Пирог с крапивой и золой. Настой из памяти и веры

Я зачарованно киваю, почти веря ее словам.

– Давай, иди к себе. Скоро прозвонят отбой. Поисками Юлии уже занимается полиция. Может статься, ты проснешься, а ее уже найдут. В плаще из листьев, в короне золотой, – шутит она.

Мне нравится эта черта пани Новак, но сама бы я не смогла шутить, когда на душе кошки скребут.

Распрощавшись с наставницей, я отправляюсь в наше крыло. Отбой и правда уже скоро. Какой пустой, тревожный день! Начался кровью, кончился слезами. Умыться бы и забыть о нем.

По пути я решаю забежать в танцевальный класс – вдруг Данка решила не брать мои вырезки. Сомнительно, но все же…

Двери слегка приоткрыты, и я заглядываю внутрь одним глазком. Там, в темном зале, кто‑то есть.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы различить силуэт, движущийся в мертвенном свете растущей луны. Это девочка из младших классов.

– Раз, два, три, четыре, – шепчет она отчетливо. – Раз, два, три, четыре.

Форменные туфли стоят у порога, девочка скользит по паркету в одних чулках, а те гармошкой сбились на широких щиколотках. Еще через секунду я вижу высеребренный пух вокруг головы и понимаю, кто передо мной.

– Раз, два, три, четыре…

Первогодка продолжает считать шаги и кружиться, наклоняться и поднимать руки над головой, протягивая их к луне. Ее движениям не хватает отточенности и грации, а музыка звучит где‑то в ее мечтах, но я вижу человека, который от всей души наслаждается танцем. И самое острое удовольствие находит в том, что ее никто не видит.

Поэтому я отворачиваюсь и оставляю девочку наедине с собой. Иногда это самое милосердное, что мы можем сделать друг для друга.

Умывальня предназначена для всех трех дортуаров, но я выработала привычку приходить раньше или позже остальных. Распускаю узел, скрепляющий дурацкий матросский воротничок, и плещу холодной водой себе на шею, лоб и щеки. Смываю соленую патину с ресниц. У воды привкус металла и гнили.

Внутри черепа снова поднимает плоскую змеиную голову боль. Такая бывает после плача: будто мозг сдавила огромная рука, а после резко отпустила. Перед глазами проплывают цветные круги – оранжевые, желтые, малиновые. Я почти теряю равновесие и опираюсь на умывальник, с урчанием глотающий воду.

И слышу стук.

Кто‑то стучит в стену умывальни из моей комнаты.

Три удара. Пауза. Еще три. И еще. Пауза.

– Дрянь. – Сплевываю остатки воды, сдуваю приставшие к губам мокрые волосы и отталкиваюсь от раковины.

Выскакиваю в коридор, толкаю дверь собственной спальни и замираю.

Сверху медленно опускается легкое перышко, выдернутое из подушки. Я сама утром пристроила его сверху на дверь, чтобы знать, не заходил ли кто‑то, пока меня не было. Выходит, не заходил, но…

На столе лежит моя папка с газетными вырезками.

Кто положил ее сюда? Данка разгадала мой трюк с пером?

Подхожу на деревянных ногах, развязываю матерчатый узел, открываю.

Все вырезки со статьями об университете истерзаны ножницами, лица на фотографиях грубо замалеваны карандашом. И крапива. Множество аккуратно высушенных крапивных листьев теперь наполняет все пространство, распространяя сладковатый запах умершего лета.

Со стоном отправляю папку со всем содержимым в ведро для бумаг. И тут мое внимание привлекают темные капли на полу. Утром я вытерла одну платком, ту, которая натекла из разбитого носа. Но теперь я замечаю, что крови на полу больше: дорожка редких бусин рассыпалась от двери до кровати, созвездие почерневших точек раскинулось у ножек письменного стола, бурый мазок окровавленного пальца на обоях со стороны бывшей Касиной кровати. Поспешно оттираю то одно пятно, то другое, но чем сильнее я присматриваюсь, тем больше вижу. Выглядит это так, будто кто‑то плясал по всей комнатушке, разбрызгивая кровь с кончиков пальцев.

– Да что же это… Как это? Я же… я просто упала. И лежала, – от удивления я произношу это вслух, отчего теряюсь еще сильнее.

