Развод с предателем. Ты отправил меня в тюрьму, чтобы отдать мой миллиард любовнице!

Камила Левитан, Анна Шилд

Развод с предателем. Ты отправил меня в тюрьму, чтобы отдать мой миллиард любовнице!

Глава 1

В три часа ночи я слышала, как остывающая кофеварка щёлкает на кухне. Денис не возвращался; я ловила каждый звук из прихожей. Пахло остывшим кофе и моим любимым парфюмом — «Амбра», который Денис подарил мне на годовщину запуска первого прототипа. Я лежала на спине, глядя в потолок, и считала свои достижения. Финтех-стартап, который мы построили с нуля, уже оценивался в миллиарды. Я была техническим директором, совладелицей, человеком, чьи алгоритмы двигали деньги через границы быстрее, чем мигание глаза.

Мне было спокойно. Абсолютно, до тошноты спокойно. Потому что я верила в партнерство. В честную игру. В то, что если ты делаешь продукт лучше всех, мир сам разложит тебе по полочкам заслуженное уважение.

Громкий стук в дверь выбил меня из этого сна наяву. Не звонок, не постучать вежливо кулаком — именно глухой, деревянный грохот, от которого задрожали стекла в рамах.

Я села, потирая заспанные глаза. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле.

— Кто там? — крикнула я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хозяйственно.

Ответа не последовало. Только новый удар, более сильный. Дверь вздрогнула так, будто её пнули сапогом.

— Марина Волкова! Открывайте немедленно! Полиция!

Полиция? Подобие улыбки тронуло мои губы. Ошибка. Кого-то перепутали адресом. Или это какая-то шутка коллег из офиса, решивших проверить мою бдительность после ночного релиза обновления.

Я встала, натянув халат поверх пижамных штанов. Босые ноги коснулись холодного ламината. Ледяной ток пробежал по позвоночнику. Страх был мелким, насекомым, но он уже начал кусать за щиколотки.

— Иду! — крикнула я, направляясь к прихожей. Руки дрожали, когда я тянулась к замку.

Но открывать я не стала. Сначала надо спросить. Сохранить лицо. Честный гражданин не открывает дверь слепо, даже полицейским. Это закон. У меня есть права.

— Предъявите документы! — потребовала я, прижавшись спиной к стене рядом с дверью.

С той стороны послышался сдавленный рык и скрежет металла. Они не собирались показывать корочки через глазок. Они ломались внутрь.

Удар был таким мощным, что петля сверху вылетела из гнезда. Дерево треснуло с сухим щелчком, похожим на сломанную кость. Дверь провалилась внутрь квартиры, повиснув на нижнем креплении. Сквозь образовавшуюся щель в лицо мне ударило светом фонарей и запахом мокрой куртки и дешевого табака.

— Лежать! Руки за голову! Немедленно!

Трое мужчин в черной форме ворвались в гостиную. Один из них держал автомат, направленный в пол, но его пальцы нервно подрагивали на спусковом крючке. Другой, самый крупный, с багровыми пятнами на шее, схватил меня за плечо и рванул вниз.

Я упала на колени. Боль пронзила коленную чашечку. Халат распахнулся, обнажив тонкую футболку. Холодный кафель обжигал кожу ладоней.

— Что вы делаете?! — мой голос сорвался в визг, униженный и тонкий. — Вы врываетесь в дом без постановления…

— Молчать! — рявкнул тот, что с автоматом. Он заломил мою руку за спину. Сустав хрустнул. Я вскрикнула, чувствуя, как боль волной разливается по предплечью. Наручники защелкнулись на запястьях с металлическим лязгом, который показался мне громче всех событий этой ночи.

Меня грубо поставили на ноги и толкнули к дивану. В этот момент в квартиру вошел еще один человек. Он был одет в дорогой серый костюм, идеально отглаженный, несмотря на поздний час. На ногах — туфли, которые стоили больше, чем моя месячная зарплата пять лет назад. Лицо было бледным, осунувшимся, но глаза блестели холодной, расчетливой яростью.

Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенную бумагу и развернул её перед моими глазами. Бумага пахла свежей печатью и чернилами.

— Следователь Артур Ветров, прокуратура города, отдел экономических преступлений, — представился он ровным, бархатным басом. Его взгляд скользнул по моему лицу, словно он изучал дефект в механизме. — Вам предъявлено обвинение по части 4 статьи 159 УК РФ: мошенничество в особо крупном размере. Похищение средств клиентов финтех-компании «FinCore» на сумму более одного миллиарда рублей.

