Желтая змея. История не столько о расстройстве пищевого поведения, сколько о материнском нарциссизме и поисках истинного Я

Зимой, к сожалению, уйти домой самостоятельно я не могла. Мать забирала мою теплую одежду домой, поэтому, если нас опускали раньше, я вынуждена была ее ждать или просить одноклассниц зайти ко мне домой и передать маме, что нас отпустили раньше. Я стеснялась обращаться к ним и чаще просто ждала маму в школе. Вещи она забирала по указу бабушки. Якобы чтобы не украли. Думаю, может быть, нужно было просто покупать мне вещи попроще. Меня же всегда пытались выделить. Пока позволяли деньги, меня наряжали. Чтобы не как у всех.

Противопоставление меня другим детям, невозможность общаться с детьми во дворе, присущая мне природная замкнутость – все это сыграло свою роль. В школе я ни с кем особенно не подружилась.

Когда я перешла в 3-й класс, наше финансовое положение резко ухудшилось. Мама не работала, бабушка вышла на пенсию и переехала жить в деревню к дедушке. Мы с мамой остались в городе одни. Деньги от проданных акций закончились, а других доходов не предвиделось. Старики в деревне жили на государственную пенсию деда, а мы с мамой начали жить на пенсию, которую начисляли бабушке.

Так начался самый долгий и беспросветный для меня период жизни. Период нашего голода и долгих тягостных монологов моей матери, которые мне приходилось выслушивать.

Распределять деньги и покупать правильные продукты, чтобы мы были сыты весь месяц, мать не умела. Обычно, получая пенсию бабушки, она шла на рынок и покупала дорогое мясо: говядину и свинину. Потом крутила фарш и делала котлеты. Она умела делать котлеты и варить щи. Все. Других блюд я не знала. В магазинах возле дома она покупала макароны, колбасу, сыр, масло, печенье к чаю. Этого хватало на неделю, максимум две. После чего мы голодали. В прямом смысле голодали. Иногда в доме не было и куска хлеба, приходилось занимать у соседки 100 рублей, на которые мы могли жить неделю. Покупали только хлеб. Я жарила его и ела с вареньем. Варенье везли из деревни бабушка с дедом. Они помогали овощами с огорода, из которых мама варила пустые щи. На завтрак – хлеб с вареньем, на обед – пустые щи, на ужин – как получится. В доме всегда была картошка. Ее привозили из деревни, но мама готовила ее редко. На пюре не имелось молока и масла, а просто вареную она не любила. Жареную тоже не помню. В доме не было крупы, мама не готовила каш. В детстве я не знала большинства самых обыкновенных блюд.

На хлебе и варенье мы тянули от одной до двух недель. Мать в такие периоды со мной почти не разговаривала. Мне воспрещалось лезть к ней, радоваться чему-то или веселиться. Обстановка дома была угнетающей. Я боялась сказать, что я голодная. Нельзя было говорить о своей печали по поводу того, что в доме нет еды. Потому что это бы расстроило маму. Нужно было держать лицо. Не хныкать и ни в коем случае ничего не просить.

Когда наступал день выплаты бабушкиной пенсии, я уединялась в своей комнате, вставала на колени перед распятием, складывала перед собой ладошки друг к другу, как увидела однажды в американском кино, и просила Бога, чтобы почтальон тетя Лида не забыла про нас и не прошла мимо. Или чтобы не сломался звонок в квартиру, когда она придет.

Я очень боялась, что мама меня застукает. Не знаю почему. Мне было стыдно за то, что я прошу. Но просила я всегда для мамы. Объясняла Богу, что мама очень грустная, что мама плачет, что все время она злая и недовольная. И если сегодня не принесут деньги, я не выдержу еще один день в этом кошмаре. Мне так хотелось видеть радостную маму.

Мать обвиняла бабушку в нашей бедности и голодовках. Работу искать она даже не пыталась. Говорила, что бабушка запрещает ей оставлять меня одну. Она выбирала сидеть дома и ждать. Чего она ждала – я не знаю. Может быть, того, что появится мой отец. Может быть, что бабушка и дедушка начнут давать больше денег.

