья жена я. Если ты заберешь всё, я умру.

Виктор посмотрел на меня сверху вниз. Его глаза сузились. Он полез во внутренний карман пальто и достал папку. Мою папку. Ту самую, где лежали чертежи системы вентиляции, которые я разрабатывала ночами, пока он спал рядом. Там были мои знания, моя профессия, моя жизнь до него.

Он достал зажигалку. В короткой паузе между порывами ветра я услышала щелчок колесика. Огонек поймал угол плотной бумаги. Пламя взметнулось вверх, жадно лижа края документов.

— Тебе больше не нужно работать со мной, Марин, — произнес он, глядя, как бумага чернеет и крошится. — Ты теперь никто. Никому не нужен инженер, который знает слишком много, если его фамилия больше не имеет веса.

Он бросил горящую папку в сугроб рядом с моим чемоданом. Пар зашипел, смешиваясь с белым дымом. Запах гари ударил в нос, перебивая запах мороза и чужого парфюма Лидии. Мои чертежи, годы работы, моя идентичность — всё превращалось в пепел у моих ног.

Я схватилась за телефон. Экран светился тускло: два процента заряда. Я набрала номер сестры. Пальцы дрожали так сильно, что кнопка «вызов» показалась мне огромной красной мишенью.

Гудок. Гудок. Гудок.

Экран погас. Черный прямоугольник отражал мое бледное, искаженное страхом лицо. Тишина вокруг стала абсолютной. Холод проникал сквозь тонкую ткань халата, кусая кожу тысячами игл. Ветер сорвал с перил оставленную там накидку и унёс её к забору. Я осталась одна посреди чужого двора, отрезанная от мира цифровыми стенами, которые построил мой муж. Ни связи, ни денег (карты были заблокированы час назад), ни дома.

И тут ворота участка заскрипели. Автоматика открыла их, выпуская на дорогу служебный автомобиль охраны завода. Надежда вспыхнула в груди ярким, обманчивым огоньком. Может быть, это помощь? Может, кто-то из инженеров понял, что происходит? Может, кто-то помнит, что именно я спасла цех от аварии год назад?

Из машины вышел начальник охраны, Сергей Петрович. Человек, которого я видела каждый день пять лет. Человек, которому я приносила кофе по утрам. Он подошел ко мне, опустив взгляд в планшет. Не в мои глаза. В планшет.

— Марина Сергеевна, вам нельзя здесь находиться, — сказал он вежливо, но твердо. В его голосе не было сочувствия, только протокол. — Виктор Петрович распорядился вызвать полицию, если вы не покинете территорию через пять минут.

Я ждала, что Сергей Петрович хотя бы поднимет глаза. Он продолжал смотреть в планшет. Они не защищали меня. Они защищали должность. И систему. Систему, которая теперь меня перемолола.

Я сделала шаг назад, к дороге. Ноги отказывали, мышцы сводило судорогой от холода и шока. Я видела, как Виктор садится в машину Лидии. Дверь захлопнулась с глухим щелчком, отсекая меня от тепла салона, от запаха кожи и дорогого табака. Машина тронулась, оставляя на снегу черные следы шин.

Но вдруг стекло опустилось.

Виктор повернул голову. На его лице не было ненависти. Только пустой, расчетливый интерес. Как у энтомолога, рассматривающего жука под микроскопом перед тем, как приколоть его булавкой.

— Кстати, — его голос долетел до меня сквозь рев двигателя и вой ветра. — Твои результаты обследования я отправил в архив. Жаль, что ты так и не смогла дать мне наследника. Это была единственная причина, почему я терпел твой характер.

Машина тронулась окончательно, растворяясь в сумерках и облаке выхлопных газов.

Я стояла посреди улицы, дрожа так сильно, что зубы выбивали дробь. Мир качнулся. Обследование. Беременность. Наследник. Слова крутились в голове, складываясь в новую, ужасающую картину. Все эти годы. Моя потерянная дочь, которую я не смогла сохранить после стресса на работе. Врачи говорили: «Стресс, организм истощен». Виктор говорил: «Ничего страшного, бывает». А он знал. Он всегда знал. Он использовал мою боль, мою трагедию как рычаг давления, как оправдание своего презрения. Я не была несчастна из-за судьбы. Я была заложницей его молчания и его расчета.

В кармане халата, под смятой подкладкой, мои пальцы наткнулись на что-то твердое и смятое. Я вытащила это. Чек. Маленький, белый клочок бумаги из химической лаборатории комбината. Дата на чеке — три года назад. День, когда я впервые почувствовала вкус горечи во рту после смены. День, когда я списала это на недосып.