Я уставилась на него, пытаясь улыбнуться. Это абсурд. Это смешно.

— Вы ошиблись адресом, — сказала я, стараясь говорить четко, хотя зубы стучали от холода и шока. — Я технический директор. Я создала архитектуру безопасности. Если бы я крала деньги, они бы не исчезли бесследно. Позвольте мне позвонить мужу. Денису. Он подтвердит легитимность всех наших транзакций. Прямо сейчас.

Ветров не ответил сразу. Он медленно убрал бумагу в карман, наблюдая, как два оперативника начинают методично переворачивать мою жизнь вверх тормашками. Подушки с дивана полетели на пол. Книги со стеллажа рассыпались, как дождь. Один из полицейских выдернул из розетки зарядку ноутбука, лежащего на журнальном столике.

— Ваш телефон конфискован как вещественное доказательство, — сказал Ветров, наконец. В его тоне не было ни сочувствия, ни злобы. Только скучная констатация факта. — А ваш муж, господин Ковалев, уже дал показания против вас. Более того, он предоставил следствию видеозаписи, на которых вы лично вводите команды для перевода средств на офшорные счета. Запись сделана вчера вечером, в вашем же кабинете.

Кровь отлила от лица. Мир сузился до точки.

— Врет, — прошептала я. — Он врет. Мы вместе создавали эту систему. Он знает каждый байт кода. Зачем ему это нужно?

— Возможно, чтобы сохранить свою должность CEO, — пожал плечами Ветров. Он подошел ближе, и я почувствовала запах его одеколона — резкого, цитрусового, давящего. — Бизнес есть бизнес, Марина. Иногда партнером приходится жертвовать ради выживания компании. Или ради собственной свободы.

Оперативник, который искал документы в шкафу, вытащил папку с моими рабочими ключами от серверной и доступа к административным панелям. Он демонстративно положил их в свой карман.

— Собственность изъята, — бросил он, не глядя на меня. — Теперь она принадлежит государству. А точнее, тому, кто придет после нас.

Я смотрела на эти ключи. Маленькие, пластиковые брелоки с логотипом компании. Они были частью меня. Они были моей защитой, моим оружием, моей работой. И вот они исчезают в чужом кармане. Меня оттолкнули к стене, когда я попыталась шагнуть вперед. Плечо больно ударилось об обои.

В этот момент из коридора, ведущего в спальню, донеслись шаги. Тихие, размеренные. Он поправлял манжету, и браслет часов тихо звякнул.

Денис. Значит, он вернулся, пока я дремала, и прятался в спальне — даже когда ломали дверь.

Он вышел в гостиную. На нем был тот же темно-синий костюм, в котором он уходил вчера вечером на встречу с инвесторами. Галстук был слегка ослаблен, воротник расстегнут. Он выглядел уставшим, но не подавленным. Наоборот, в его глазах читалось облегчение человека, который наконец сбросил тяжелый рюкзак.

За его спиной стояла Лана. Его бывшая ассистентка, теперь личная секретарша. Она была беременна, примерно на пятом месяце, и держала живот рукой, словно защищая его от взглядов. Ее лицо было маской сострадания, но глаза... глаза Ланы сияли торжеством.

Я рванулась к нему, наручники звякнули за спиной. Уткнулась лбом в его плечо, цепляясь за него, за знакомый запах шерсти и одеколона. Это был последний шанс. Он должен сказать им всем, что это ошибка. Он должен защитить меня. Мы же семья. Мы же партнеры.

— Денис! Скажи им! Скажи, что это подлог! Скажи, что ты знаешь, как работает система! Пожалуйста!

Глава 2

Он посмотрел на мой лоб у своего плеча. Медленно, аккуратно, двумя пальцами взял меня за подбородок и отстранил. Потом достал платок и вытер место на пиджаке, которого я касалась. Жест был настолько уничижительным, что я замерла. Как будто я испачкала его своим стыдом.

Денис поднял глаза. Взгляд был пустым. Холодным. Исследовательским. Так смотрят на лабораторную крысу, которая наконец поймана в ловушку и теперь бесполезна для эксперимента.

— Извини, детка, — произнес он громко, так, чтобы слышали все присутствующие, включая оперативников и Ветрова. Голос его дрогнул лишь на секунду, выдавая фальшь. — Ты была слишком доверчивой. Бизнес есть бизнес.

Фраза повисла в воздухе, тяжелая и липкая, как смола.

