АШ

– О чём думаешь? – поинтересовался ты, и в голосе прозвучала усталость.

– Мне нужно в душ, – бросила я, понимая, что сейчас я точно попала в цель.

Ты явно решил, что мне потребовалось смыть каждое твоё прикосновение, каждый отпечаток, оставленный пальцами, губами, колючей щетиной. Но никакая вода не растворила бы то, что давно проникло в кровь и медленно растекалось по венам.

– Пошла вон, – прошипел ты, но не сделал ни шага, чтобы отдалиться.

Что я должна была сделать? Оттолкнуть мучителя, поправляющего подол моего жаккардового платья? Потерять равновесие в борьбе с тем, кто намного сильнее? Я уже стреляла в тебя однажды, хоть и не пулей, а словами, поданным заявлением о разводе, и расплачивалась чувством вины. Перед глазами вновь и вновь всплывали картины того злополучного вечера, когда ты понял, что я решила покончить с нашим браком. И ты справился. Ты всегда справлялся со всем, что я вытворяла.

– Ты меня когда-нибудь простишь? – спросила я, вывернувшись из сладостного плена рук.

Может, со стороны вопрос и выглядел признанием моего падения, но хотелось знать, когда мы станем друг для друга… Кем?

– А ты как думаешь?

Я вздохнула, понимая, что больше не была твоим счастьем. Став катализатором ненависти, я потеряла всякое право находиться рядом и боялась, что его обретет кто-то другой. Быть последней – лишь моя прерогатива, как бы эгоистично это ни звучало. Я понятия не имела, как избавиться от чувства собственничества. Оно разъедало изнутри, превращало чувства к другим в кремень. Ни к кому не тянуло. Ты был единственным, кто мог вознести до небес, за секунды опустить до земли и давить, эмоционально давить всем своим существом.

Прищурившись, ты наблюдал, как я попятилась к двери и выскочила в коридор. Я слышала, как ты звал меня по имени, спускаясь следом по лестнице, но не собиралась оборачиваться и в спешке села в первое такси.

Мы бесцельно колесили по городу до самого вечера, пока я не назвала адрес. Твой адрес. Твоей бывшей холостяцкой квартиры. Ты запретил мне там появляться, но так и не забрал ключи. Когда я вошла в помещение, ты сидел в полумраке кухни и потягивал из бокала какой-то напиток.

– Разве я разрешал приходить? – задал ты мне вопрос.

– Нет.

– Подойди.

Я сделала шаг вперёд, но тут же осеклась и остановилась.

– Ты должна подходить, когда я прошу, – произнёс ты приказным тоном, но, увидев моё замешательство, добавил: – Не волнуйся. Никому не позволено тебя обижать.

– Кроме тебя самого, – парировала я.

– Кроме меня самого, – нехотя согласился ты.

Ты медленно поднялся и приблизился. На этот раз в твоих действиях не было ярости. Была лишь холодная решимость. Ты вновь коснулся моей шеи, потом дотронулся до застёжки платья. Я не сопротивлялась. Не было сил, да и не хотелось. Это была другая сторона нашей войны: тихая, почти нежная в своём разрушительном намерении. Ты раздевал меня медленно, словно разворачивая хрупкий подарок. Каждое прикосновение было лаской, напоминанием о том, что тебе до сих пор известна каждая моя тайна, каждая реакция. Когда ты губами дотронулся до моего плеча, я вздрогнула, но не от страха, а от узнавания, от того, как моё тело, вопреки всем запретам разума, откликалось на тебя как на единственный известный ему источник наслаждения. Мы присели на старый диван, и в полумраке комнаты, под отражениями уличных фонарей на потолке, вновь потеряли счёт времени и реальности. Это было не примирение, а продолжение того же разговора на единственном языке, который между нами ещё оставался: языке взаимного уничтожения и подтверждения того, что мы ещё живы. А потом я сидела у тебя на коленях, смотрела на твой профиль, на ресницы, отбрасывающие тени на щёки, и думала, что нет на свете ничего более знакомого и одновременно более недосягаемого.

– Будешь уходить, возьми в холле пиджак, – произнёс ты, не открывая глаз.

– Боишься, замёрзну? – спросила я.

Ты хмыкнул и бережно ссадил меня с колен. Потребовалось собрать всю волю в кулак, чтобы не прильнуть обратно, не почувствовать, как под тонкой материей бьётся сердце, не любить тебя вновь и вновь. Никогда не думала, что можно застрять в человеке и долго искать выход. Раздражали все подсказки, все доводы разума, особенно чужие. Знакомые заделались психологами. Они щедро раздавали советы, считая их истиной в последней инстанции. Не зная и толики происходящего, расписывали алгоритм моих действий, но я не реагировала. Ну или старалась не реагировать, скрывая подлинные чувства под улыбкой. До меня вдруг дошло, что я не хотела от тебя избавляться и мысли об обратном – самообман. Я простонала вслух от осознания того, что ты не нужен был мне лишь наполовину.

– Что это у нас в карих глазах? Позднее сожаление? – прервал ты ход моих мыслей.

Нежность вновь сменилась холодностью, издевательской насмешливостью.

– Может, у тебя кто-то есть? – спросил ты, и в голосе прозвучал вызов.

Я рассмеялась тебе в лицо. Как же мы были похожи, знали, что спросить и как, методично причиняли боль. В носу защербило, и я почувствовала, как слёзы скатились по щекам. Ты никогда не видел, чтобы я плакала. Моя слабость была для тебя в новинку, но не лишала главного оружия: едких слов.

– Иди умойся. И если это очередной трюк… – начал ты, но я перебила.

– Я больше не играю в игры, – бросила я через плечо, направляясь в ванную.

Фреска в виде разноцветного дыма всё ещё украшала одну из стен ванной комнаты. Я наносила её по твоему заказу, а потом по твоему заказу вышла за тебя замуж. Лучше бы мы никогда не узнали взаимной лжи, ведь понять правду нам было не под силу. С тех пор, как она выплыла наружу, наше совместное проживание превратилось в муку. Каждый день был похож на молчаливую битву эмоций. Я плохо соображала, когда ты находился рядом, да и вне дома никак не могла стать собой и в конце концов подала на развод. Получив повестку в суд, ты рвал и метал, бросался фразами, большинство из которых я пропускала мимо ушей. Казалось, ещё чуть-чуть, и ты сотрёшь меня в порошок. Мой затуманенный мозг подкидывал яркие картины расправы, но реальность оказалась гораздо прозаичнее: ты просто уехал.

– Арин, открой, – настойчивый стук в дверь вырвал из воспоминаний. – Арин!

– И? – отозвалась я, открывая дверь.

Я впустила тебя и присела на краешек ванны в надежде, что комната перестанет ходить ходуном. Ты опустился рядом со мной на корточки и несколько раз нервно провёл по своим светлым волосам.

– Шмелёва, что-то болит? – спросил ты, и в голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее заботу.

Я посмотрела прямо в чёрные непроницаемые глаза.

– Ты, – выдохнула я.