Неужели бессонница забрала часть моей памяти? Неужели я забыла о чем‑то, что делала?

Раздается звонок отбоя, и по всему пансиону гаснет свет.

Дневник Касеньки, осень 1922 года I

Раз в месяц нам выдают посылки из дому. Присылать можно только вещи из списка дозволенных – никаких книг, украшений, фруктов и шоколадных конфет. Пластинки не под запретом, но нам все равно негде их было бы слушать. Так уж сложилось, что чаще всего из дому нам присылают печенье.

Обычно оно упаковано в картонки из кондитерских, перевязанные золотыми или серебряными шнурками. Но некоторым счастливицам достаются жестяные коробки, расписанные тонкой кистью.

Что за чудо эти коробочки! Круглые, сундучки с игрушечным замочком, шестиугольные и даже в форме сердца! На них рисуют ангелов и крольчат, кукольные домики и цветущие розы. Девочке годом старше как‑то прислали коробку, на крышке которой был изображен эльф со стрекозиными крыльями: он сидел в цветке лилии и играл на флейте. Ну разве не прелесть? Тогда весь пансион ей завидовал.

В чудо-коробках печеньица лежат стройными рядками, каждая в своей корзинке из бумаги, а когда их съедают (делиться обязательно!), то в них хранят записки, письма в конвертах, высушенные цветы, вырезки из журналов и ленты. Секреты, в общем. Само печенье – хоть творожное, хоть песочное, а хоть бы и миндальное с цукатами и шоколадом – дело десятое.

Мой день рождения как раз был в сентябре. Дедушка еще летом спросил меня, чего мне хочется в подарок. Я бы сказала честно, но ведь это ему все равно не по плечу. Поэтому я попросила, чтобы он прислал мне в школу жестяную коробку с печеньем. Только красивую!

Дедушка тогда рассмеялся и спросил, может, купить мне такую прямо сейчас, а на день рождения что‑нибудь другое? Конечно, ему это показалось капризом.

Но я настояла, чтобы была посылка. Мне так хотелось открыть при всех упаковку и обнаружить удивительный узор на крышке. И чтобы все ахнули. Чтобы позавидовали мне и принялись клянчить печенье. Я, разумеется, со всеми поделюсь, и они увидят, что со мной можно дружить.

Это недостойные мысли, но так приятно их думать! И дедушку я совсем не обманула.

Как же я жду этого дня! Осталось совсем недолго!

* * *

Мерзкие девицы…

Я только открыла дневник, а уже всю страницу закапала.

Это несправедливо!

Сегодня мой день рождения. Пани Ковальская сказала, что дедушка прислал мне посылку, и вручила ее прямо в столовой. Я не стала отсаживаться от девочек. Специально рядом села, чтобы они видели, и стала открывать.

Сначала все шло так, как я и представляла множество раз: почтовый сургуч разломлен, нить разрезана при досмотре, но мне достается удовольствие поднять крышку. Внутри еще упаковочная бумага, тонкая и морщинистая, как кожа какой‑нибудь мумии. А внутри!

Кажется, я даже вскрикнула.

Я в жизни не видела такой прелестной коробочки!

Она была круглой. По краю крышки бежала гирлянда из васильков и пшеничных колосьев, а в центре нарисована пара: кот и кошка на задних лапах, совсем как люди. На кошке длинное платье в полоску, а на коте пиджачок и соломенная шляпа-канотье. Пара котиков прогуливалась под лапку по бульвару. У меня перехватило дыхание от восторга. Я даже забыла, что на меня должны были смотреть. Точнее, не на меня, на мою чудесную коробку с расписной крышкой.

Но когда я подняла глаза, они не смотрели. Они отвернулись. Клара еще косилась, как ей казалось, совсем незаметно. Это потому, что она любит красивые картинки больше всего на свете. И сама рисует. Наверняка ей понравились мои котики.

Данка и Мария громко переговаривались, глупо хихикая. Кажется, Марыся опять пересказывала какую‑то книгу. Магда сосредоточенно выковыривала изюм из утренней булочки, прежде чем намазать ее маслом, Юлька отводила глаза.

Я спохватилась и вспомнила о манерах.