«Извини». Не «прости». Не «я помогу». «Извини». Слово, которое используют, когда хотят закрыть вопрос и уйти.

«Бизнес есть бизнес». Оправдание предательства формулой успеха.

Я открыла рот, чтобы крикнуть, но воздуха не хватило. Горло перехватило спазмом. Слезы, горячие и соленые, полились сами собой, размывая картинку. Я видела, как Денис отвернулся, делая шаг назад, в темноту коридора. Лана обошла его, пряча улыбку за волосами.

— Ведите ее, — коротко приказал Ветров.

Меня вывели из квартиры. Через гостиную, где на полу валялись фотографии с нашего свадебного путешествия в Италию. Стекло рамки разбито. Фотография, где мы смеемся, держась за руки на фоне Колизея, лежит в пыли.

В лифте было душно. Запах пота оперативников и моего собственного страха смешивался в удушливый коктейль. Когда двери разъехались, открывая выход на первый этаж, я увидела толпу.

Соседи. Те самые люди, которым я помогала настроить домашние роутеры, которых угощала печеньем на праздниках. Они стояли плотной стеной, вытянув шеи.

Как только я вышла из подъезда, десятки телефонов вспыхнули. Свет бил в глаза, ослепляя. Камеры снимали меня крупным планом. Я видела свое отражение в экранах чужих смартфонов: женщина в растянутом халате, с красными глазами, в наручниках, с поникшей головой. Преступница.

— Так и знала, что она стерва, — донеслось откуда-то сбоку. Женский голос. Пожилая соседка с нашего этажа. Та, которой я починила телевизор бесплатно.

— Миллиарды крала, а живет как нищая, — шептал другой мужчина, сосед сверху.

Я попыталась спрятать лицо, склонив голову ниже, но наручники не давали поднять руки. Стыд жег кожу сильнее мороза. Каждый взгляд был уколом иглы. Каждый щелчок затвора камеры — выстрелом. Общественный суд прошел за десять секунд, пока юридический только начинался.

Меня загнали в заднюю часть «буханки». Дверь захлопнулась с глухим стуком, отсекая шум улицы. Внутри было темно и тесно. Я сидела на жесткой скамейке, прижатая спиной к стенке. Голова качалась на кочках дороги.

Тишина в машине давила на уши. Боль в запястьях пульсировала в ритме сердца. Я закрыла глаза, ожидая, что это закончится. Что я проснусь. Что это кошмар, который скоро рассеется, и я окажусь в своей кровати, рядом с Денисом, который скажет: «Шуточки кончились, пора работать».

Но вместо этого память выдала деталь. Мелочь. Пунктик.

Вчерашний вечер. Ужин. Денис был особенно внимательным. Он спрашивал о новых протоколах шифрования. Он шутил, называя меня «мамой проекта». А потом, когда я пошла в душ, он остался на кухне с ноутбуком.

«Марина, дай пароли от админки для аудита безопасности, — сказал он тогда, проходя мимо двери ванной. — Инвесторы требуют отчет о защите данных. Быстро».

Я дала. Без вопросов. Потому что доверяла. Потому что считала его надежной опорой.

Ледяная ясность разлилась по телу. Это не случайность. Это не «бизнес есть бизнес». Это было подготовлено месяцами. Годом. Он использовал мои же технологии, мои же ключи доступа, чтобы создать виртуальный след преступления. Он выстроил лабиринт, вход в который был завален моим именем, а выход вел к его личной свободе и сохранению активов.

Он не просто предал меня. Он спроектировал мою гибель как системную ошибку, которую нужно исправить. А я была просто багом, который нужно удалить из кода.

Машина остановилась. Двери открылись. Меня вытолкнули на холодный бетон. Над головой нависало серое здание СИЗО. Колючая проволока на стенах мерцала в свете прожекторов.

Меня вели по коридору, сквозь решетки, сквозь камеры наблюдения, сквозь бюрократический ад. Но внутри меня, в самом центре этого хаоса и боли, что-то щелкнуло. Тихо. Окончательно. Как переключатель реле в серверной стойке.

Иллюзия доброты умерла. Доверие сгорело дотла.

Я подняла голову, когда меня заводили в камеру. Сквозь мутное стекло маленького окна я увидела своё отражение. Оно было чужим. Серым. Сломанным. Волосы слиплись, глаза впали, на запястьях следы от наручников.