Я посмотрела на чек, потом на удаляющиеся красные огоньки стоп-сигналов. Мороз жег ноги, ветер рвал волосы, стыд горел внутри пожаром. Но теперь я знала одно: эта ложь убивает меня медленнее, чем холод. И я запомню каждый градус, каждую секунду этого унижения.

Они думают, что я сломана. Что я упущу шанс, потому что мне некуда идти. Но я стою здесь, в этом аду, и впервые за много лет дышу полной грудью. Пусть воздух пропитан гарью и ядом.

Я жива. И я запомню.

Глава 2

Мороз кусался не как зверь, а как счетовод: холодно, методично, без эмоций. Я стояла у КПП «Химсинтеза», чувствуя, как тонкий хлопок халата под моим старым пальто, вытащенным из чемодана, превращается в ледяную плёнку на коже. Внутри горел только один огонь — ярость. Не слезливая обида жены, брошенной в снег, а злая, расчетливая холодность инженера. Мне нужны были чертежи. И ключ-карта. Это была моя единственная валюта, мой пропуск обратно в мир людей, где я значу что-то больше, чем «бывшая».

Охранник Дима вышел из будки. Он был моложе меня на десять лет, но в его глазах читалась та же сытая уверенность, что и у всех, кто стоит на стороне победителя. В руках он держал мой старый пропуск — с моей фотографией и допуском к архиву цеха №4.

— Пропуск действителен до конца смены, — сказала я, протягивая руку. Голос дрогнул, но я заставила себя выпрямить спину. — Марина Волкова. Инженер-технолог. Мне нужно забрать личные вещи из сейфа и получить расчет.

Дима посмотрел на пластик, потом на меня. Его лицо не выражало ни сочувствия, ни удивления. Только скуку.

— Приказ директора, — бросил он ровно. — Доступ перекрыт всем, кроме штатных сотрудников. Вы... уволены.

— Я требую встретиться с начальником охраны. Или с юристом завода.

— Нет у вас доступа, Марина Сергеевна, — он произнес мое имя так, будто оно было ругательством. А затем, глядя мне прямо в глаза, он согнул пропуск пополам. Сухой треск пластика раздался громче, чем ветер. Он сломал его пополам, потом еще раз, и бросил обломки в снежную кашу у моих ног. — Бывшая жена. Иди домой. Если есть куда.

Я не двинулась с места. Смотрела на синие осколки своего статуса. Во рту стояла горечь, и проглотить её не получалось. Но прежде чем я успела развернуться, рев мотора заглушил всё остальное. Черный внедорожник Лидии затормозил буквально в полуметре от меня. Стекло опустилось плавно, открывая идеальное лицо новой хозяйки моего бывшего дома.

Лидия улыбалась. Эта улыбка была дороже любой пощёчины.

— Ой, Мариночка, ты забыла это? — Она высунула из окна руку с конвертом. Конверт был дорогим, крафтовым, перевязанным атласной лентой. — Виктор просил передать. Считай это... подарком на дорогу.

Я взяла конверт. Пальцы свело от холода, лента соскользнула, бумага упала в снег. Я подняла её. Внутри не было денег. Там лежала фотография. Мы с Виктором на озере, три года назад. На обороте его почерк: «Неудобный элемент. Утилизировать».

Сердце пропустило удар. Это не была подачка. Это было доказательство того, что я для него всегда была мусором, который нужно вовремя вывезти, чтобы не мешать сделке века. Лидия уже поднимала стекло, когда из ворот комбината хлынула толпа рабочих. Смена кончилась.

Их лица были знакомы. Иваныч, которого я спасла от прогула два месяца назад. Петров, чью дочь я помогала устраивать в техникум. Они шли плотной стеной, дыша паром и сигаретами. Когда они увидели меня — в тонком халате, с растрепанными волосами, прижимающую к груди чужое унижение — тишина повисла лишь на секунду.

— Гляди-ка! — крикнул кто-то из задних рядов. Голос был густой, пьяный. — Шлюха! Ты его до бешенства довела!

— Да он сам хорош! — рявкнул другой, и смех волной прокатился по толпе. Смех не веселый, а злой, облегченный тем, что жертва теперь одна, а они — часть системы. Часть победителей.

Я сжала зубы так, что заныли челюсти. Ни слова. Ни объяснений. Я просто стояла, пока их презрение осыпало меня снегом. Моё молчание было прочитано ими как вина. Для них я была виновата в том, что директор стал жестоким. Что завод перестал платить премии. Что жизнь стала тяжелой. Все грехи мира легли на плечи одной женщины в халате.