Вынула коробку полностью из посылки – по жестяному боку несся маленький поезд, каждый вагон своего нежного цвета, а из трубы вырывался белый дым – и поставила в центр стола:

– У меня сегодня день рождения. Угощайтесь!

Они будто не услышали. Заговорили между собой еще громче.

– Прошу вас, – зачем‑то настаивала я, хотя надо было остановиться. – Попробуйте печенье. Пожалуйста.

В тот миг я поймала взгляд Магды: та закусила нижнюю губу и слегка покачала головой, но было поздно.

В мою сторону уже поворачивалась Дана:

– Ты что‑то сказала, Монюшко?

Она криво ухмыльнулась, глядя на коробочку:

– Вы только посмотрите… Монюшко на день рождения прислали всего‑то-навсего печенье в жестянке. У меня таких уже десять. Не слишком тебя любят, да?

У меня даже во рту пересохло.

Дальше она запустила руку в коробку до самого дна, разворошила бумажные гнездышки, перемешала все и выудила один песочный кругляш, обсыпанный дробленым арахисом. Надкусила и сморщилась.

– Фу. Не люблю такие. Вы будете пробовать? – обратилась она к девочкам.

Но уже было понятно, что они ответят.

Не помню, как бежала оттуда.

Уже в дортуаре поняла, что забыла на столе круглую крышку. Ту самую – с котиками в нарядной одежде. И так обидно стало! И жарко, и холодно, и в горле царапучий ком.

Бедный дедушка! Он же специально для меня искал покрасивей, чтобы меня порадовать!

А они не отдадут! Себе оставят или сломают.

И печенье это мне уже совсем не нужно.

* * *

Ночь, я пишу тайком, почти ничего не вижу.

Но мне так хорошо!

Только я спрятала дневник после того случая утром, как в комнату вошла Магдалена. Лицо у нее было как туча, хотя обычно она выглядит как принцесса в золотой короне.

Я испугалась.

Но тут она протянула мне крышку от коробки с печеньем! Целую и невредимую!

– Держи, – сказала Магда. – Ты забыла на столе, а они… – Она замялась и умолкла.

Она ни за что не расскажет, что девочки хотели, но так и не успели сделать.

Поблагодарив соседку, я еще раз глянула на роспись. Милый, милый дедушка! Знал, что мне понравится. Сердце сжалось от любви к нему. У него же никого не осталось, кроме меня. Всех отобрала война.

Нота бене: написать дедушке большое письмо!

Магда все не уходила, просто стояла молча. Тогда я предложила ей угоститься, и она согласилась! Села рядом со мной на кровать и выбрала миндальную звездочку в полосках темного шоколада. Съела и улыбнулась. Магда! Мне!

– С днем рождения, Кася.

Даже поздравила!

Потом она, правда, ушла и весь день со мной не разговаривала. Как и остальные.

Но вечером пожелала спокойной ночи!

Я давно так не радовалась дню рождения.

А дедушке напишу завтра.

* * *

Давно не писала в дневник (целых две недели!), но это потому, что у меня все хорошо. Я счастлива! Магда – самая лучшая подруга на свете! Мы с ней говорим обо всем. Правда, наша дружба все еще большой секрет, но она обещала придумать, как помирить меня с остальными девочками.

* * *

Рассказала Магде про идею пани Новак. Я уж и забыла, но вдруг решила перечитать начало дневника. У меня такой некрасивый почерк! Но Магда говорит, что нормальный.

Так вот, я рассказала, что нужна общая игра. Она сначала пожала плечами, а потом как будто что‑то вспомнила. Но ничего не сказала. Уж такая она, моя подруга Магда.

* * *

Ты ни за что не поверишь, что произошло! Мы поймали в шкафу мыша!

У меня даже руки трясутся, но я должна это записать. Магда подсказывает – для истории.

Мы давно уже слышали, что там внутри стенного шкафа кто‑то шуршит, но каждый раз было страшно проверить. А сегодня мы с разбегу прыгали с кровати на кровать. Все равно стены толстые, и нас не так слышно, как других. Иногда можно и побезобразничать. От прыжков кровь стучала прямо в уши, лицо стало горячим, а я сделалась храбрая, как герой из книги!