Но за этим отражением, глубоко внутри, в темном подвале души, зажглась искра. Холодная. Аналитическая. Жестокая.

Я запомнила каждый их шаг. Каждое слово Дениса. Каждую улыбку Ланы. Цинизм Ветрова. Равнодушие соседей.

Боль ушла, оставив после себя только пустоту, готовую заполниться расчетом.

Я больше не та женщина, которую они увезли сегодня утром.

Та Марина Волкова умерла в этой квартире.

А новая родится здесь, на дне, в темноте, среди грязи и предательства.

Я буду считать дни. Секунды. Шаги охранников. Шум труб отопления.

И я сделаю свой первый ход. Когда они будут ждать слез — я дам им огонь.

Когда они будут ждать раскаяния — я дам им войну.

Это не конец. Это начало игры, правила которой напишу я.

Дверь камеры не хлопнула — она врезалась в стену с глухим, металлическим лязгом, от которого у меня заложило уши. Это был звук моего конца. Или начала. Я еще не знала разницы.

Воздух здесь пах чем-то кислым: смесью дешевого мыла, пота и страха. Стены были покрыты плесенью, которая сочилась из швов, как рана. На мне всё ещё была футболка, в которой меня забирали. На халате темнели грязные полосы от пола. Я тёрла запястья: там, где врезались наручники, кожа саднила даже без прикосновения.

— Помыться, — сказала я дежурному офицеру. Голос дрогнул, но я взяла себя за горло, будто пытаясь физически выдавить из себя этот тремор. — Мне нужно переодеться. И вода.

Офицер даже не поднял глаз от монитора. Он щелкнул мышкой, перелистывая чьи-то данные.

— Режим карантина, гражданка. Баня закрыта. Свободных мест нет. Привыкайте к запаху.

Он ткнул пальцем в открытую дверь камеры. Там уже сидели три женщины. Одна курила самокрутку, сделанную из бумаги с салфеток. Вторая спала, свернувшись калачиком на верхней койке. Третья — полная, седая баба лет пятидесяти с лицом, изборожденным глубокими морщинами, — посмотрела на меня так, словно видела живую игрушку.

Я вошла внутрь. Дверь захлопнулась за моей спиной. Звук замка был громче выстрела.

Бабушка тут же соскочила со своей табуретки. Она подошла вплотную, нависая надо мной своим запахом махорки и перегара.

— Статья? — спросила она хрипло. Не «как дела», не «добро пожаловать». Только это слово. Оно висело в воздухе, как приговор.

— Мошенничество, — ответила я тихо.

— Миллионы? — глаза бабушки блеснули жадностью. Она протянула руку. — Телефон отдай. Ну тот, что у тебя отобрали... или нет, карту. Пластик. Отдай.

— У меня ничего нет, — сказала я, отступая назад, пока мои пятки не упёрлись в холодный бетон стены.

— Ври! — рявкнула она. — Ты из этих, из белых воротничков. Все они врут. А деньги есть всегда.

Она попыталась схватить меня за рукав халата. Я резко отдернула руку. Бабушка оскалилась, но вдруг замолчала. Что-то в моем взгляде остановило её. Может, это было не унижение, а пустота. Пустота, в которой уже не осталось места для страха перед такой же пленницей.

Я села на нижнюю койку. Простыня была жесткой, колючей, пахла дезинфекцией до рези в носу. Курившая соседка молча подвинула мне свою пустую картонную папку с несколькими листами и обломком карандаша. Я спрятала их под матрас, потом начала считать трещины на потолке. Одна, две, три... Семь. Они шли от люстры, как лучи солнца. Или как лучи прожекторов, бьющих в лицо. Аналитика спасала меня. Если я буду считать трещины, я не буду думать о том, что Денис сейчас дома. Что он пьет свой утренний кофе из фарфоровой чашки, которую я подарила ему на годовщину. Что он гладит Лану по голове, если она там.

Ночью, когда сон снова уходил, я восстанавливала на этих листах код. Потом провалилась в полудрему. Тело болело так, будто меня катали по гравию. Каждое движение отдавалось болью в пояснице. Но я не стонала. Тишина была моим щитом.

Утро началось с визга тормозов где-то снаружи и топота сапог в коридоре. Проверка. Офицеры вошли в камеру, не постучав. Их было двое. Молодой, с прыщами на лице, и старший, с каменными глазами.

— Личные вещи. Документы. Папку на стол, — приказал старший.

