Снежный ворон

– Пропустила много по учёбе. Надо подготовить доклад, повторить материалы лекций… – поясняю я, обводя рукой разбросанные по кровати конспекты и учебники. Тут же стоит открытый ноутбук, который я отложила, пока болтала с подругой. На экране статья по уголовному праву.

Марта – художница. Полная моя противоположность. Возможно, поэтому мы неплохо уживаемся. Она олицетворяет хаос, а я – порядок. Она живёт чувствами, я – расчётом. Она создает совершенно нереальные картины, а я штудирую кодексы и пишу конспекты. Но почему-то именно в её хаосе я чувствую себя в безопасности.

– Хочешь пропустить ещё больше? – лукаво интересуется Марта, изогнув чёрную характерную бровь.

Она намекает на жизнь. На то, что я могу пропустить что-то важное, пока сижу над учебниками. Марта сама окончила творческий вуз лет десять назад. Всё время учёбы она в основном рисовала, участвовала в выставках, каталась по стране, реставрируя храмы и расписывая стены, собирала декорации для театров, участвовала в перформансах. Жила полной жизнью, напрочь игнорируя общеобразовательные предметы. Преподаватели относились к этому с пониманием – искренне недоумевая, зачем людям искусства история.

А Марта тоже всегда удивляется, зачем мне целыми днями корпеть над учебниками, когда жизнь проходит мимо. Обычно она не мешает, проявляя настойчивость только в такие моменты, когда чувствует, что я закапываюсь.

– Думаешь, стоит пойти? – с тоской уточняю я, и Марта утвердительно кивает.

– Ты же собиралась до трагедии. Не дай ей сломать тебя. Возвращайся в привычную жизнь. – Она говорит мягко, но с твёрдой уверенностью. – А учёба… ты всё догонишь. Поверь. Ты же у меня умница.

Она подходит ближе и присаживается на край кровати. Матрас прогибается под её весом, и я чуть съезжаю в сторону. Марта притягивает меня к себе, чмокает в макушку, и я чувствую, как её пальцы перебирают мои волосы – легонько, успокаивающе. Я обнимаю её в ответ, утыкаюсь носом в плечо и вдыхаю такой знакомый, родной запах. Краски, скипидара, кофе и ещё чего-то тёплого, неуловимого, чем пахнет только она. Марта пахнет домом.

Осмысливаю её слова и наконец нехотя киваю:

– Хорошо, пожалуй, ты права. К тому же Вероника всё равно не отстанет. А если я буду упрямиться, то и сама не поедет, явится сюда и весь вечер будет нудеть и рассказывать, чего мы с ней лишились, отказавшись. Хотя я не прошу её менять свои планы ради меня. Я бы вот не стала! Мы же не попугайчики-неразлучники.

Марта хмыкает и поднимается с кровати.

– Вот и умница. Я знала, что ты у меня сильная и боевая. Наша порода. Солнцевы никогда не сдаются.

– Да уж… – невесело замечаю я, и в голове привычно вспыхивает воспоминание о родителях. Они тоже не сдавались до последнего, так и сгорели на работе, оставив меня и Марту одних. Каково ей было взять ответственность за чужого ребёнка? Она ведь сама всего на двенадцать лет меня старше. Но я не люблю про это вспоминать и не позволяю думать. Потому что Солнцевы сильные. И не сдаются.

Отворачиваюсь к шкафу, тяну на себя дверцу, изнутри пахнет лавандовым саше, которое Марта засунула куда-то на верхнюю полку ещё в прошлом месяце. Зависаю, уставившись на идеально развешанные плечики. Платья висят ровными рядами: чёрное, серое, тёмно-синее. Дальше – блузки, белые и кремовые, пара красных. Под настроение я люблю этот цвет. Костюмы – несколько с юбками и один брючный. Ни пылинки, ни складочки. И ничего такого, в чём можно было бы пойти на тематическую вечеринку.

– Можешь заглянуть в мой шкаф, – слышится за спиной насмешливое. Марта стоит, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. В свете настольной лампы блестят её серьги-кольца.

Представляю её комнату по ту сторону коридора. Цветастые юбки в пол, летящие блузы с рукавами-фонариками, корсеты, расшитые бисером, обувь ручной работы, от которой пахнет кожей и морилкой. На мне это будет смотреться очень странно. Даже для вечеринки такое буйство красок – перебор.