Поэтому когда в шкафу снова зашуршало, я подошла и открыла его. Магда подняла свечку повыше, а я сняла с крючка шерстяной платок и накинула его на тень внизу. Она заверещала, задергалась! Мы сами едва не завизжали.

Но потом нам стало ясно, что мы поймали совсем маленького детеныша. Только до сих пор непонятно – крысенок это или мышонок? Мальчик или девочка?

Нота бене: посмотреть в энциклопедии различия крыс и мышей.

Сначала мы хотели выкинуть его в окно, но стало жалко. Он такой маленький! Может попасться в мышеловку или съесть крысиный яд. Так нельзя.

* * *

Итак, позвольте вам представить почтенного (еще нет) пана Бусинку! Имя, подходящее из-за его глаз. И вроде бы это все‑таки крысенок. Магда говорит, что так даже лучше – он дольше проживет. Но теперь она боится, что он ее укусит и заразит чумой.

Пан Бусинка живет в коробке из-под печенья. Да-да, с котами на крышке!

* * *

Пан Бусинка умеет сидеть у меня на плече! Когда он ест сыр, его усы шевелятся мелко-мелко, как крошечные кисточки. Он держит кусочек передними лапками, как ребенок. Так смешно! Магда, чтобы не хохотать в голос, зажимает рот руками.

Хотела бы я, чтобы другие девочки тоже полюбили пана Бусинку. Он бы им понравился.

* * *

Сегодня Магда надолго пропала после обеда. Вечером была какая‑то странная. Мне кажется, у нее появился еще один секрет, только уже от меня.

Какая я эгоистка.

1922–1923. Черная дверь

Долгое лето, полное игр, сонного безделья в кружевной тени и домашних нежностей, несколько смягчило девочек. Лютая ненависть, которой терзали Касю весной и до самых годовых экзаменов, сменилась полным отчуждением. Не сказать, чтобы от этого ей стало легче. Если хорошо присмотреться,при-слу-шать-ся, можно было найти ее плачущей. Раньше ее хотя бы замечали, а теперь она превратилась в невидимку, теплокровного призрака в коричневой униформе. Как это, должно быть, ранит, когда вы девочка тринадцати лет.

Но, справедливости ради, ее одиночество перестало быть абсолютным уже к концу сентября. Магда, при всей ее заносчивости золотого ребенка, обладала сострадательной душой – она не могла оставаться безучастной, наблюдая чужую боль. Дети не задумываются о лицемерии или масках. Подстраиваясь под обстоятельства, они с легкостью кромсают свою жизнь на сочные ломти, различные между собой до изумления. Так же поступила и Магда: когда закрывались двери дортуара, она становилась иной для Каси.

Это могло продолжаться долго, но не бесконечно. Так оно и случилось.

Из всех учениц второго года Марии сложнее всех было вливаться в размеренную жизнь пансиона Блаженной Иоанны. За лето она загорела до самых колен, потому что носила теннисную юбку-шорты, носилась по полям со старшими братьями и их друзьями, гостившими в их доме целый месяц, купалась в пруду (об этом она говорила, сдавленно хихикая и прикрывая рот обеими ладонями). Ее волосы выгорели до прозрачности, а на тонком носу и щеках гречневой шелухой рассыпались веснушки. Словом, она совершенно одичала.

Наставницы не сговариваясь продлевали и продлевали срок ношения таблички «Сдержанность», пока Мария не погасла. Но когда прошел период бесконечного щенячьего возбуждения, ее накрыло ностальгией.

То и дело отвлекаясь от подготовки домашнего задания, она откидывалась на спинку стула и вздыхала. Потом принималась вспоминать, как делала домашний лимонад, а тут только чай по расписанию. Как возилась со щенками и жеребятами, любимцами ее отца, страстного охотника, а здесь только пугливая, вечно беременная кошка, живущая между кухней и котельной. И ни одного котенка.

Но больше всего Мария тосковала по книгам из дома: Жюль Верн, Бронте и даже Брэм Стокер, которого маменька строго-настрого запретила открывать, но Мария все равно читала, спрятав его в домике на дереве. На ночь том «Дракулы» предусмотрительно придавливался Библией, которая могла остановить нашествие вампиров.

