Я – королева Кристина. Запутанные в веках. Тайны любви

Мои наставления помогали ненадолго. Кристиан не мог себя долго сдерживать и продолжал показывать дикий, необузданный нрав. Мы так намучились с ним. Ничего не помогало: ни принудительные походы в церковь, ни усиленные занятия с учителями, ни отлучение от занятий с оружием.

Зная взрывной характер сына, на этот раз я нашла немецкого дворянина, Конрада Бранденбурга, и поручила воспитание наследника престола ему. Конрад таки сумел благотворно повлиять на Кристиана, хотя был человеком очень гуманным. Принц, конечно, чувствовал всю безнаказанность своего высокого положения. Впрочем, и этот воспитатель не смог удержать юного принца от пьянства и бесшабашных ночных прогулок по городу, во время которых тот часто дрался с городской стражей.

Когда мне докладывали о безобразиях Кристиана, каждый раз я вспоминала слова Спасителя: «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, а все остальное, в чем имеете нужду, приложится вам» (Мф. 6:33). Моим долгом было подготовить будущего короля к новому жизненному этапу в христианских нравственных традициях. Все свои силы я положила на то, чтобы зерно любви к Богу дало свои ростки в его душе.

Ханс тоже не раз разговоривал с ним:

– Мне доложили, что ты вновь был задержан стражей за творимые тобой беспорядки в ночном городе.

– Отец, я только вышел прогуляться с друзьями и подышать свежим ночным воздухом. Мне не спалось. Густав ввязался в драку, а я пытался его остановить.

– Ладно, допустим, виноват Густав. А ты разве безгрешен? Ты думаешь, я не вижу? Ты как будто получаешь удовольствие каждый раз, когда влезаешь в очередной мордобой.

– Но, отец, я…

– Молчи! Мухи не входят в закрытый рот! Смотри за собой прежде всего! Каждый поступает согласно тому, какой имеет характер. Обуздай свои дурные, желчные привычки и не будешь совершать ошибок!

Кристиан слушал молча, покусывая губу.

– Ты дорог мне. Если бы ты умел держать себя в руках и не давать волю гневу, я бы сказал, что из тебя выйдет славный король. Почему ты вырос таким? Доброе семя, брошенное на благодатную почву, приносит добрые плоды. Ты же, как семя, залетевшее в заросли сорняка. Ответственность за твои поступки лежит на мне, Кристиан. Ведь получается, что мне не удалось научить тебя чему-то доброму и разумному. А ты будущий король.

– Простите меня, отец!

– Можешь идти, Кристиан.

Кристиан был моим первенцем, и всю нежность, всю материнскую любовь в начале его жизни я отдала ему сполна. Потом, лишенный возможности воспитываться в семье, быть рядом со мной, он выкинул меня из своего сердца, и на протяжении всей моей жизни наши отношения оставались довольно прохладными.

При каждом удобном случае я старалась разбудить в нем доброту и любовь к Богу. Откуда в нем столько дьявольской натуры, мне было непонятно. Если сложить характеры добродушного Якоба и дурного Кристиана, и поделить их пополам, то получилось бы два хороших сына. Но у каждого перевешивала одна сторона. Эти два антипода уравновешивали бы друг друга, если бы слышали один другого. Но одному было суждено править и казнить, другому – прощать и замаливать чужие грехи.

Необузданно своевольный нрав Кристиана, однако, не смягчился с годами – все должно было склоняться перед его волей. При встрече с затруднениями, которые нельзя было сломить сразу, Кристиан часто изменял свои планы; ему недоставало настойчивости и выдержки. Главной его целью была неограниченная власть, и он стремился к ней, не разбирая путей. Он был нашей главной надеждой, но только если обуздает свой бешеный нрав.

А что делал Кристиан? Ничего. Он продолжал идти на поводу у своего гнева, не желал усмирить свое честолюбие, которое мешало ему добиться настоящего успеха.

Якоб же радовал своим тихим и мягким характером. Он был рядом со мной на мессах и смотрел на меня глазами, полными счастья. В церкви он словно зачарованный слушал слово божье и затихал. Этот ребенок наполнял мое сердце тихой материнской радостью. А Кристиан приносил только боль и волнения.