– Спасибо, я сама, – бормочу и продолжаю гипнотизировать свою одежду.

Может, надеть чёрное узкое платье? Скромно, но сидит хорошо – облегает, подчёркивает талию, и оно достаточно короткое, ноги тоже видно, а они у меня ничего. Или красную юбку и чёрную блузку? Слишком офисно. Буду выглядеть, будто сбежала с совещания. В общем, стоит признать: на костюмированной вечеринке я могу быть только строгой училкой. Злой, с указкой наперевес.

На том и решаю. Чёрная юбка-карандаш до середины икры, которую обычно ношу с пиджаком на пары, когда нужно выглядеть старше. Белая блуза из тонкого хлопка, с длинным рукавом и мелкими пуговицами. В комплект идут чёрные туфли-лодочки на высоченной шпильке, которыми я натёрла мозоли в прошлый раз, и очки в чёрной оправе и без диоптрий. Ну и, конечно, красная помада. Куда же без неё? Образ почти готов.

Пока я буравлю шкаф взглядом, в прихожей раздаётся трель домофона. Марта выходит, цокая каблучками домашних туфель по паркету. Слышу, как открывается дверь, и через минуту раздаётся задорный голос Вероники. Они уже о чём-то треплются с Мартой, смеются, перебивают друг друга.

Эти двое похожи гораздо больше, чем мы с тётей. Словно Вероника её настоящая племянница. Обе такие открытые, громкие, с энергией, которая переливается через край. Я даже в мыслях не могу на них обижаться. Наоборот, радуюсь, что жизнь послала мне их. Иначе я выросла бы совсем унылой и нелюдимой, запертой в своих конспектах и расписаниях.

– О! Даже не лежишь в обнимку с книгой? Молодец! – Вероника влетает в комнату и тут же вручает мне большой бумажный пакет, а сама сразу плюхается в кресло у окна. Пышная розовая юбка взлетает и медленно оседает волнами вокруг изящных коленей.

В пакете аккуратно сложенное чёрное платье с белым отложным воротником и чёрный парик с двумя косами. Костюм Уэнсдей.

– Думаешь, актуально в этом сезоне? – Я вытаскиваю платье и внимательно его рассматриваю. Ткань приятная, плотная, пахнет новой вещью и упаковочной бумагой. Даже гладить не нужно. Материал немнущийся.

– Думаю, против натуры не попрёшь. Тебе подходит. Давай собирайся быстрее, мы и так уже опоздали.

Вероника сегодня в образе Барби. Нестареющая классика, которая ей удивительно идёт. Длинные белокурые волосы завиты крупными локонами – они пружинят и подпрыгивают при каждом движении. Ресницы наклеены такие длинные, что кажется, будто она ими обмахивается, как веером. Губы блестят розовым глянцем, и даже отсюда чувствуется сладковатый запах её блеска. То ли клубника, то ли жевательная резинка. И ни за что не скажешь, что в этом кресле сидит будущий юрист, специалист по уголовному праву, который на семинарах цитирует УК так, будто сама его писала.

Я переодеваюсь. Платье садится по фигуре, где нужно, облегает, но не жмёт. Подхожу к зеркалу на дверце шкафа. Я невысокая, худенькая, после болезни ещё и бледная – кожа кажется почти прозрачной, особенно на фоне чёрной ткани. Макияж не нужен – и без него вид достаточно мрачный. Не то чтобы я против косметики, но сегодня нет ни сил, ни желания возиться.

Надеваю плотные белые колготки и чёрные ботинки типа совсем осеннего варианта лоферов. Удобные, на низком устойчивом каблуке. В них можно танцевать всю ночь, если такое желание вдруг возникнет.

Надеваю парик, полностью погружаюсь в образ готической девушки не от мира сего. Никогда бы не подумала, но это и правда мой типаж. Хмурая, нелюдимая и резкая.

– Ну как? – спрашиваю я, поворачиваясь к Веронике.

Она окидывает меня взглядом, довольно кивает:

– Отлично. Вылитая Уэнсдей. Такая же холодная, расчётливая стерва, от которой все без ума.

Да уж. Кто, интересно, учил Веронику говорить комплименты? И найдётся ли такой смельчак, который расскажет ей, что у неё это не очень получается? Этим смельчаком точно буду не я.