Не помню точно, когда это началось, но мама сделала меня своими безмолвными ушами. На фоне нашего безденежья она просто не могла сдерживаться и молчать. Сперва просто жаловалась на свою жизнь, обвиняя в своих лишениях бабушку. Потом начала настойчиво рисовать мне портрет бабушки, делая акцент на отрицательных, по ее мнению, чертах ее характера, лишая меня возможности самой понять, кто такая моя бабушка, и даже не вникая, нужно ли мне это все слышать. Не думая о том, как отпечатаются на мне эти ее откровения. Безусловно, информация, которую я впитывала и вынужденно переваривала, влияла на мои отношения с бабушкой.

Потом мама стала и вовсе рассказывать мне, будто лучшей подруге, обо всем, что было у нее на душе. Она выливала и выливала на меня все, что было у нее внутри. Ей было необходимо изливать душу, проговаривать то, что терзало ее, освобождаться тем самым от своей боли. Я внимательно слушала. Мне было интересно. И что самое главное, я чувствовала себя любимой и значимой. Чувствовала себя ее поддержкой и опорой. Кому, если не мне, она выплачется? Кто, если не я, ее молча выслушает и впитает ее боль? А иначе зачем я нужна? Выполнять и выслушивать. Это моя маленькая жизнь.

Я чувствовала, как слой за слоем на меня ложились чужие боль и обида. Моя беззаботность, присущая детям, внутренняя легкость и жизнерадостность улетучивались, и на их место приходили задумчивость, молчаливость и желание быть незаметной.

Говорила мама много. Рассказывала о том, что всегда считала себя нелюбимым и нежеланным ребенком. О том, как бабушка плохо обходилась с ней. Как однажды бабушка поставила на стол миску со сливами и велела ей пойти во двор и позвать подружек, якобы на день рождения. А родительница одной из подружек ответила, что так никто не делает, что звать на день рождения нужно заранее. И как обидно это было слышать ей, моей маленькой маме. О том, как однажды к бабушке пришел мужчина-военный и они долго о чем-то говорили, а потом он ушел, а бабушка, плача, трясла маму за плечи, причитая о том, что только ради нее живет с дедушкой. Мама также рассказывала о парнях, с которыми встречалась в юности. О неудачном замужестве, которое якобы устроила бабушка, о первом мертворожденном ребенке.

Я верила всему. Как можно не верить маме? Сейчас я понимаю, что у моей матери просто не было иной возможности выплеснуть свою боль, копившуюся годами, возможно, с ее собственного раннего детства. Постоянное желание быть в центре внимания и ощущать свою значимость также являлись причинами ее душевных излияний. Мне жаль, что она выбрала именно меня, маленькую девочку, в качестве душевного слива. Моя психика не была готова к таким откровениям. Но мама не предоставляла мне выбора.

Мама искала во мне поддержку в их конфликте с бабушкой. Я довольно рано стала чувствовать, что должна выбирать между ними. Между матерью и бабушкой. Что мне нельзя любить их обеих. Со временем я перестала называть бабушку Басей, лишь бы угодить маме. Тем не менее часто, во время ссор между нами, мать предъявляла мне, что я «выбрала бабку».

Надо сказать, что, когда мы жили на деньги с акций и, шикуя, не знали нужды, у мамы не было потребности ни в обсуждении со мной бабушки, ни в слезах.

5

Весь школьный период запомнился мне этими долгими монологами матери о том, как ей плохо. Ее слезами и моим голодом.

Голод я воспринимала как нечто неизбежное, как составную часть нынешней жизни. О еде нельзя было говорить, нельзя ее просить, еду нужно было беречь. Или, как выражалась мать, «ее надо тянуть». В эти периоды мама была особенно мрачная, она часто плакала и не разговаривала со мной. Я чувствовала себя очень одинокой. Подавленной и даже виноватой в том, что последние кусочки мама отдает мне.

В средней школе мама перестала водить меня в школу. Обычно, когда я уходила, она еще спала. Когда я приходила из школы, она лежала и смотрела телевизор с недовольным выражением лица. Часто у нас могли быть хоть какие-то деньги на еду, но у мамы не было сил и желания приготовить эту еду. Питались пельменями, печеньем, замороженными полуфабрикатами.

Я не могла положиться на нее. Мне оставалось только ждать, когда пройдет этот период и деньги появятся, тогда мама оживится, наполнит холодильник вкусностями и что-то приготовит. Ожидание было мучительным и тягостным. Я ощущала беспомощность перед жизнью. Эта беспомощность с годами становилась выученной. Я привыкла к тому, что мы с мамой не можем повлиять на происходящее. Я привыкла терпеть.