Рождение мальчиков сделало Ханса счастливым. Это неоспоримо доказало его мужскую силу. Вопрос с престолонаследием был решен. Но я мечтала о дочери. У матери никого нет ближе дочери. Бог и здесь не обошел меня своей милостью: вскоре я снова была на сносях.

По сложившейся традиции мы переехали на лето в нашу любимую резиденцию в Нюборге. В ночь с 23 на 24 июня 1485 года я проснулась от сильных схваток, которые мучили меня уже больше суток. Схватки стали более явными и короткими по времени. Я хотела было встать, но рухнула на подушки от острой боли. Услышав мои стоны, спавшая рядом фрейлина Сесиль вскочила и, осветив свечой мое изнеможденное лицо, испуганно пролепетала:

– Ваше Величество, у Вас начались родовые схватки. Я посылаю за повитухой!

Повитуху не пришлось долго ждать. Осмотрев меня, она возгласила:

– Ваше Величество, Вы скоро родите. Можно готовиться. Но ребенок появится только через несколько часов…

Я лежала неподвижно. Очередная схватка вымотала меня до предела. Боль туманила разум. Сначала схватки происходили с промежутком в десять минут, потом участились и вскоре стали нестерпимыми. Я превратилась в комок боли и беззвучно шептала молитву Господу о спасении меня и ребенка. Время тянулось бесконечной лентой мучений.

Неожиданно отошли воды, и вся кровать стала мокрая, но ребенок не желал появляться. Казалось, что этому аду не будет конца. Луч утреннего солнца пробился в маленькое окно и вспыхнул огнем в моих волосах. Я подумала, что умираю. Палач с топором был сейчас милее бесконечной мучительной боли, что не отпускала меня.

Вдруг сквозь боль донесся голос повитухи:

– Потерпите еще немножко, Ваше Величество. Еще чуть-чуть…

Через секунду:

– Неправильное положение ребенка. Он не может сам развернуться.

Я застонала в очередном приступе. Тут же в рот влили ложку какого-то горького зелья, которое пришлось машинально проглотить.

Рука повитухи исчезла внутри меня, вызвав очередной болезненный стон. Женщина осторожно принялась разворачивать плод. Очень медленно, очень аккуратно, но мешала петля из пуповины на ножке. Пуповина тихонько поддалась…

Из моей груди вырвался душераздирающий крик, и на руки повитухе выскользнул ребенок. Небольшой… весь в слизи… но зато живой.

Я провела руками по опавшему животу и облегченно вздохнула. В поле зрения возникла фрейлина Сесиль, которая все время была рядом.

– Как Вы себя чувствуете?

– Уже хорошо. Вот только сил нет…

– Неудивительно – после таких тяжелых родов! Но, поверьте, оно того стоило! Ваше Величество, у Вас родилась маленькая принцесса!

– Значит, все-таки девочка? Покажите!

– Вот она!

Я приложила кроху к груди, и она начала ротиком искать сосок.

– Который час?

– Десять утра.

– Значит, дата ее рождения – двадцать четвертое июня тысяча четыреста восемьдесят пятого года. Надеюсь, Господь укроет ее своим покрывалом и дарует ей долгую жизнь.

После осмотра повитуха печально промолвила:

– Ваше Величество, возможно, Вы больше не сможете иметь детей.

Слышать это было невыносимо, но на все воля Господа: настало время служить Всевышнему чисто и преданно.

Летом наша королевская семья всегда переезжала на остров Фюн в Нюборгский замок, который мы обустроили по своему вкусу. Здесь родились наши сыновья и дарованная Господом дочь Елизавета Датская. Король и я часто гуляли по острову, наведываясь с небольшими визитами к местной знати. Везде нам были искренне рады. Я называла это место «улыбающийся остров».

И вот мне 23 года. Я жена, мать и королева. Моя размеренная жизнь приносит радость и счастье. С рождением дочери я совсем успокоилась и могла больше прежнего посвящать себя служению Господу.

С Фридрихом мы почти не виделись, но постоянно переписывались. Все свое время он проводил в общении с учеными умами и за чтением священных текстов, отличался редким знанием произведений древних писателей. Максимилиан I и все имперские князья относились с большим уважением к Фридриху, признавая его ученость и мудрость.

Фридрих шел по своему пути.

Часть II. Посланник судьбы

Глава 14. Фридрих и Кристина, 1484—1485 гг., 2019 г.