Остальные девочки терпеливо слушали ее излияния и сбивчивые пересказы.

Как правило, они завершались восклицанием:

– У нас таких книг днем с огнем не найти! И привезти нельзя.

После чего Мария, вконец расстроенная и опустошенная серостью окружения, возвращалась к уравнениям с непостижимыми иксами.

Пока ее наконец не осенило: пансион, в котором она жила с четырьмя самыми замечательными подругами на свете – Каська не в счет, – был старым и таинственным, стоило только протянуть руку, коснуться резных луковиц, венчавших перила, или выйти на продуваемую всеми ветрами террасу, закутав плечи в платок, и можно было оказаться в поместье Рочестеров. Ну или, на худой конец, в Ловудской школе.

А ночью, когда луна накидывала серебристую вуаль на лес вокруг, а голые ветви кленов тянулись к окнам, как чудовищные лапы, легче легкого было представить себя в замке таинственного графа-затворника. Не оборачивайся! Он ящерицей ползет между окон в поисках новой жертвы…

– Она смотрела в будущее со смирением, покоряясь своей необычайно трагической судьбе, – шептала Мария, пока никто не слышал.

Иногда девочка притворялась, будто уже попала в книгу, и говорила о себе в третьем лице, как мог бы сказать только автор.

Мария недолго наслаждалась фантазией одна. Вскоре она поделилась ею с одноклассницами, и те согласились, что их пансион мог бы стать фантастической декорацией. И мир для них преобразился.

Но я скажу вам одно: не стоит слишком заигрывать со старыми домами – они могут ответить взаимностью.

* * *

Итак, мои милые принцессы решили рассмотреть свой замок получше. Теперь их увлекала каждая мелочь, раньше не имевшая ценности, – царапины на каминной полке в большой гостиной; каменные руки, державшие на весу водосток; фрагмент паркета, замененный деревом другой породы, и настенные светильники, похожие на цветки ядовитой белладонны. У каждой из этих деталей была своя история. О, что за мерзкие то были истории! Мои принцессы были к ним не готовы.

Но самое главное они постигли сами.

– Теперь я абсолютно уверена, – торжественно прошептала Мария за обедом, пока все вылавливали из бульона разваренные клецки, – в нашем пансионе есть тайник!

– Марыся, – вздохнула Данута. – Я тебе повторяю – постарайся так не скалиться, хорошо? Это же ужас!

– Хорошо, хорошо. – На мгновение она поджала губы, но почти сразу не сдержалась и затараторила, склонив голову к самому столу. Кончик одной ее косы утонул в супе, но Мария этого не заметила. – Теперь у меня есть доказательства! Когда я все поняла, то чуть не упала в обморок. Настоящий обморок – хлоп, и об пол! Но я не упала, только решила вам все показать!

Клара загадочно улыбалась своим мыслям и выкладывала узор из хлебных крошек. Магда пожала плечами, мол, поживем – увидим, а Данута теребила шнурок «Смирения» и притаптывала ногой. Ей не терпелось продолжить исследовать пансион не меньше, чем самой Марии, но она старалась держать марку.

В ту же минуту она бросила взгляд на соседний стол, и увиденное сильно разозлило ее.

– Чего это ты уши напрягла, как собака? – рявкнула она на Касю, отчего та мгновенно залилась румянцем. – Не с тобой разговаривают!

Кася пробормотала что‑то и отвернулась, но Данке было этого мало.

– Кася Монюшко дура. Кася тупая коза. Кася никчемная нищенка. Что хмуришься? Я же не тебе говорю. Нечего подслушивать!

Сгорбившись, Кася подхватила свой поднос и поспешила прочь, а Данка получила выговор и неделю «Тишины» и «Милосердия». Магда не произнесла ни слова.

В каждой истории важнее всего два элемента: это двери и ключи. Они могут принимать самые неожиданные формы, но сохраняют свою суть. Дрожь прошла по стенам особняка, когда мои принцессы нашли Дверь.

– Клара! Ты первая по математике, тебе и считать, – заявила Мария, приплясывая на месте. – Тогда никто не сможет сказать, что я врушка и все придумала!

