Циничный. Прислуживай

— Да брось, Макс, — не повышая голоса, отвечает Глеб, не отрывая от меня взгляда. — Она просто строит из себя недотрогу.

И он проводит пальцем по моему предплечью — лёгкое, едва ощутимое прикосновение, от которого меня бьёт током.

Я дёргаюсь назад, едва не спотыкаясь о диван. Блокнот летит на пол. Внутри всё кипит от ярости и стыда. Что значит «строю»?! Типа увидел сомнение в моих глазах, когда предлагал слизать соль с моей руки, и сразу решил, что я тут цену набиваю, прежде чем трусы стянуть?! Ублюдок хренов.

— Правилами клуба вы не имеете права прикасаться к персоналу без их согласия, — выпаливаю на одном дыхании, поднимая блокнот и стараясь, чтобы голос не дрожал. — В противном случае мне придётся вызвать охрану, и вас выпроводят из заведения.

Но он будто не слышит моих слов. Ему просто плевать на них.

— А если я доплачу? — усмехается он, возвращаясь на диван и снова разваливаясь на нём, как ни в чём не бывало. — Сколько стоит твоё прикосновение, Рита? Пятьдесят? Сто? Называй цену.

Смотрю на него и вдруг вижу: ему не нужен секс. Ему нужна власть. Нужно доказать, что я продаюсь, что всё в этом мире продаётся, просто у каждого своя цена.

— Моё прикосновение не продаётся, — отвечаю я как можно спокойнее. — А ваш коктейль «Маргарита» будет через десять минут.

Разворачиваюсь и иду к выходу, спиной чувствуя его смех — тихий, с довольными нотками.

— Я буду тебя ждать, Рита, — бросает он мне в спину.

Вылетаю в коридор, прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Сердце колотится так, что я слышу его в ушах. Пальцы трясутся, и я с трудом засовываю ручку в карман.

Надо взять себя в руки. Это продлится не больше нескольких часов, а потом мы разойдемся, как в море корабли. Но как жаль, что у меня нет снотворного или слабительного и я не смогу подсыпать это ему в напиток.

Глава 4. Выговор

Маргариту я сделала за пару минут. Передала заказ кальянщику и отправилась за бутылкой Хеннеси. Приготовив поднос, просачиваюсь сквозь толпу, чтобы подойти к Марине.

— Марин, ты можешь отнести заказ в пятую випку? Просто там один парень попросил, чтобы им прислали кого-то другого.

— Э, нее, — она даже не поворачивается ко мне, продолжая собирать пустую посуду со стола. — Я уже там была. Я им тоже не понравилась, так что иди проси Яну. Может, она им угодит.

Я сжимаю кулаки от бессилия. Интересно, что он ей сказал? Или сделал?

— А что случилось? — пытаюсь вытянуть хоть какую-то информацию.

— Да я сама не поняла. Сначала один парень попросил принести часть заказа, я принесла, но припёрся другой тип и сказал, чтобы вместо меня прислали кого-то другого, — она поднимает на меня усталые глаза. — А что, тебя из бара к ним погнали?

Киваю, с показательной печалью выпятив губу.

Отхожу от неё и иду к бару, где Яна разговаривает с Данилом. Она помоложе, поопытнее в плане общения с наглыми гостями, но я вижу, как она вздрагивает, когда я произношу «пятая випка».

— Ян, ты не могла бы…

— Нет, — отрезает она, даже не дослушав. — Рит, прости, но я больше туда ни ногой. У меня столов на половину первого этажа, и я не собираюсь бегать на каждый чих того придурка. Он вон уже полклуба перебрал — сначала Настю выгнал, потом меня, потом Марину. Сказал, что хочет ту девушку-бармена с медными волосами. Так что без вариантов, на сегодня это твоя головная боль.

Она выделяет последнюю фразу так, что у меня внутри всё холодеет.

С медными волосами. То есть меня. Он назвал меня. С самого начала знал, кого хочет, и просто ждал, пока я приду.

Что ж. Значит, не отвертеться.

Я могу, конечно, пожаловаться Елене Викторовне. Сказать, что гость ведёт себя неподобающе, пристаёт, не выбирает выражения. Но Викторовна поднимет бровь, посмотрит на меня своим острым взглядом и спросит: «Ты разве первый день работаешь?» Вот и весь разговор. Жирный намёк на то, что я в этой области обязана быть профессионалом.

И при любом раскладе, как ни крути, мне нужны деньги.

Вздыхаю так глубоко, что грудную клетку сводит спазмом.

— Ладно, — говорю сама себе под нос. — Сама так сама.

Поправляю бабочку — почему-то это движение придаёт мне уверенности — и беру поднос. В толпе меня слегка толкают, кто-то проливает пиво мимо моего локтя, диджей снова взрывает басами колонки. А я иду. К лестнице. На второй этаж. В чёртову пятую випку.