Помню, когда я заканчивала 7-й класс, у моих одноклассниц намечался выпускной в музыкальной школе. Они пригласили и меня. Там стоял накрытый стол, а я была такая голодная, что могла наброситься на еду с порога. Лишь воспитание и сила воли сдерживали меня. А еще страх, что все узнают, как мы плохо живем.

В похожей ситуации я оказалась будучи в гостях у подружки. Ее мама позвала пить чай. Я была настолько голодна, что меня затрясло при виде пакета с сушками на столе. Мне пришлось призвать всю силу воли, чтобы аккуратно брать из пакета по одной штучке, не навлекая подозрения. Я стеснялась быть голодной. Даже дома, при матери.

Не думать о еде, о ее нехватке я могла только летом, когда на три месяца мы с матерью уезжали в деревню к бабушке и дедушке. Там всей кухней заведовала бабушка, поэтому я не голодала.

В деревне я целыми днями была наедине с собой и окружающим меня миром. За все школьные годы, летние каникулы, проведенные там, до сих пор для меня являются самыми теплыми воспоминаниями о моем детстве. Там я была в какой-то степени свободна от матери и ее гнета. Там я как-никак общалась с бабушкой, проводила время с дедом на огороде, слушая его рассказы обо всем на свете. Деда я вообще очень любила. Часто, придя с работы, он подмигивал мне, спрашивая, хочу ли я мороженого. Я всегда говорила, что хочу. Тогда он выгонял машину, я усаживалась на переднее сиденье рядом с ним, и мы ехали в соседний поселок. Он покупал себе пензенское пиво и воблу, а мне мороженое, шоколадки и лимонад.

Я любила смотреть с дедом кино. Про войну, про акул, «про Джеки Чана».

У деда имелось много книг. И все – советского периода. Я обожала эти книги. Каждый год заново перебирала их на полках и всякий раз находила что-то новое для себя. Каждая новая книга вызывала трепет. Я читала их запоем. Моими любимыми стали: «Быль – не сказка» В. Кузнецовой-Васькиной, «Рыжик» А. Свирского, «Последние холода» и «Мой генерал» А. Лиханова, «Перевал» В. Астафьева, «Ветер жизни» А. Кожевникова. Эти и многие другие книги я читала и перечитывала, впитывая все детали.

Мне было безумно интересно читать про быт людей того советского до- и послевоенного периода. Я даже создала на отведенной мне для кукол нижней полке шкафа кукольный деревенский дом. Сшила куклам одежду, которая, по моему мнению, походила на деревенскую, нацепила всем на головы платки, дала «деревенские» имена и разговаривала за них фразами и словами, которые запомнила из книг, воспроизводя ударения и коверкая слова. Мне было ужасно интересно играть в свой деревенский дом.

Я любила в деревне все: огромные огороды на горе за домом, которые бабушка называла «задами», заросли вишни, молодые яблони, поля картошки… Но главное – дом с его запахами дерева и книг, с его прохладой в знойный день и тишиной, которую, казалось, можно было потрогать. В доме было много старой мебели: диваны, кресла, кровати, лакированный шкаф, стенка, на которой была расставлена посуда и статуэтки, и полки, доверху забитые книгами. Этот дом был целым миром для меня. Загадочным и таинственным.

С раннего детства любовь к своей стране развивалась во мне исключительно самостоятельно. Я черпала ее в основном из советской литературы, о которой мать всегда очень пренебрежительно отзывалась, называя с брезгливостью «всей этой совдепией». Я до сих пор обожаю книги советских авторов, которые описывали жизнь во время Великой Отечественной войны, русскую деревню, быт, характеры советских людей. Для меня эти книги живые, наполненные силой русской души, русского народа, русской природы. Я храню их как память о своем прошлом и прошлом своей страны.

Мама со 2-го класса начала чихвостить меня за то, что я мало читала. Она постоянно хвалилась тем, что сама-то она начала читать книги очень рано, буквально в три года, и ее этому никто не учил. При каждом удобном случае мама старалась напомнить, что моя бабушка ею не занималась и ничему не учила. Я привыкла слышать эти замечания и уже не обращала на них внимания.