Они стояли в тупике левого крыла на третьем этаже. Послеполуденное солнце уже не достигало окон этого коридора, и его свет казался холодным.

– Как пожелаешь, – с легкой усмешкой ответила Клара.

Данута, Юлия и Магда, сдавленно хихикая и хватая друг друга за руки, толкались у окна, будто стены уже могли их укусить. Клара сделала несколько шагов, пересчитывая балки.

– Посчитала? – переспросила Мария, дергая себя за обе косы. – А теперь внутри! В этом классе и в соседнем!

Когда Клара и Мария вышли из второй комнаты, Клара была серьезна как никогда.

– Ну, что там?

– Там тайник, – спокойно заявила Клара. – В целых две балки.

Тут остальные не выдержали и бросились проверять. И вскоре убедились в сказанном: первая классная комната была длиной в шесть отсеков, разделенных балками. Вторая меньше и использовалась для хранения сломанных стульев и другой ненужной мебели – девочки насчитали в ней только пять балок. А в коридоре их было тринадцать. И если глаза их не обманывали, то между классами было расстояние, скрытое ото всех.

– Это чулан с сокровищами, – пропищала Марыся. – Я чую сокровища!

– Или чей‑то иссохший труп! – сказала Данка страшным голосом.

– Или головы жен Синей Бороды, – заключила Юлия, задыхаясь от ужаса и восторга.

Они повизжали и принялись за поиски входа. Этот конец коридора редко использовался для занятий, а учениц в пансионе все еще было слишком мало, чтобы наполнить его от крыши до подвала назойливым присутствием. Провозившись несколько дней – девочки ответственно оставляли караул, чтобы никто не застукал их за поисками, – им удалось нащупать очертания чего‑то, напоминавшего дверь.

Косяк той двери был сровнен со стеной шпатлевкой, а сама дверь укутана несколькими слоями обоев – в ромб, в цветочных гирляндах, в полоску – и, наконец, выкрашена однотонной краской, навевавшей тоскливые мысли о больнице. Когда весь этот бумажный пирог начал сдаваться под натиском девичьих пальцев и отходить от стены, взглядам второгодок открылся уголок черного дерева.

Я помню, о, я помню тот миг! Будто воздух хлынул в грудь, до того стиснутую ледяной водой.

Они испугались. Уже тогда в их хорошенькие головки закралась мысль, что их захватывающее приключение может обернуться жуткой сказкой.

– Черная дверь, – взвизгнула Юлия. – Бежим!

И она побежала, только разнеслось по пустынным коридорам особняка ее возмутительно громкое топанье.

Остальные же застыли, будто завороженные. Им было страшно, но тот страх был сладким, темным и вязким, как гречишный мед. Они стояли, в изумлении разглядывая уголок двери, за которой, казалось, пряталась величайшая тайна жизни и смерти.

Дана первой решилась прикоснуться к ней снова. Она потянула на себя лоскут обоев, и он поддался, влекомый вниз собственной тяжестью, обсыпав смуглую руку девочки колючими хлопьями краски. Вот показались полированная рама и матовая филенка с налипшими лохмами густой паутины, а Данка будто впала в транс, она все тянула и тянула…

Загляни, загляни же в мое черное сердце!

– Стой, – прервала ее Магда, схватив за плечо. – Погоди, Дануся! Сейчас позовут чай пить, а там и ужин. Нас искать будут.

Данка моргнула, стряхнув сонный морок, и кивнула подруге.

На следующий день они вернулись. Юлия, после долгих дружных уговоров, – тоже. Теперь загадка черной двери манила еще сильнее, но ее решение грозило серьезными неприятностями. Дверь подмигивала им треугольным глазом, будто прорезь в маске.

Посовещавшись, они решили, что пытаться открыть дверь днем будет делом рискованным, а потому лучше прийти сюда ночью, после обхода. Света в коридорах уже не будет, и каждая принесет по свече. Юлия заявила, что никуда не пойдет, и мотала головой так усердно, что косы хлестали ее по щекам. Но Данке удалось ее переубедить.

Едва стихли ковыляющие шаги пани Зузак, чьей обязанностью был вечерний обход дортуаров, девочки высыпали в коридор. В своих одинаковых белых ночных рубашках они походили на стайку призраков. Их было шестеро.