Развернувшись, я пошла к служебному входу базы отдыха. Там, в номере, который я снимала под командировки, осталась сумка с документами. Единственное, что могло спасти мою карьеру. Дверь открыла администраторша, женщина с лицом, словно вырезанным из теста.

— Закрыто, — она даже не посмотрела на меня.

— Там мои вещи. Я прошу пять минут.

— Приказ Громова, — она ткнула пальцем в воздух. — Ни одна вещь Волковой не покидает пределы территории без подписи юриста.

— Позовите юриста.

Юрист был здесь. Высокий, худощавый мужчина в сером костюме стоял за спиной администратора, скучающе листая ленту в телефоне. Он поднял глаза, и в них не было ни капли человеческой теплоты. Только деловое любопытство хищника, проверяющего ловушку.

— Подписи нет, — сказал он ровным голосом. — А если бы и была... вас бы все равно не пустили внутрь. Правила безопасности, знаете ли.

Он знал, что я не смогу пройти. Он ждал этого. Это была не случайность, а спектакль. Меня должны были сломать полностью.

Я выбежала наружу, задыхаясь от мороза и бессилия. Нужно было обойти забор. Низкий участок сетки у старого склада химикатов. Я знала этот путь наизусть.

Но тело предало меня. Холод, который я игнорировала часами, наконец добрался до мышц. Руки одеревенели. Я попыталась ухватиться за верхнюю проволоку сетки, но пальцы скользнули по обледенелому металлу. Я сорвалась вниз, ударившись грудью о бетонный фундамент. Боль пронзила ребра. Попыталась встать, но ноги в легких туфлях отказались слушаться. Они стали деревянными, тяжелыми, чужими. Я сидела в снегу, в нескольких метрах от своей свободы, и понимала: физически я сломана. Мороз выжал из меня последние силы. Я не могла даже перелезть через низкую преграду. Я была заложницей своего тела.

Звук двигателя разрезал тишину. Из-за угла главного корпуса выехала машина Виктора. Та самая, черная, с тонированными стеклами. Она двигалась медленно, уверенно, как каток. Я подняла голову, надеясь... на что? На жалость? На ошибку?

Машина поравнялась со мной. Стекло не опустилось. Но я видела отражение в зеркале заднего вида. Профиль Виктора. Ровный нос, спокойные губы, взгляд, направленный строго вперед. Он не смотрел на меня. Он не видел меня. Для него я была пятном на дороге, мусором, который нужно объехать. Машина проехала мимо, оставив за собой облако выхлопных газов, пахнущих дорогим бензином и равнодушием.

Я вернулась в общежитие через час. Ноги не чувствовались вовсе. Администраторша дала мне комнату за последние наличные, которые я нашла в кармане халата. Три тысячи рублей. Цена моего достоинства.

В комнате пахло сыростью и чужим потом. Окна запотели. Я сбросила замерзшую обувь, пытаясь растереть стопы, но кожа была белой, восковой. Трясучка была такой сильной, что зубы клацали, как колодки.

На полу у двери стояла сумка. Моя сумка. Я вытащила её из мусорного бака у ворот, когда охрана отвлеклась. Это была единственная победа дня.

Дрожащими руками я расстегнула молнию. Чертежей там не было. Их изъяли или уничтожили. Вместо них внутри лежала медицинская карта. Та самая, которую я прятала годами, стыдясь своего состояния. Карта из женской консультации.

Я достала её. Страницы слиплись от влаги. Последняя запись датирована месяцем назад. До нашего развода. До того, как Виктор выгнал меня на мороз.

Врач написал аккуратно, синей пастой: «Подозрение на токсическое поражение печени и репродуктивной функции. Уровень свинца критический. Рекомендовано срочное обследование в специализированном центре. Причина возможного воздействия — профессиональная среда».

Мир качнулся.

Я перечитала строку еще раз. И еще.

«Профессиональная среда».

Цех №4. Хранение реагентов. Мой стол, прямо над вентиляционной шахтой.

Виктор знал. Он всегда знал.

Все эти годы я лечилась от стресса, от «нервного истощения», от «женских болезней». Я пила таблетки, которые он покупал сам, не показывая рецептов. Я теряла ребенка, думая, что виновата в этом сама, что недостаточно берегла себя.

А я была отравлена. Медленно, системно. Чтобы быть слабой. Чтобы быть зависимой. Чтобы не иметь сил задать вопросы о том, почему сливы отходов идут в водохранилище, хотя по нормам они должны фильтроваться.