И я шла по своему пути. Сколько себя помню, всегда верила в Христа. Крещение – только первый шаг к Богу. Человек без Бога, что пушинка: куда ветер дунет, туда и летит. Мне же Господь послал замечательного духовника Нестера.

Под его любящим и строгим взором прошли мое детство и юность. Духовный отец имел необыкновенное доверие Богу и умел видеть лучшее в людях. Для наставника, посланного самим Господом, не существовало слов «не могу» и «невозможно». Нестер молился и действовал с надеждой на помощь Божию, которая приходила по его молитвам. В этом отражалась мудрость его души. Присутствие нашего духовного отца всех умиротворяло и настраивало на добрый лад без слов.

Нестер дал мне совет: «Научись следить за тем, что происходит внутри. Мы привыкли жить внешним, а нужно постараться войти в самого себя». Благодаря мудрому наставлению я поняла: какие бы страсти ни беспокоили, нужно уметь извлечь урок и стараться на следующий день быть внимательнее, постепенно привыкая сдерживать себя от злых и греховных дел. Я старалась следовать этому правилу всю свою жизнь. Чувство нравственной ответственности перед Богом за свой народ обязывало меня заниматься духовными делами.

На днях ко двору прибыл монах-проповедник из нищенствующего ордена францисканцев и рассказывал неслыханные вещи, творящиеся в монастырях Дании.

В Йоринге настоятельница женского монастыря сурово обращается с монахинями. Обычное для нее дело – набрасываться на монашек с кулаками, бить их ногами и морить голодом. Особо неугодных заковывает в кандалы на неделю или месяцы. При этом сама сожительствует с местным феодалом и даже прижила от него ребенка.

В другом месте священник приезжает в монастырь отслужить мессу, причастить монашек и заодно живет с аббатисой как муж и жена. Родившихся от плотского греха троих детишек подкинули монашкам, чтобы те с ними нянчились. Финансы монастыря находятся в плачевном состоянии – большая часть земель и богатств заложена. Аббатиса продает все припасы монастыря, а также постепенно распродает церковную утварь, медные и серебряные подсвечники, горшки, одежду и даже мебель. Монахини голодают и нуждаются в одежде. Самые легкомысленные платят собой за продукты крестьянам из ближайших деревень.

Недалеко от Ольборга13[1] в мужском монастыре на острове Ютландия аббат окромя того, что имеет ребенка от местной замужней дамы, еще проводит время в оргиях и пьяных пирушках, сожительствует с монахами, овладевает насильно девственницами и травит неугодных. Распутные монахи под нарочным попустительством главного греховодника затаскивают в свою постель местных девок и распивают с ними вино.

Через месяц я получила письмо от монаха-францисканца Лауридса Брандсена. Слава о нем, как обличителе скверны, как о борце за введение строгой дисциплины в монастырях, гремела на всю Данию: он уже много лет выступал за возвращение старых правил в датские монастыри.

Во время вечерней трапезы, улучив момент, я зачитала Хансу отрывок из письма: «…скажу теперь о безумных празднествах, где возносят adams arsenal14[1].

По правде говоря, не был я на них и не видел, но от тех, кто достоин доверия, немало наслышался о многих безобразиях, в которых принимали активное участие монахи и монахини.

Многие священнослужители и не посвященные в церковный сан имеют обыкновение входить в женские монастыри и предаваться с монашками разнузданнейшим пляскам и оргиям – и это днем и ночью. Монашки богохульствуют по недомыслию, молитву придумали: «Матерь Божья, зачатая без греха! Помоги мне согрешить без зачатия!» Молчу об остальном, чтобы не оскорбить благочестивую нашу королеву.

Только рассчитываю на нашу родительницу в этом сложном деле по очищению монастырей от гнусностей и возвращению к старым порядкам».

Король молча внимал, нервно постукивая костяшками пальцев по краю деревянного стола. Выслушав, он посмотрел на главного королевского казначея. Браге, присутствовавший за столом, закатил глаза и начал громко вздыхать. В его голове замелькали мысли, которые появлялись обрывками, тут же рвались, быстро проскакивали одна за другой, будто горох сыпался из дырявого мешка: «Расходы на наемников превысили больше половины дохода королевской казны за предыдущий год. Деньги нужны на личные расходы короля и содержание двора. Нужно иметь финансы на случай, если король будет взят в плен и за него потребуется платить выкуп. Еще монастыри…». Наконец в затуманенном вином мозгу, блеснула главная ускользающая мысль: «Грабят!!! Деньги ненасытным монахам подавай!» Победоносно посмотрев на королеву, казначей сосредоточился и со скрытой радостью выпалил:

– Ваше Величество, казна почти пуста, денег едва хватает на содержание войска, двора и провизию. Взять деньги на благотворительность неоткуда!