– Только улыбаться не вздумай, – напутствует подруга, поднимаясь из кресла и направляясь к выходу из комнаты. – А сейчас – бегом! Нас ждут коктейли и парни в костюмах вампиров.

– Ты уверена, что это то, о чём стоит отзываться с восторгом? – спрашиваю я, и подруга фыркает.

– Ну хорошо, я надеюсь, что Толик Серебряков со второго курса не наденет белую, распахнутую на груди рубашку, меня стошнит. А вот Димочка Логинов… – она мечтательно закатывает глаза, мысленно смакуя образ самого красивого парня на факультете, – пусть приходит вообще без рубашки.

– Ты неисправима, – говорю я и чувствую, как настроение заметно улучшается. Вероника в кого угодно способна вдохнуть жизнь.

Марта не выходит нас провожать. Из третьей комнаты, отведённой под студию, уже доносится неспешная восточная музыка – тягучие звуки уда, перемежающиеся с тихим звоном подвесок. Пахнет масляной краской и чуть-чуть скипидаром – тётя уже за работой. Я кричу в сторону приоткрытой двери, повышая голос, чтобы перекрыть мелодию:

– Март, я ушла!

В ответ раздается напутствие, чуть насмешливое, но тёплое:

– Не шалите там!

И следом такой знакомый, чуть хрипловатый, заразительный смех. Марта в юности сама любила пошалить. Да и сейчас не отказывает себе в удовольствии, просто теперь её приключения на холстах.

Надеваю длинное чёрное пальто. Оно тяжёлое, шерстяное, с большими пуговицами. Достаю из рукава длинный серый шарф, пушистый, мягкий, и несколько раз оборачиваю вокруг шеи, пряча подбородок. Шапки терпеть не могу – давят на виски и портят причёску, но после болезни рисковать не хочется. И так чудо, что не схватила воспаление лёгких после того купания.

Пока мы спускаемся по лестнице с третьего этажа нашей сталинки, шаги гулко отдаются в пролётах, где-то внизу хлопает дверь. Вероника на ходу тыкает в телефон, вызывая такси. На площадке между вторым и первым она спотыкается на секунду, но удерживает равновесие, не отрываясь от экрана.

– Через десять минут подъедет, – объявляет она, когда мы выходим из подъезда, и сразу начинает подпрыгивать, переминаясь с ноги на ногу. – Долго ждать. Суббота, вечер, трафик плотный, видимо.

– Ты чего? – Я удивлённо смотрю на неё. На Веронике короткая белая курточка, лёгкая, явно не по погоде, и высокие ботинки на толстом протекторе. Юбка под курткой топорщится розовой пачкой.

– Холодно! – жалобно тянет она, продолжая прыгать. Капюшон сползает на глаза, она смешно пытается откинуть его, дёргая головой, но тот снова падает. Сейчас подруга похожа на насупленного гнома в розовой пачке. Сердитого, но очень симпатичного.

Странно, мне, наоборот, кажется, что на улице тепло. Воздух влажный, мягкий, пахнет прелыми листьями и мокрым асфальтом. Я даже жалею, что так накуталась.

Минут через пять, когда Вероника всё ещё скачет, я стаскиваю шарф с головы и оставляю его просто свисать. Подруга смотрит на меня круглыми глазами, как на умалишённую, но молча стучит зубами. А я не понимаю, всю неделю дома, наоборот, мёрзла, словно внутри меня гигантская ледышка.

Подъезжает такси, и мы забираемся в салон, где тепло и уютно. Вероника блаженно выдыхает.

– Терпеть не могу промозглую осень, – жалуется она. – Мёрзнешь сильнее, чем зимой. Скорее бы пошёл снег!

Хмыкаю в ответ, хотя, пожалуй, склонна согласиться с Вероникой. Я тоже зиму люблю значительно больше, чем межсезонье.

Клуб, где наши собираются отмечать «Тыквенный день», находится почти на другом конце города, за мостом. Едем мы минут тридцать, и всё это время Вероника сидит, вжавшись в сиденье, стучит зубами и пытается согреть дыханием ладони. Я смотрю в окно, но, когда впереди начинают мелькать стальные опоры, отворачиваюсь и утыкаюсь взглядом в спинку переднего сиденья. Мысленно сжимаюсь, пальцы сами собой вцепляются в край пальто.