Каждый шаг даётся с трудом, будто ноги налились свинцом. В ушах стучит собственный пульс. Дверь випки снова тяжёлая, и я толкаю её плечом, стараясь не уронить бутылки.

Комната встречает меня полумраком и запахом кальяна.

— О, — выдыхает он так, будто ждал этого момента весь вечер. — А вот и пропажа.

Ставлю поднос на стол, стараясь не смотреть на него. Разливаю коньяк Максу в бокал — ровно на два пальца, как положено. Девушкам пододвигаю лёд и закуску. И только потом беру бокал с Маргаритой.

Он не двигается. Даже не смотрит на бокал. Только на меня.

— Ты долго, — произносит он так тихо, что я слышу только потому, что стою рядом.

— У нас много заказов, — отвечаю как можно равнодушнее. — Если вам больше ничего не нужно, я пойду.

— Нужно, — он приподнимается на локтях и кивает на пуф напротив себя. — Садись.

— Я не сажусь к гостям, — отрезаю я. — Я работаю.

— А я настаиваю, — в его голосе появляется та самая металлическая нотка, от которой у меня всё сжимается внутри. — Или ты хочешь, чтобы я обсудил твоё хамство с твоим начальством?

Макс издаёт какой-то предостерегающий звук, но Глеб не обращает внимания.

Смотрю в его холодные серые глаза и понимаю, что спорить бесполезно. Он добьётся своего. Вопрос только в том, какой ценой это обойдётся для меня.

— Обсуждайте, — говорю, выпрямляясь так, будто у меня кол в спине. А потом просто выхожу, со всей силы толкнув тяжёлую дверь, чтобы хоть немного утолить свою ярость.

Проверяю время на телефоне и понимаю, что до конца смены осталось всего два часа. Пусть жалуется. Даже если меня Викторовна оштрафует, больше выполнять обязанности официанта меня не заставят. Моё место за баром. На меня, по крайней мере, там ещё никто ни разу не жаловался.

К моему великому удивлению, меня ещё один раз вызвали только посетители третьей випки — расплатились и ушли. Пятая будто вовсе забыла о моём существовании. И слава богу.

Клуб понемногу начинает пустеть, музыка становится уже не такой заводящей, а я протираю бокалы и готовлю рабочее место к закрытию смены. Данил помогает девочкам убирать столы, за которые уже рассчитались, Миша с Кириллом наливают оставшимся гостям у бара.

— Рита, подойди ко мне, — слышится голос Елены Викторовны, и почти сразу она идёт в сторону своего кабинета.

Ну вот, началось. Всё-таки пожаловался. Избалованный говнюк. Тяжело вздыхаю и двигаюсь за ней.

Интересно, что он наговорил? И главное — она поверит ему или мне?

Глава 5. Чаевые

Захожу в кабинет и сразу чувствую запах резковатых тяжёлых духов, которыми пользуется наш администратор, и запах офисной бумаги. Елена Викторовна уже сидит за столом, что-то перебирая в планшете. Я останавливаюсь у порога, переминаясь с ноги на ногу, и решаю «ударить» первой, чтобы она не подумала, будто я виновата.

— Елена Викторовна, я ничего не сделала выходящего за рамки. Я…

Она не даёт мне договорить, просто вытаскивает из кармана пиджака три купюры, кладёт их на стол и только потом поднимает глаза.

— Ты о чём? Я хотела тебя похвалить. Тебе даже чаевые оставили. Не знаю, что ты там сделала, но тот парень, Глеб кажется, попросил тебя приставить к нему официантом в следующий раз, когда он забронирует стол.

Я смотрю на деньги. Те самые пятнадцать тысяч, за которые я не дала слизать соль со своей руки. Нашёл таки способ доказать, что я просто «ломаюсь»? Или это какая-то игра, в которой я проиграю, если возьму чаевые, которые мне принесла непосредственная начальница?

— Что? — мой голос звучит выше обычного. Я крайне возмущена её словами. — Елена Викторовна, я не хочу больше бегать с подносами из-за чьей-то прихоти.

— За эту прихоть тебе оставили хорошие чаевые. Тебе лично, — она пододвигает деньги ближе ко мне. — Рита, ты не в том положении, чтобы разбрасываться такими суммами. Сама знаешь.

Она права. Конечно, права. И это бесит больше всего. Не она, не Глеб, а сама ситуация, в которой я не могу послать их всех к чёрту. А Елена Викторовна знает, в какой я жопе.

— Он просто хочет, чтобы именно ты принимала и приносила заказы, — продолжает Викторовна, уже спокойнее, почти по-матерински. — Остальное время, пока тебя не вызовут, будешь так же стоять за баром. Я ничего против не имею.