За столом воцарилась тишина. Стало слышно, как дождь еле плачет за окнами. Я бросила умоляющий взгляд на Ханса. Только он мог приказать скаредному сварливому казначею, чтобы тот выделил деньги. Король пристально посмотрел на меня так, словно до этого и не видел. В его взгляде была решимость, но на что, я не знала, оттого сердце отчаянно стучало. Тянулись долгие минуты ожидания. Браге перебирал пальцами край рукава и нервно морщил нос.

– Я и Ее Величество, королева Кристина, с сего дня берем под свое покровительство монашеский орден святого Франциска. Такова наша воля! – промолвил король густым низким голосом.

Браге оцепенел. Королевское решение твердо. Я облегченно вздохнула, слезы сами потекли из глаз, на этот раз от счастья.

– Вы забыли, Браге, – Ханс бросил властный взгляд на казначея, – мой отец, Кристиан I, не отказал в помощи Брандсену и всячески способствовал ему в этом богоугодном деле. Я продолжу помогать датским монастырям. В этом мое «тихое служение» Господу!

– «Монахи и куры сыты не бывают, – прошипел Браге, проклиная про себя королеву и чертова монаха.

Я благодарно улыбнулась Хансу, и его взгляд стал мягким и нежным, глаза засветились озорством. Впереди нас ждала ночь любви…

Наутро я написала письмо брату, где изложила все свои мысли по преобразованию монастырей в Дании. И вскоре получила его ответ: «Монашество, его идеалы остались теми же, что и прежде. Дух Божий действует в Церкви. Недостаток решимости жить по Евангельским заповедям и правилам святых отцов является камнем преткновения для монахов.

Люди приходят в монастырь из того круга, в котором они воспитывались и живут. Наставникам надо быть в какой-то степени милосердными самарянами. Всякая душа по природе христианка. В любые времена важно желание человека идти по пути Божьему, и Бог, видя это желание, помогает.

Мне известно о рвении монаха Брандсена, который, следуя французскому образцу, требует уважения к старым, строгим правилам в монастырях. Это Глашатай Божий, сестра. Советую Вам оказывать поддержку в его благочестивых начинаниях.

Дай Бог мне такого праведного человека, и я проведу обновление церкви в Германии!

Вы всегда в моих мыслях, сестра!

Безмерно Ваш Фридрих».

Получив финансовую поддержку короля и моральную поддержку брата, я взялась за восстановление старых правил в монастырях с помощью Брандсена. В моем представлении в идеальном монастыре братья и сестры, земные ангелы, должны неустанно славить Творца и упражняться в самодисциплине. В реальности этот идеал разбился о непреодолимые препятствия. Со всех сторон встречалось противодействие духовенства. Многие монахи говорили прямо: «Ничего не получится». Многие из братии не смирились с таким положением дел и старались не подпускать к себе назойливого монаха, рушащего их нечестивую жизнь. Уж слишком они привыкли к распущенности и вседозволенности.

О мужском монастыре близ Роскилле ходили странные слухи про аббата. Он создал безудержный, доходящий до приторности восторг вокруг себя. Говорил всем, что родился, как Христос в рождественскую ночь, может исцелять и творить чудеса. Про монастырь говорили, что, кроме пьянства и ереси, там процветало пышным цветом скотоложество.

По слухам, некоторые из прихожан отдавали в монастырь на воспитание своих непослушных детей. С ними настоятель проводил дни и ночи, причем иногда к блуду привлекались высокопоставленные гости, скрывающие свои лица. Со слов беглого монаха, через настоятеля монастыря прошли десятки мальчиков. Аббат встречался с детьми в кельях и даже водил их на скотный двор к козам.

Брандсен испросил у короля разрешения проверить этот мужской монастырь изнутри. Я решила, что это подходящий случай наведаться в женский монастырь, расположенный неподалеку от тех мест. Хотела узнать, как происходит жизнь внутри монастыря. Есть ли необходимость монахиням выходить за стены? Всего ли у них в достатке? Служат ли они на пользу наших душ?