Его будущий брак с Лидией был не любовью. Это была сделка. Акционеры закрыли глаза на экологическую катастрофу, потому что им нужен был стабильный директор. А я... я была расходным материалом. Жертвой экспериментов на людях, которая случайно оказалась в постели хозяина полигона.

Я схватилась за живот. Тошнота подкатила к горлу. Не от голода. От ужаса масштаба подлости.

На дне сумки блеснул уголок бумаги. Анализ крови. Свежий. Тот самый, который я сдала неделю назад, когда слабость снова усилилась. Результат висел перед глазами, расплываясь от слез, которые я не хотела ронять.

Свинец. Норма — до 10 мкг/дл.

У меня — 35.

Я снова сверила цифру с бланком. Превышение было не опечаткой: врач обвёл результат и подчеркнул рекомендацию обследоваться.

Если я умру тихо, никто никогда не узнает правды. Виктор скажет, что я была больной, нервная, нестабильная. Лидия будет жить в доме, построенном на моих костях. Город будет пить воду, полную яда, и думать, что это норма.

А если я заговорю?

Кто поверит женщине без дома, без работы, с клеймом «истерички»? Кто поверит ей, если против неё весь город, весь завод, вся власть?

Я посмотрела на свои руки. Синие, потрескавшиеся, покрытые инеем. Но внутри них теперь горело что-то новое. Не надежда. Не любовь. Холодная, расчетливая ярость человека, которому дали время умереть, но который решил сначала убить того, кто дал ему эту возможность.

Я достала телефон. На остаточном заряде телефон ненадолго включился. Экран мерцал.

В контактах был номер Артура Ветрова. Независимого аудитора. Человека, который завтра должен был прийти на завод с проверкой аварийного выброса.

Лично мы не встречались. Я знала его по независимым заключениям: он не сглаживал выводы ради заказчика. Сейчас мне нужен был именно такой человек.

Я набрала сообщение: одна фраза, без приветствия и без просьбы.

«У меня есть доказательства отравления города. Встречаемся у проходной в 8 утра. Не опаздывайте. У меня мало времени».

Отправила. Телефон погас.

За окном выл ветер. В комнате стало совсем темно. Но в голове было светло. Я знала, что делать. И впервые за много лет я не боялась завтрашнего дня. Потому что завтра я перестану быть жертвой. Завтра я стану свидетелем обвинения.

Глава 3

Печка не хотела гореть. Она шипела, как раненая кошка, и выплевывала клубы сырого дыма, от которого у меня слезились глаза и першило в горле. Дрова были промерзшими насквозь, покрытыми ледяной коркой снаружи и влажной гнилью внутри. Я чиркала спичку за спичкой, пока коробка не размокла в моих дрожащих пальцах, превратившись в кашу из серой массы. Одна щепка всё же поймала искру. Тонкая, жалкая ниточка огня заплясала в темноте, и я сунула туда бумажку, обугленную до края. Пальцы обожгло так, что я вскрикнула, отдернув руку. Боль была острой, живой, но она ничего не изменила. Огонь погас.

Я сидела на холодном полу общежития, прижавшись спиной к стене, и плакала. Не от боли, а от бессилия. Моё тело стало предателем. Оно отказывалось слушать разум, тряслось мелкой дрожью, которая постепенно переходила в озноб. Зубы стучали так громко, что заглушали гул старого холодильника в углу. Этот гул был похож на дыхание больного зверя — тяжелое, прерывистое, живое только ради того, чтобы страдать дальше.

В дверь постучали. Резко, без вежливости. Я не успела подняться, когда ручка повернулась, и в комнату ворвался запах помоев и дешевого табака. Баба Зина, соседка по этажу, стояла на пороге с эмалированным ведром в руках. Грязная жижа плескалась через край, капая на линолеум.

— Ты чего тут расселась? — проскрипела она, глядя на меня мутными, водянистыми глазами. — У нас тут не санаторий, девка. И не благотворительность.

— Мне нужен хлеб, — мой голос сорвался на хрип. — Хотя бы сухарь.

Баба Зина цыкнула зубом, будто я предложила ей взятку. Она поставила ведро у стены и посмотрела на меня сверху вниз, хотя ростом была мне по грудь.

— Жена Громова? Ах, была. Теперь ты никто. Никому не нужна твоя «технологическая мысль». Виктор Петрович сказал: если увидит тебя в городе — вышвырнут как собаку. А ты здесь? Мёртвая уже. Для всех мёртвая.