Папка с листами, на которых я по памяти восстанавливала код, лежала под матрасом. Я достала её. Мой код. Тот, который Денис назвал «своим детищем» на презентациях, пока я молча писала архитектуру системы ночами, жертвуя сном и жизнью.

— Открыть, — потребовал следователь. Он не представился. Ему не нужно было имя. Его должность была его именем.

— Без адвоката не открою, — сказала я ровно.

Следователь усмехнулся. Это была неприятная, властная усмешка человека, привыкшего давить муравьев.

— Там могут быть материалы, усугубляющие вашу позицию, гражданка Волкова. Вы хотите получить дополнительный срок за хранение секретных данных без лицензии?

Глава 3

Я посмотрела ему прямо в глаза. Внутри меня что-то щелкнуло. Холодный механизм включился.

— В этой папке только заметки. Инженерные схемы. Если вы их прочтете, вы поймете, что я не мошенница. А если вы подбросите туда что-нибудь сейчас, то станете соучастником фальсификации доказательств. Я знаю процедуры. И я запомню ваше лицо.

Тишина повисла на секунду. Потом следователь забрал папку, но не стал открывать её при мне. Он просто положил её в мешок для вещдоков. Это была маленькая победа. Крошечная, как искра в темноте, но она грела.

Завтрак принесли в алюминиевых мисках. Каши не было. Была водянистая бурда серого цвета и кусок хлеба, твердый, как камень. Я ела медленно, механически, заставляя себя глотать. Голод — это слабость. А слабые умирают первыми.

И тогда я услышала голос.

Гулкий, уверенный, знакомый до боли в зубах. Он шел откуда-то из коридора, за решеткой нашей камеры. Сердце пропустило удар, потом заколотилось так, что стало больно ребрам.

Денис.

Он проходил мимо. Не заглядывал. Просто шел по коридору СИЗО, разговаривая по телефону. Я увидела его профиль через прутья. Он был в идеальном костюме, темно-синем, с тонкой полоской. Волосы уложены. Ни одного волоска не выбилось. Он выглядел так, будто только что вышел из салона красоты, а не из здания суда, где давал показания против меня.

— Денис! — крикнула я. Голос сорвался на визг, жалкий и истеричный. — Денис, посмотри на меня! Где деньги на адвоката? Почему ты не позвонил?!

Он не обернулся. Даже головы не повернул. Его голос продолжал звучать ровно, спокойно, с той бархатной интонацией, под которую я когда-то ложилась в его объятия.

— ...да, Лана, переведи средства на офшор. Всё чисто. Да, активы переоформлены. Нет, проблем не будет.

Для него я была фоном. Шумом. Помехой в сигнале. Он стер меня из реальности, даже не удосужившись посмотреть на мою агонию.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, на саднящей коже. Боль была острой и чистой. Лучше, чем эта тошнотворная бессильная ярость.

День тянулся бесконечно. Солнце пробивалось сквозь узкое окно под потолком, двигая по стенам желтые квадраты света. Я попыталась написать записку родителям. Рука дрожала, карандаш ломался об бумагу. «Мама, папа, я невиновна. Пожалуйста, наймите адвоката. Любого».

Когда надзиратель пришёл с обходом, я протянула ему смятый листок.

— Передайте им. Пожалуйста.

Надзиратель взял записку, пробежал глазами и фыркнул.

— Родители? Муж уже выставил твою квартиру на продажу, детка. Родителям твоим звонил. Сказал, что ты в бегах и не хочешь их видеть. Чтобы не волновали.

Мир рухнул второй раз. Прямо здесь, на жесткой койке.

Квартира. Наш дом. Место, где я чувствовала себя защищенной. Уже выставлено на продажу. Пока я гнила в клетке, Денис превращал нашу жизнь в ликвидацию активов. Он изолировал меня. Вырезал корни. Оставил одну в вакууме.

Я выхватила записку обратно. Порвала её на мелкие клочки. Каждый кусочек бумаги был словом, которое я больше никогда не произнесу вслух. Я засунула обрывки под матрас, в углубление между каркасом и стенкой. Там, где никто не станет искать. Это было мое первое тайное убежище.

Вечер принес шторм внутри меня.

Теснота камеры стала физической тяжестью. Воздуха не хватало. Халат пропитался потом и махоркой. Я оттянула ворот от шеи, но легче не стало. Сердце начало колотиться быстрее, ритм сбился. Легкие сжимались, как кулаки.

Паническая атака.