Переодевшись в знатную даму, путешествующую как паломница, вместе с Брандсеном и фрейлиной Сесиль, мы отправились в Роскилле. Король выделил небольшой воинский отряд для нашего сопровождения по лесным дорогам, наводненным всякими злодеями. Я же уповала на святую молитву и волю Господа.

К полудню мы прибыли в город. Брандсен остановился на постоялом дворе, как странствующий паломник, послушать, что горожане говорят о монахах и нравах в близлежащих монастырях.

Я остановилась на ночлег в женском монастыре под видом богатой дворянки со своей якобы служанкой Сесиль. Я попросила самое тихое место в монастыре, чтобы никто не мешал молиться. За хорошую плату нам выделили две кельи: одну для меня – на третьем этаже, под крышей, с видом на монастырский огород; другую для Сесиль – на первом этаже, в проходном коридоре, рядом с другими монашками.

Настоятельница пригласила нас отужинать монастырской едой. Мы благосклонно приняли предложение. Из-за монашеской лености молитва перед вечерней трапезой была скомкана, словно ее вообще не было. За столом аббатиса, охочая до сплетен, щедро наливала монастырского вина себе, попутно подливала Сесиль, узнавая у нее последние новости королевского двора. Сесиль не могла устоять перед натиском аббатисы и для поддержания разговора выпила бокал кислющего вина, перекривившись на оба глаза.

Я лишь слегка пригубила и, сославшись на слабость здоровья, к вину больше не притронулась на удивление настоятельницы. Аббатиса похлеще сельского пахаря в праздничный день пила вино неразбавленным. Сказать, что пойло из монастырского погребка было отвратительным, – слукавить. На вкус вино напоминало подкрашенный уксус, перемешанный с морской водой и чем-то еще. «Воистину, характер винодела передается его напитку», – подумала я.

Отужинав отвратительным ячменным варевом с монастырским темным хлебом, мы, полуголодные, отправились спать пораньше. Что вино, что трапеза оказались убогими и паршивыми. Хорошо, что с собой я взяла лепешку белого хлеба, которую и разделила с Сесиль. Помолившись на ночь, она помогла мне раздеться, затем ушла в свою келью. Проворочавшись полночи, я еле заснула и плохо спала оставшуюся часть ночи: от непривычно жесткой лавки, покрытой тюфяком, заболела спина. Тюфяк, хоть и набили свежей соломой, сделали тощим, как раз для худого сна.

Утром Сесиль прибежала ко мне перепуганная и рассказала, что в полночь в ее келью ломился неизвестный и кричал мужским голосом: «Открывай, Марта, коли хочешь! Свеча горит, и у меня нутро все жжет от желания». Дубовая дверь сотрясалась и чуть не слетела с петель. Видно, греховодник перепутал в темноте кельи и требовал то, что привык получать в другом месте. Потом кто-то его завлек к себе со словами: «Да что ж это за несносное животное такое? Вечно путаешь двери!» Всю ночь пьяный грубый мужской смех из соседней кельи разносился по коридору. Похоже, он был не один, так как звучание голосов разнилось: то кто-то заходился слабым и неровным смехом, то в неподвижном ночном воздухе слышались громкие раскаты баса. Безумие продолжалось, пока бледно-серое небо не посветлело. К заутрене все стихло.

Настоятельница, изрядно опьяневшая после вечернего возлияния, всю ночь проспала мертвецким сном. Монашки, похоже, постоянно пользовались пьянством аббатисы и в такие ночи беспутствовали, пиршествуя срамно. Монахини были в основном из знатных семей, да и сама настоятельница принадлежала к старому датскому роду. Греховные мысли водятся и у крестьянки, и у дворянки. То, что они самовольно обрекли себя на заточение в монастыре, ничего не значило. От себя никуда не спрячешься. Вспомнилась поговорка Нестера: «В монастыре, что в омуте: сверху гладко, внутри гадко».

Одного дня мне хватило увидеть весь блуд и бесславие, творящиеся в стенах святой обители. Я не хотела привлекать внимание к себе, было достаточно того, что я увидела и услышала. Мое имя могло быть опорочено даже одной ночью, проведенной в этом прибежище дьявольских наваждений.

Наскоро собравшись, мы покинули пристанище греха, а монах Брандсен остался в городе для выяснения всех обстоятельств, наказания виновных и наведения порядка в монастырях.