«Пока не вызовут», — мысленно морщусь от этой фразы. Прям как проститутку. Фу, от сравнения меня аж передёрнуло. Не то чтобы я имею что-то против такого заработка другими, но лично меня до такой степени отчаянья всё же жизнь пока не довела. И слава богу.

— Ну, чего стоишь? Бери и иди помогай смену закрывать. Дают — бери, бьют — беги. Слышала такое выражение?

Я киваю и медленно протягиваю руку. Пальцы касаются новых купюр, которые шуршат, как сухие листья. Сую их в карман джинс, чувствуя, как бумага жжёт бедро через тонкую ткань.

— Если это всё… — выдавливаю, глядя куда-то мимо неё.

— Всё, — она уже снова утыкается в планшет. — Иди, Рита.

Выхожу из кабинета, не помня, как закрыла за собой дверь. В коридоре прижимаюсь спиной к стене и закрываю глаза. Сердце колотится где-то в горле. Пятнадцать тысяч. Они у меня в кармане. Я могла бы радоваться, но на душе лишь тяжесть, будто я проглотила камень.

Почему у меня такое чувство, будто он унизил меня? Я ведь не упала лицом в грязь, считаю, что держалась достойно. Но тогда почему испытываю именно это чувство? Должна же радоваться появлению дополнительных денег.

Помогаю ребятам закрыть смену. Потом переодеваюсь в раздевалке, натягивая меховую джинсовую куртку, и выхожу на улицу. Ночной город встречает меня холодным ветром и редкими звёздами, которые едва пробиваются сквозь городскую подсветку. Станция метро практически пуста, ибо только отрылась после ночного окна. Сажусь на скамейку, пересчитывая в уме, на что выгоднее потратить эти деньги.

Дома тихо. Слишком тихо для конца недели. Я скидываю кроссовки в прихожей и прохожу на кухню — и останавливаюсь на пороге.

На столе две пустые бутылки вина. Дешёвого, от которого наутро раскалывается голова и сохнут губы. Мать сидит на диване в халате, поджав колени к животу, и смотрит в одну точку на обоях. Её волосы спутаны, под глазами синие круги, а в руке — третья бутылка, наполовину пустая.

— Мам, — говорю я тихо, но возмущённо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты опять…

Она не отвечает. Только моргает медленно, как старая кукла, которую завели, а она вот-вот остановится.

Я подхожу, вынимаю бутылку из её рук и несу к раковине. Она пытается возмутиться, но выходит слишком слабо. Остатки вина выливаю в слив, улавливая противный кислый запах, который смешивается с запахом застоявшегося воздуха. Пустые бутылки собираю в пакет. Перед универом выброшу.

— Ты ела сегодня? — спрашиваю, хотя знаю ответ.

Мать мотает головой. Где-то глубоко внутри неё, на самом дне, теплится ещё искорка сознания. Но она настолько маленькая, и с каждым днём будто гаснет всё больше и больше.

Я молча готовлю яичницу, режу хлеб и ставлю тарелку перед ней.

— Ешь, — говорю. Она не двигается. — Мам, пожалуйста.

Тогда она берёт вилку. Медленно, будто каждое движение даётся через силу. Начинает есть, и я смотрю на неё и думаю: как же долго это будет продолжаться?

— Тебя это не касается, — подаёт она тихий, недовольный голос. Оказывается, я произнесла это вслух.

— Ну нет, ещё как касается. Потому что я заколебалась приходить уставшая со смены и смотреть, как ты снова сидишь пьяная. Хотя ты прекрасно знаешь, что тебе нельзя пить! — На последней фразе я не сдержалась и хлопнула ладонью по столу.

— Я без твоих соплей разберусь, что мне можно, а что нельзя, Рита, — она недовольно бросает вилку и встаёт из-за стола, уходя к себе в комнату.

Я не унимаюсь и иду следом.

— Да что ты говоришь. Мне что, бросить учёбу и работу, чтобы сидеть с тобой сутки напролёт и следить, как бы ты не сорвалась и не побежала в магазин за новой порцией вина?

— Бросишь ты свою шлюшью работу, а как же... Тоже мне работа. В клубе алкашей развлекать. Докатишься ты однажды до того, что в подоле принесёшь, так и не доучившись, — её речь звучит замедленно, но всё так же зло.

Внутри неприятно заскребли кошки. Это начиналось каждый раз, когда речь заходила про мою работу. Конечно, она же у нас с двумя высшими образованиями, с красными дипломами, бывший уважаемый преподаватель вуза, начавший ломаться после смерти мужа. И чем больше проходило времени, тем больше она налегала на алкоголь. А когда от неё стали замечать запах полгода назад, то попросили уволиться по собственному.

Где её профессия, и где моя нынешняя — за которую она меня презирает и никогда не упускает возможности ткнуть меня работой в клубе.