Я сползла с койки на пол. Холодный линолеум впивался в колени. Перед глазами поплыли черные пятна. Я задыхалась, ловила ртом воздух, но он не шел. Тело предавало меня. Слабость разливалась по венам, как яд. Хотелось лечь и не вставать. Просто уснуть и проснуться там, где нет ни решетки, ни Дениса, ни этого запаха.

Нет.

Я закрыла глаза. Вспомнила алгоритм. Тот самый модуль стабилизации дыхания, который я написала для нашего фитнес-приложения три года назад. «Вдох на четыре счета. Задержка на семь. Выдох на восемь».

Вдох. Раз. Два. Три. Четыре.

Задерживаю дыхание. Один... два... три... четыре... пять... шесть... семь.

Выдыхаю. Один... два... три... четыре... пять... шесть... семь... восемь.

Повторяю.

Еще раз.

Еще.

Черные пятна отступили. Сердце замедлилось. Пот стекал по спине, но тело снова принадлежало мне. Я использовала своё же оружие против хаоса. Холодный расчет победил панику. Я встала. Ноги дрожали, но я стояла.

Дверь открылась снова. На этот раз без стука.

В камеру завели девушку. Ей было лет двадцать. Хрупкая, с огромными испуганными глазами и растрепанными светлыми волосами. Она плакала навзрыд, всхлипывая, как ребенок.

— За что вас? — спросила она, опускаясь на соседнюю койку. Голос у неё был тонкий, сломанный. — За деньги? Вы тоже украли?

Социальное клеймо. «Мошенница». «Воровка». Эти слова били сильнее физического удара. Они стирали личность, оставляя только функцию преступления.

Я посмотрела на неё. Впервые с ареста я почувствовала боль и презрение. Презрение к системе, которая лепила таких, как мы, и презрение к собственной слабости, которую я едва не проявила минуту назад.

— Не за деньги, — сказала я четко, холодно, глядя ей прямо в глаза. — За то, что поверила человеку, который меня купил.

Девушка замерла, прекратив всхлипывать. Она смотрела на меня с недоумением, пытаясь понять смысл этих слов.

И в этот момент дверь распахнулась полностью.

На пороге стоял мужчина. Высокий, в строгом черном пальто, несмотря на духоту. Лицо резкое, скулы острые, глаза темные, как уголь. Артур Ветров. Следователь по экономическим преступлениям. Тот, кто вёл дело против меня с самого начала.

Он не смотрел на девушку. Он смотрел только на меня. В его взгляде не было ни жалости, ни вражды. Только оценивающий интерес хищника, изучающего новую добычу.

Он вошел в камеру, игнорируя конвойного за дверью. Поднял со стола папку с моими вещами, которую вернули после проверки, и вытащил из внутреннего кармана маленькую флешку. Серебристый корпус блестел в тусклом свете лампы.

Он бросил флешку на стол передо мной. Она зазвенела о металл, отчетливо и ясно.

— У тебя есть два часа, чтобы решить, кто ты, — сказал Артур. Его голос был низким, бархатным, но в нем слышался металл. — Жертва или партнер.

Он сделал шаг ближе. Я почувствовала запах его одеколона: кедр и что-то еще, тяжелое, мужское.

— Денис думает, что ты сломалась, Марина, — добавил он, наклоняясь чуть ниже, так, чтобы слышала только я. — Докажи ему обратное.

Артур развернулся и вышел. Дверь захлопнулась.

Я осталась одна с девушкой, которая снова начала тихонько всхлипывать, и с флешкой на столе.

Флешка лежала на холодном металле, отражая тусклую лампу. На ней была наклейка с логотипом компании Дениса. Знакомым до боли, нарисованным мной, присвоенным Денисом.

Если бы я вставила её в компьютер, я бы увидела либо доказательства своей вины, либо ключ к его уничтожению. И я знала: если я выберу второе, я стану такой же, как они. Холодной. Расчётливой. Опасной.

Но выбора у меня больше не было.

Глава 4

В камере пахло мокрой штукатуркой и чужим страхом. Я сидела на жестком табурете, вцепившись пальцами в холодный металл, пока адвокат по назначению — толстый мужчина с потными ладонями и глазами барана — бубнил про «смягчающие обстоятельства». Его голос гудел в ушах как сломанный холодильник.

— Признание вины, Марина Сергеевна, — он перекладывал бумаги, не глядя на меня. — Условный срок. Вы сохраните лицо. Родители ваши не сойдут с ума от позора. Денис Валентинович уже все устроил. Он просит передать вам... заботу.