Самый быстрый путь в Копенгаген проходил через старый лес. Опасным считался небольшой участок тропы шириной в одну повозку. Огромные деревья и валуны вдоль узкой дороги – отличное место для разбойничьей засады. Тропу в народе называли «Пронеси, Господи!» Зато, если проедешь, можно быстро добраться до Копенгагена. Дальше дорога широкая и ровная, с хорошим обзором.

Воинский отряд уже ждал нас на опушке леса, около города. Въехав на опасный участок дороги, половина королевского отряда поскакала вперед, проверяя безопасность пути. Как только они удалились из вида и смолкло цоканье копыт, на нас напали лиходеи, прятавшиеся за валунами. Завязалась кровавая битва, продолжавшаяся недолго. Перевес сил был на стороне негодяев: они хорошо подготовили засаду.

Сидя рядом с Сесиль, творя молитву и дрожа от страха, я вслушивалась в звон мечей и предсмертные крики. Вдруг чья-то грязная рожа заглянула в карету со стороны, где притулилась фрейлина. Сесиль тут же вскрикнула и упала в обморок.

Вскоре все стихло. Послышались шаги, кто-то распахнул дверь кареты настежь. Тощий разбойник, неожиданно одетый в дорогую вышитую на груди шелковую рубашку, из-под которой торчали простецкие штаны, грязно-серого цвета, заглянул в карету:

– Ого!.. Ваше Величество?! Простите, ради Бога, вашего верного и покорного слугу! – он сделал изящный поклон.

– Кто Вы?

– Неважно. Теперь не граф и не барон. Кличут меня Фицель. Видел несколько раз Вас издалека на службе в Копенгагенском соборе. Слухи о вашем благочестии полнят землю датскую.

Я с удивлением смотрела на внезапно просветлевшее лицо разбойника с манерами дворянина.

– Отходим! – раздался его зычный голос. – Святых не трогаем!

Я поняла, что спасло меня только божье Провидение. Если бы не этот странный главарь шайки, то я попала бы в плен к грабителям. Из всего королевского отряда в живых остались лишь двое, оба тяжелораненые. Кучера не тронули, так как он сразу залез на крышу кареты и лег ничком.

– Ваше Величество, разрешите сопровождать Вас до пределов Копенгагена? В этих лесах много зверья, кроме нас.

Я бессильно кивнула, и карета с полумертвым от страха кучером, тронулась вперед.

Когда мы вернулись в замок в ужасном состоянии и без сопровождения, Хансу немедленно доложили о посягательстве разбойников на жизнь королевы. Страшно перепугавшись, что мог лишиться любимой супруги, он строго запретил мне ездить по отдаленным монастырям.

Преступников не нашли, поскольку фрейлина была в обмороке и ничего не могла сказать о каких-нибудь их приметах, кучер забыл все от страха и стал придурковатым, а я не слишком хотела, чтобы поймали человека, который совершил странный, но все же благородный поступок. Я помолилась о Фицеле, чтобы тот встал на путь добра, не все в нем потеряно. Господь принимает покаяние, и да засияет свет в его душе, словно взошло пасхальное солнышко!

Слухи о злодеянии дошли до Фридриха. Он пришел в неописуемую ярость от возможных последствий и задумался об усилении моей охраны из состава личных рыцарей в его услужении.

Сквозь препятствия, творимые дьяволом, святое дело потихоньку двигалось. Брандсен нашел подтверждение слухам о настоятеле мужского монастыря и вершащихся там бесовских делах. Аббата казнили, его голову насадили на пику и с большим удовольствием водрузили на главной площади. Приор, главный помощник настоятеля, исчез, так что найти его не смогли.

Начав борьбу со скотоложеством, процветающим и в других мужских монастырях, Брандсен разослал письмо со следующим указанием: «В монастыре не только женского полу быть не должно, но также и скотов женского полу держать запрещено».

Поездки по монастырям из-за их невозможности я заменила неустанной молитвой обо всех заблудших душах и старалась не пропускать ни одной мессы. Каждый раз, когда не получалось пойти, расстраивалась так, что горькие слезы сами собой текли по щекам. По Дании расползались нелепые слухи, что разбойники отпустили меня, увидев нимб над моей головой. Скоро в народе меня называли «благочестивая королева Кристина».