Мне было обидно, что мама придиралась ко мне за чтение. В начальной школе книги действительно мало меня привлекали. Я не понимала большей части прочитанного, не умела представлять и не могла связать двух слов при пересказе, который с нас требовала учительница. Мать орала на меня за это. Орала за то, что я не могла представить прочитанное. Мое воображение не работало от слова «совсем». И каждый раз я боялась, что меня вызовут на уроке на пересказ, а я снова не смогу ответить. Мать, вместо того чтобы попытаться разобраться в том, что именно вызывало трудность, почему неинтересна литература, которую проходят в школе, постоянно акцентировала внимание во время ссор и стычек между нами на моей лени и нежелании читать книги запоем, как это делала она.

Но когда однажды летом в деревне у деда я взяла в руки книги про советскую деревню и про Великую Отечественную войну, начала читать их и не могла оторваться, мать просто не замечала этого. В очередную стычку, когда она пристыдила меня тем, что я не читаю, я возразила ей. На что мать ответила: «Это что? Это разве чтение? Это все про совдеп, про нищету, про деревню. Я этого не понимаю!» Не по вкусу матери я начала выбирать книги. И она продолжала тыркать меня тем, что я мало читаю. Она не хотела замечать формирование моего вкуса. Она отрицала все то, что было чуждо ей. А я еще больше привыкала молчать о том, что нравится или не нравится.

В деревне перед домом располагался большой двор с высокой зеленой травой и качелями. Качели мне сделал дед, и я их обожала. Качаться на них было для меня не просто развлечением, а своего рода необходимостью. Качаясь, я обретала какой-то душевный покой, и внутри меня все вставало на свои места. На качелях я могла провести несколько часов подряд, чем очень раздражала маму. Она часто кричала мне: «Как тебя не тошнит еще болтаться на этих качелях?»

Самым любимым местом на участке был пригорок, на который вела длинная тропинка. Я поднималась на него, садилась на землю возле зеленой бочки для воды и замирала. Я сидела прямо на дорожке, обхватив колени, разглядывала далекие, бескрайние поля и темно-зеленые леса и что-то думала, что-то придумывала. Тот пригорок стал моим местом силы.

Я рано научилась обходиться без людей, проводить время наедине с собой и развлекать сама себя. В деревне меня окружали тишина и простор. Но главное – это спокойствие. Отдых от жизни с мамой в городе. Вообще, когда мы жили в деревне, все словно вставало на свои места – они взрослые, я ребенок. Все предсказуемо. Расстановка складывалась таким образом, что роль матери там принадлежала бабушке. На нее можно было опереться и положиться. Она готовила и приносила еду. Она вела себя как мама. Я младшая любимица, а моя мать – старшая, на которой бабушка часто срывала зло.

В деревне я любила посещать пруд. Большой и прекрасный пруд, окруженный деревьями и лесными полянами. Этот пруд был для меня самым желанным развлечением. Я практически не обращала внимания на нервные вопли матери о том, что я зашла в воду слишком глубоко и снова намочила волосы. Голову мочить и нырять, «как мальчишке», мне запрещалось. Мама старалась максимально высоко убирать волосы шпильками в так называемую шишку, от которой болела голова, но я все равно ныряла и мочила сложную прическу. Меня постоянно за это ругали. Волосы нужно было беречь. Мыть их часто было довольно трудно, тем более в условиях, где не было водопровода. Длинные волосы считались гордостью и радостью кого угодно, кроме меня.

Я рано научилась плавать. Прекрасно чувствовала себя на глубине, не боялась воды, ныряла и могла долгое время проплыть под водой. В воду меня тянуло непреодолимой силой. Думаю, если бы я стала профессионально заниматься плаванием, я бы сделала большие успехи. Но моя способность критиковалась и обесценивалась. Меня даже ругали за то, что я хорошо плаваю и не боюсь воды. Мои способности не вписывались в представления матери о том, чем должна заниматься девочка. Мама уже давно решила за меня, что я буду танцевать или стану моделью. Правда, от последнего позже пришлось отказаться. Во-первых, я не вышла ростом. В 5-м классе я была ростом меньше всех своих одноклассниц. А во-вторых, постоянное безденежье наложило свой отпечаток, и мама, понимая, что обучаться в школе моделей – удовольствие не дешевое, отказалась от этой идеи. Я отнеслась к этому с безразличием.

У меня не возникало даже мысли попросить, спросить, сказать, оспорить, выразить свое отношение к тому или иному процессу. Я не добивалась своего слезами и истериками.

Я очень рано ощутила себя чужой в своей собственной семье. Часто смотрела на них со стороны и думала: почему они такие другие? Какие именно, я не могла себе объяснить. Было только это ощущение.