Её слова ударили сильнее кулака. Равнодушие толпы было холоднее мороза за окном. Я осознала, что держаться за лицо больше нет смысла. Меня уже похоронили. И это освобождало. Внутри что-то щелкнуло, сменившись ледяным спокойствием.

— Выйди, — сказала я тихо.

Она фыркнула, развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась штукатурка.

Голод начал сводить желудок в тугой узел. Я подошла к холодильнику. Гул стал громче, почти угрожающим. Открыв дверцу, я увидела пустоту. На верхней полке лежала банка горчицы с истекшим сроком годности и засохшая корка хлеба, над которой трудилась мышь. Хвост зверька мелькнул в тени. Я схватила корку, оторвала кусок и сунула в рот. Вкус был отвратительным — плесенью, пылью и чем-то сладковато-гнилым. Тошнота подкатила к горлу, но я заставила себя прожевать и проглотить. Это была единственная еда.

Под полкой блеснуло стекло. Забытая кем-то бутылка дешевой водки, наполовину полная. Этикетка отклеилась, оставив липкий след. Я взяла её в руки. Стекло холодило кожу, приятное ощущение среди всеобщего холода. Это был яд, но соблазнительная возможность заглушить озноб. Я сделала маленький глоток. Жидкость обожгла пищевод огнем, который быстро растворился в теле. Голова немного прояснилась. Выбросить жалко, пить нельзя. Я поставила бутылку обратно, решив оставить её на самый крайний случай.

Утро встретило меня стуком в дверь. На этот раз более настойчивым. Комендантша, женщина с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и вечно недовольным выражением, вошла, даже не дожидаясь разрешения. Пахло от неё валокордином и дешевыми духами.

— Три дня вперед, — потребовала она, протягивая тетрадь для записи. И паспорт. Где документ?

Я смотрела на её руку, грязную под ногтями, и чувствовала, как внутри поднимается волна паники. Паспорт забрал Виктор. «На хранение», сказал он, вынося мои вещи на мороз. Сказал, что я верну его, когда буду готова подписать бракоразводные документы. Тогда я думала, что это манипуляция. Теперь понимала: это ловушка. Без паспорта я здесь никто. Нелегальная постоялица.

— Деньги будут завтра, — соврала я. Голос звучал увереннее, чем я чувствовала себя. — Перевод с карты. Система зависла из-за аварии на комбинате.

Комендантша сузила глаза.

— Завтра будет полиция, если не заплатишь сегодня. Или выселение. Через час.

Она развернулась и вышла. Я осталась одна в тишине, слыша, как тикают часы. Час. У меня есть один час, чтобы найти деньги или придумать ложь получше.

Я начала рыться в карманах своего халата. Ткань была тонкой, летней, совершенно неподходящей для этого климата. В правом кармане пальцы наткнулись на смятую бумагу. Чек. Из ресторана «Ампир», где мы отмечали годовщину. Дата была три года назад. Сумма внизу равнялась моей тогдашней месячной зарплате. Я смотрела на цифры, размытые от влаги, и видела не любовь. Я видела цену своей молчаливой роли. Цена того, что я улыбалась акционерам, когда они обсуждали выбросы. Цена того, что я молчала, когда Виктор говорил, что «все так делают».

Я сжала чек в кулак до побеления костяшек. Бумага впилась в ладонь, оставляя красные полосы. Ярость вытеснила страх. Боль стала топливом. Я не выбрасывала этот чек. Он был доказательством того, какой я была раньше. И того, кем я никогда не стану снова.

За окном послышался звук мотора. Дорогая машина, низкий басок глушителя, которого не должно быть у серийных авто. Я подошла к окну. Сквозь замерзшее стекло видела, как мимо проезжает черный внедорожник Лидии Кольцовой. На пассажирском сиденье кто-то смеялся, запрокинув голову. Во дворе две девушки курили, глядя на мою комнату.

— Громовы теперь будут жить в центре, а та дура замерзнет в общаге, — донесся до меня их голос сквозь форточку. Они говорили обо мне, как о мертвеце. Как о мусоре, который нужно убрать.

Я могла закрыть шторы. Спрятаться. Но вместо этого я открыла форточку шире. Морозный воздух ударил в лицо, пахнул бензином и свежестью снега. Я вдыхала глубоко, жадно. Я хочу запомнить этот звук смеха. Он будет моим мотиватором. Каждый шаг, каждый глоток воды, каждая строчка расчётов будет сделана назло им. Назло этому смеху.

Час ожидания истёк. Комендантша пришла ровно в срок. За ней шли двое мужчин в форме участковых.

— Так, гражданка, — начала она, доставая блокнот. — Документы. Оплата.